Код „Красный”

Солнечный свет уже вовсю заливал комнату, когда Феликс осторожно приоткрыл глаза. Боль стала тупее, но никуда не ушла — глухая, ноющая, напоминающая о себе при каждом движении. Он лежал и слушал тишину чужой квартиры. Хёнджин спал на матрасе на полу, его дыхание было ровным и спокойным. В горле пересохло. Жажда в конце концов заставила Феликса медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подняться с кровати. Каждый шаг отзывался резкой болью внизу живота, заставляя его стискивать зубы. Он доплелся до кухни и нашел стаканы в шкафу. Его руки все еще дрожали — и от слабости, и от нервного перенапряжения. Он взял стакан, но пальцы вдруг предательски дернулись, будто их ударило током. Стакан выскользнул, упал на кафельный пол и разбился с оглушительным, по-утреннему громким звоном. Феликс застыл в оцепенении, глядя на осколки. В ушах зазвучал знакомый, ненавистный голос: «Вечно ты все ломаешь, неуклюжий идиот!» Из комнаты послышались быстрые шаги. Хёнджин, с растрепанными волосами и полный сна, выбежал на кухню, его лицо было искажено беспокойством. — Феликс?! Увидев его стоящим на коленях среди осколков, Хёнджин замер на секунду, а затем бросился к нему. Феликс инстинктивно сжался, его руки начали лихорадочно собирать острые осколки. — Прости! Прости, я не специально! Я сейчас все уберу... — его голос дрожал, в нем слышалась паника, ожидание гнева. Но гнева не последовало. Вместо этого Хёнджин опустился перед ним на колени, его движения были резкими от волнения.— Боже... твои ручки... — прошептал он, не глядя на стекло, а глядя только на его пораненные пальцы. Он осторожно, но твердо взял руки Феликса в свои и начал убирать осколки стекла обратно на пол, вытряхивая их из его ладоней. — Не трогай, поранишься еще сильнее, — его голос был мягким, но настойчивым. Затем он поднес его ладони к своим губам и начал целовать их — нежно, почти благоговейно, касаясь губами маленьких царапин, с которых проступали капельки крови. Феликс замер, не в силах пошевелиться, его глаза были широко раскрыты от шока. Он не понимал. Он ждал крика, упреков, а получил... это? — М... что ты делаешь? — выдавил он, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. Хёнджин ненадолго оторвался от его ладоней, его глаза были серьезными. — Мама всегда говорила, что если целовать там, где болит, то боль уходит, — он сказал это с такой простой, детской верой, что это прозвучало не как глупость, а как самая чистая правда. — Она так мои разбитые коленки всегда «лечила». Он снова вернулся к его ладоням, его губы были теплыми и мягкими. И странное дело — жгучее покалывание в царапинах и вправду начало отступать, сменяясь каким-то новым, незнакомым ощущением тепла, которое разливалось по всему его телу, достигая самых потаенных, заледеневших уголков его души. Это была не медицинская помощь. Это было нечто гораздо большее. Это было заклинание. Заклинание против жестокости, против боли, против того, что он «грязный» и «неуклюжий». Каждое прикосновение губ Хёнджина стирало одно из тех ядовитых слов, что годами вбивал в него Дохён. Феликс перестал пытаться понять. Он просто закрыл глаза, позволив теплым слезам течь свободно, и впервые за эту долгую ночь его тело начало по-настоящему расслабляться. Он не был обузой. Он не был проблемой. Для кого-то его разбитые ладони оказались драгоценностью, которую стоит целовать, чтобы исцелить. Хёнджин не останавливался, пока на ладонях Феликса не осталось ни единой сочащейся ранки. Он поднял взгляд и увидел тихие слезы, струящиеся по его щекам, но в них уже не было прежнего отчаяния. Это были слезы облегчения, очищения. — Всё, — прошептал Хёнджин, все еще держа его руки в своих. — Теперь не болит? Феликс мог только молча покачать головой, боясь, что голос предательски дрогнет и сорвется в новый рыдающий поток. Он снова кивнул, сильнее на этот раз. Хёнджин мягко улыбнулся и осторожно помог ему подняться на ноги, уводя с опасной территории, усеянной осколками. — Иди, садись. Я сейчас все быстро уберу и приготовлю тебе настоящий завтрак. Ты должен поесть. На этот раз Феликс не стал возражать. Он молча наблюдал, как Хёнджин ловко и быстро собирает осколки, затем моет пол. Каждое движение было наполнено заботой, а не раздражением. Это было так непривычно. Пока на сковороде зашипели яичница и сосиски, Хёнджин налил Феликсу свежий чай. — Держи. Осторожно, горячо. Феликс взял кружку обеими руками, чувствуя, как тепло проникает в его все еще холодные пальцы. Он сделал маленький глоток, и сладкий вкус чая разлился по всему телу, согревая изнутри. — Спасибо, — наконец прошептал он, ставя кружку на стол. — За все. Хёнджин лишь махнул рукой, переворачивая яичницу. — Пустяки. Но для Феликса это было не пустяком. Впервые за долгое время он чувствовал себя... в безопасности. Понемногу лед в его груди начинал таять, уступая место чему-то новому, чему-то теплому и живому. И он понимал, что эта теплая искра — лишь начало. Начало чего-то важного. Чего-то настоящего.