Эволюционным путём

Часть первая: О концепции Персонального Вознесения

      – Закажи! Я хочу это!       – Нет, не хочешь.       Итераторы, сверхмашины, биомеханические гениальные умы, обрабатывающие тысячи параллельных процессов в секунду, препираются из-за... доставки продуктов? Серьёзно? Надеясь не попасть под перекрёстный огонь, я искоса смотрю на них с нескрываемым изумлением: нет, спорить они могут, разумеется, о чём угодно, но за полгода работы я ещё не видел, чтобы Пэбблс хоть в чём-то отказывал Мунвотчер!       – Хочу-у-у!!! – хнычет Смотрящая на Луну, сжимая кулачки и потрясая ими в воздухе.       Пять Галек непрошибаем. Он прикрывает золотые глаза и с той же терпеливо-непреклонной, чуть монотонной интонацией повторяет:       – Не хочешь.       – Уа-а-а!!!       Кажется, ещё немного, и они, как дети, начнут перекидываться всяческой канцелярией с рабочего стола. Я обеспокоенно бросаю взгляд на НЗЗ, но мой начальник наблюдает за данной сценой с ленным умилением, подперев рукой щёку и облокотившись на спинку рабочего кресла Пэбблса.       – Оно острое, Селен, – мягко говорит он. – Ты не сможешь это есть.       – Ты посмотри на это!!! – возражает руководительница Научно-исследовательского Центра, тыча ему в лицо своим микро-ноутбуком, на экране которого изображён ланч из ближайшего фастфуда с рисом и птицей в остро-медовом соусе.       – М-м... – улыбается НЗЗ, – рад бы взглянуть, да не могу.       – Я что, его выключила?!? – старшая перепроверяет, включен ли экран. – Не, работает...       – Да. Но с такого расстояния я вижу только пиксели.       Меня неизменно поражает невозмутимость моего начальника. С первого дня, как я оказался к нему приписан, я окончательно убедился, что он не похож ни на одно живое существо, которое я когда-либо встречал: за всю мою сознательную жизнь, в течении которой мы знакомы, он ни разу не загрустил, не забеспокоился и не рассердился, хотя у нас не раз горели сроки подачи документов, случались непредвиденные ЧП и даже произошло маленькое наводнение, когда прорвало трубу с горячей водой. Но даже тогда он не изменил своей спокойной неспешности, методично и тщательно спасая из кипятка журналы, материалы и технику. Я бы так не смог, но я и не итератор.       – Давай я закажу это себе, – предлагает Пэбблс, – а ты у меня попробуешь?       – Но что же мне взять себе тогда?! – огорчается руководительница.       – Ну, помнишь, ты вчера что-то хотела?       – Я забыла...       Его супруги, надо сказать, меня поражают не меньше: и глава отдела статистических вычислений, Пэбблс, характер которого я бы назвал доброжелательно-враждебным (причём доброжелательным он был исключительно к Мунвотчер с НЗЗ и своим ненаглядным ящерицам, а враждебным – ко всем остальным), и руководительница нашего Научно-исследовательского Центра, Мунвотчер, которая упорно разводит дохнущих у неё нейронных рыбок и заботится обо всей лаборатории, но не в состоянии позаботиться о себе в самых банальных вещах.       – Может, я пойду? – тихонько прошу я, глядя на НЗЗ, как школьник, которого слишком долго удерживают в учительской с классным журналом.       – А разве ты не должен сделать заказ на всех? – он кивает на листочек у меня в руках.       – А, точно...       Обычно мы все едим в столовой или готовим из продуктов, которые можно попросить в кухне, но сегодня с самого начала рабочего дня весь этаж почему-то сходит с ума. Уже десять утра, но никто не работает: начальники обсуждают доставку, а остальные сотрудники пишут в рабочий чат, что бы они хотели поесть на обед. Что тут вообще происходит?!       Чтобы вы не сходили с ума вместе со мной, я просто вынужден закрыть глаза, выдохнуть и основательно объясниться. Так вот, меня зовут Роттен Хантер, и мы находимся на Научно-исследовательском Центре океанологии. Мы занимаемся исследованием морской флоры и фауны, берём экологические пробы и изучаем местную экосистему, чтобы найти решение для некой Задачи мирового значения (она засекречена, и данных, увы, у меня нет).       Я работаю на седьмом этаже из десяти «общедоступных». В нашем отделе производится вся аналитика, проводятся статистические расчёты и делаются прогнозы на ближайшее будущее – в том числе, кстати, к нам прикреплён отдел Метеорологии, который сообщает нам актуальную погоду, что очень важно для подводных исследований. Я и сам, если честно, хотел быть исследователем: работать на втором этаже, спускаться на дно в батискафе, брать пробы воды, ловить образцы морских животных... Но мне с моим здоровьем этого не позволили, а взглянув на трудовую книжку, узнали, что я работал учителем математики в школе, и немедленно определили на седьмой этаж в ассистенты к НЗЗ.       НЗЗ (Нет Значимых Забот) – он же «Нэд Заккельбери (Зак) Заббот», по крайней мере, так гласит его бейджик, – химик. Его отдел занимается всё теми же пробами воды, но с точки зрения вычислений. Как начальник, он очень приятный, хотя для того, чтобы убедиться в этом, нужно застать его на рабочем месте, а этого, как правило, не бывает, буквально, НИКОГДА, да и работать с ним комфортно (когда выдаётся возможность поработать с ним, а не под дверью пустого кабинета, от которого у меня до сих пор нет ключей). Ну, хотя бы характерами мы сходимся: я тоже люблю, когда всё сделано без спешки и на совесть. Удивляет, разве что, как при таком лениво-гедонистическом образе жизни он умудряется оставаться тощим как жердь... Учитывая всё вышесказанное и то, что мой дрон гражданина относится к его городу, мы с ним очень ладим – настолько, что перешли на «ты» ещё давным-давно, когда мне было лет пять, если не меньше. Вообще не помню, чтобы я обращался к нему на «вы», если честно, но он говорит, что это было тогда.       НЗЗ дружит со всем этажом и меня, как своего ассистента, таскает за собой всюду. Благодаря ему я немного знаю остальных ассистентов – коллег по несчастью, так сказать, – симпатичного, но строгого Раффлза Ривулета, усердно работающего на Селену Мунвотчер (Смотрящая на Луну), замкнутую одноглазую бывшую военную Тиффани Артифицер, которая умудрилась поладить с Фридрихом Пэбблсом (Пять Галек), и несчастного и дёрганного Спенсера Мейстера, который, как и я с НЗЗ, всюду ходит за начальником метеорологического отдела, Септимусом Рэдсаном (Семь Красных Солнц). Близко я ни с кем из них не общаюсь, но и необходимости в этом не вижу: я здесь, чтобы работать, а не развлекаться, несмотря на нытьё НЗЗ о том, что у меня совсем нет друзей. Извини, Нэд, если ты социальная гирлянда, то это не значит, что все вокруг такие же лампочки. Во мне вот вольфрамовая нитка уже давно перегорела.       Впрочем, не считая безумной беготни по этажам за НЗЗ, как правило, у нас спокойно и тихо. Так с чего же теперь все рехнулись?       В руках у меня листочек с выписанными на него блюдами, которые запросили сотрудники из химического отдела. НЗЗ настоял на том, чтобы я обошёл всех лично, хотя у нас тоже есть чат – мне даже страшно представить, что было бы, если бы на моём месте оказался какой-нибудь социофоб... Всё-таки, иногда Нэд раздражает.       – Простите, – глядя на то, как Пэбблс дерётся с Мунвотчер за компьютерную мышку, я, всё же, решаюсь подать голос, – а что вообще происходит?       – Прямо сейчас?.. – НЗЗ мечтательно вздыхает. – Где-то далеко-далеко, на Солнце понемногу сгорает гелий, а в других галактиках зажигаются новые звёзды и гаснут, обращаясь в чёрные дыры, старые...       – Я не о том, – я хмуро смотрю на начальника. – Почему мы не работаем, а выбираем еду?       – А!.. Честно говоря, я сразу понял, что ты имеешь в виду. Просто стало любопытно, как быстро ты... – НЗЗ щёлкает пальцами, пытаясь подобрать слово.       – Взбешусь, да?       – Да! – он улыбается как довольный своей выходкой мальчишка. – Так что, на тебе уже можно готовить яичницу или ещё чуть-чуть тебя помурыжить?       – Не надейся, Нэд, я работал с детьми – у меня железобетонная выдержка, – ухмыляюсь в ответ я.       – Уа-а-а... Какой ты скучный! – начальник закатывает глаза. – Сразу видно, что выдержка железобетонная, а голова забетонированная – ничегошеньки нового туда не лезет.       Обидно. Вообще-то я легко учусь новому: у меня тридцать восемь сертификатов с оконченных курсов, и, если всё надоест, я всегда могу податься в строители, фермеры или даже водопроводчики!       Видя мои поджатые губы, НЗЗ тихо и тепло вздыхает:       – Ну не делай такое лицо, это слишком печально! А у нас, вообще-то, праздник. Что ты хочешь на праздник, Ротти?       Я растерянно открываю рот. Праздник? Почему меня не предупредили? Я сразу же вспоминаю школу, все эти обязательные праздники, эту бесконечную суету в актовом зале, противодождевые мероприятия, чтобы всё не сорвалось в последний момент... О таком нужно говорить заранее, чтобы все подготовились, а то на мне даже рубашка не глажена! Куда это годится?       – Какой праздник? – спрашиваю я, поджимая губы ещё больше. – Мне никто ничего не говорил...       – Я вешал объявление на доску! – возражает НЗЗ. – В комнате отдыха висит. Пробковая!       Здорово он это придумал, конечно... Я в комнату отдыха не хожу – мне и в своей комнате прекрасно отдыхается, а на работе я работаю, и он это отлично знает!       – Кхе-кхе, – Пэбблс переводит на меня хмурый взгляд, отдавая мышку радостно вцепившейся в компьютер Мунвотчер, – Нэд, ты не сказал ему лично?.. Он же твой асистент, в конце концов, а не телепат!       – Хороший ассистент должен быть капельку телепатом! – возражает НЗЗ.       – А хороший начальник должен иметь совесть сообщить о таких вещах ассистенту, если знает, что у того проблемы с тем, чтобы вписаться в коллектив! – поднимает аккуратный пальчик руководительница.       – Именно, – кивает Пэбблс. – А что до праздника... Это фестиваль. Будут, как всегда, запускать воздушных змеев.       – Угу-угу-угу! – радостно кивает Мунвотчер.       – Да-да, Селена их любит, – улыбается НЗЗ. – Ни одного не пропускает!       – Ага, – хмыкает Пэбблс. – Постоянно фотографирую их для неё... Лунь, у тебя уже, наверное, коллекция из фотокарточек собралась?       – Угу! – женщина радостно улыбается. – Обожаю праздники!       Звучит мило. Я помню все эти фестивали – для тех, кто живёт там, в глубине континента, это красивое напоминание, что небо может приносить счастье, солнце и жизнь, а не только истребляющие почву кислотные дожди. В детстве у меня даже был свой воздушный змей, очень яркий и сложный, похожий на птицу с церемониальной маской, но я отдал его племянникам, когда стал старше. Здесь, в нашем Исследовательском Центре, я за все шесть месяцев работы ни разу не столкнулся с праздниками (не считая локальных дней рождений, от приглашения на которые я успешно уворачивался), так что успел позабыть об их существовании.       – Здорово, – улыбаюсь я. – А что можно заказать?       – Да что угодно! – Нэд жестом приглашает меня к монитору, и я подхожу ближе.       На экране изображено меню плохо знакомой мне кафешки, открытое на десертах. Не люблю сладкое. Пэбблс отбирает мышь у Мунвотчер и отдаёт мне – я быстро пробегаюсь по другим вкладкам: выбор тут неплохой, есть даже салат из этих маленьких голубеньких одуванчиков, у которых привкус фруктовой зубной пасты... Немного повозившись (всё-таки неловко выбирать себе еду под пристальными взглядами трёх пар глаз), я выбираю себе комбо из двух бургеров с котлетами из речной саламандры (не люблю жирное мясо, но в столовой из подходящего мне только рептилии и рыба), и три ролла со стервятником. Надеюсь, это не будет просто сухая грудинка с парой капель соуса – один такой ролл я купил себе после выписки из больницы и был невероятно разочарован.       – Ну и жрать же ты здоров! – восхищается начальник.       – Молодец, хоть чем-то себя радуешь! – показывает мне большой палец Мунвотчер. – А то всё «мне ничего не надо», «мне ничего не интересно»...       Я смущаюсь. Люблю я покушать, люблю... Даже Пэбблс одобрительно хмыкает, чуть улыбаясь уголком губ. Неловко даже.       – Значит, праздновать будем в обеденный перерыв? – спрашиваю я, чтобы немного остудить горящие уши.       – Агась! – кивает НЗЗ. – Вообще-то день всё равно считается рабочим, но мы тут негласненько разрешаем всем развлекаться. Только не слишком громко, а то Рэдсан придёт и будет возмущаться, что мы ничего не делаем – вот уж кто любой праздник готов провести в поте лица... зануда.       – Благодаря этому «зануде», у нас уже пятидесятый год никто не тонет, – напоминает Пэбблс.       – Это славно, но отдыхать тоже нужно уметь! Иначе однажды некому станет прогнозы прогнозировать.       Есть в словах нашего главного лентяя доля мудрости. Я киваю, отдаю список и уже разворачиваюсь к двери, когда меня окликает НЗЗ:       – Хантер, а ты куда, собственно, пошёл?       – Ну, раз можно отдыхать, я хочу убрать вчерашние документы в шкаф и пойти выпить кофе, – говорю я. – А потом, может, перепечатаю записи из блокнота в таблицу...       – Есть дело поинтереснее!       Не нравится мне, когда в синих-синих, как коконы, глазах НЗЗ загораются огоньки. Сразу кажется, что оттуда вот-вот полезут маленькие вредные жучки...       – Слыхал про Добродеда? Ну, того, который приносит послушным детям подарки?..       – Э-э... – я пока не понимаю, куда он клонит, но то, что он в принципе начинает куда-то клонить, мне не нравится. – Я лучше кофе...       – Как насчёт того, чтобы принести всем праздник, а? – Нэд сияет, и я беспомощно замираю. – Сгоняй на материк за вкусняшками?       Он говорит это вот так запросто, будто предлагает спуститься на четвёртый этаж за холодным чаем из автомата! Я умоляюще смотрю на Пять Галек и Смотрящую на Луну, ища у них хоть какой-то поддержки, но те принимают безумство любимого муженька как должное.       – Отличная идея! – довольно кивает Пэбблс. – Не придётся дёргать Артифицер. Она попросила отгул, чтобы успеть закончить змея для детей.       – Верно! – радуется Мунвотчер. – Раффлз просил больше не отправлять его одного, а тут такая компания! Уверена, они поладят!       Уверен, что нет! Я видел Ривулета несколько раз и, честно говоря, он произвёл на меня впечатление вечно занятого и довольно неприветливого человека. Каждый раз он куда-то нёсся с огромными жёсткими дисками на несколько сот терабайт, и пару раз налетал на меня, не извиняясь. Почему именно я должен отправляться с ним?       – Но ведь... э-э... Разве Ривулет не ваш ассистент? В смысле... я думал, есть кто-то, кто плавает на катере на материк... – я чувствую себя фонарной мышью, которая безуспешно уворачивается от шестовика.       – Всё так, – кивает Мунвотчер. – Но как раз сегодня он сломал ногу и совсем-совсем не может этого сделать. Какая жалость, правда?       Действительно, жалость. Я пытаюсь припомнить других сотрудников.       – А... скажем, Сайнт не может этого сделать?.. Он же из вашего отдела, ему наверняка будет проще с Ривулетом, они, скорее всего, знакомы...       – Он и сломал ногу, – жмёт плечами Пэбблс. Приплыли...       – А кто-нибудь ещё?.. – не теряю надежды я.       – А кто? – любопытствует руководительница.       – Смотри, – Нэд улыбается мне той самой улыбкой, которая означает: «Сейчас, милый друг, я тебе подробно объясню, что ты должен сделать, и почему у тебя нет выбора», – Урман уже отпросился, чтобы приготовить торт, Артифицер взяла отгул, Сайнт сломал ногу, Мейстер пашет на нашего Неутомимца, а Софантиэль... Короче говоря, мы можем доверить это только тебе!       Кто такой Софантиэль и какие у него причины не отправляться на материк?.. Ладно, этого мне, кажется, никто не объяснит. Да и, честно говоря, даже знать не хочу. Не уверен, что переварю эту информацию, так что вынужденно киваю.       – Хорошо...       – Бесподобно! – радуется начальник. – В таком случае, список вам сейчас пришлём. Селена, милая, выбирай скорее, что возьмёшь и позови Раффи!       Женщина, надув щёки, принимается рыться в микро-ноутбуке. Наконец, она что-то показывает Пэбблсу, и тот, кивнув, быстро щёлкает клавиатурой.       – Всё в чате, – сообщает мне он. – Скопируй в заметки на случай проблем с сетью.       На материке с сетью и правда бывает туго: вышки работают только по определённым часам, чтобы регулировать работу систем городского жизнеобеспечения, а маленькие локальные сети, которые можно использовать для личных переписок и передачи информации больше похожи на старинные радиостанции, и официальных среди них не больше пары сотен на мир. Зато частных и порой не слишком честных – хоть отбавляй. К счастью, у научных центров свои локальные сети и при том хорошо защищённые, так что утечка данных практически невозможна.       Я послушно копирую информацию, пока Мунвотчер вызывает по внутренней связи Ривулета. Тот является в кабинет так стремительно, будто дожидался под дверью.       – Госпожа? – вежливо склонившись перед руководительницей и быстро выпрямив спину, здоровается он.       – Надо слетать в город, – объясняет задачу женщина. – Вот с ним.       Она указывает на меня, и Ривулет поворачивает голову. Глаза у него огромные, чуточку бездонные, как океанские глубины... и такие же холодные.       – Вот с ним? – повторяет он, окидывая меня взглядом, от которого меня окатывает ледяной водой.       – С ним, – подмигивает Мунвотчер.       Та-а-ак! Чего это она подмигивает?! Я взволнованно оглядываюсь на НЗЗ, но тот только машет мне: пока-пока, мол. Пэбблс смотрит в потолок, давя усмешку... Что эти трое задумали?!? И почему мы полетим, а не поплывём на катере?       – Идём, – строгим и невероятно официальным тоном говорит Ривулет, и я покорно плетусь за ним.       У лифта, стоя рядом с ассистентом руководительницы и чувствуя, как неловкость сдавливает мне горло, чтобы не дышать слишком громко в гнетущей тишине, я, наконец, подаю голос:       – Она сказала... э-э... «слетать»?       – Слетать, – кивает Ривулет. – На самолёте.       Он снова замолкает: подведённые чёрной помадой губы у него плотно сжаты, острый нос чуточку вздёрнут, а сам он имеет вид донельзя ухоженный и собранный – симпатичный и серьёзный молодой человек с небесно-голубыми волосами, если не заглядывать в глаза-проруби...       – Ты когда-нибудь летал? – не зная, с чего бы начать никак не клеящийся разговор, спрашиваю я.       Зря я это спросил. Ривулет, неотрывно смотрящий на табло над дверями лифта, на котором мигают символы этажей, распахивает свои глаза ещё шире и, поперхнувшись, оборачивается на меня, возмущённо краснея.       – Я?! – сипит, как спущенная шина, он. – Разумеется! Ты б ещё спросил, умеют ли левиафаны плавать! Ха! «Ты когда-нибудь летал?»! Нет, вы подумайте...       Вид у него делается донельзя оскорблённый, а «проруби» обращаются в «вечную мерзлоту». Ужас какой!       – Прости! Я не это имел в виду! – спешу исправить недопонимание я. – Не в принципе, а за продуктами...       – Летал, конечно! – молодой человек презрительно фыркает. – Поэтому и попросил хоть кого-то дать мне с собой! А то я ко второму часу в кабине совершенно забываю, чего от меня хотели и хожу по магазинам как пристукнутый... Отвратительно!       – В кабине?..       В этот момент двери лифта открываются, и мы входим внутрь. Это, к моему сожалению, не грузовой лифт, рассчитанный на десяток человек, а тот, что поменьше, и, к тому же, уже немного забитый работниками с других этажей, так что мы оказываемся плотно прижаты друг к другу. Ривулет капельку ниже меня, хотя куда у́же в плечах и груди, и не сутулится, в отличие от меня, так что мы с ним оказываемся, примерно, вровень друг с другом. Я чувствую слабый запах порядком выветрившегося одеколона – что-то с морскими нотками, немного щекочущее нос, – и сильный запах шампуня, из-за которого волосы Ривулета пахнут, как пруд с лильками поздним вечером.       У нас во внутреннем дворе школы был такой пруд, и я частенько приходил туда в конце рабочего дня. Зимой, когда темнело быстрее, я наблюдал за тем, как они потихоньку начинают светиться, привлекая к себе насекомых. Мой знакомый учитель биологии шутил, что этому они научились у фонарных столбов... Я медленно погружаюсь в уютные воспоминания, как в плед, но в этот момент кто-то, выходя на нужном ему этаже, подталкивает меня в спину, и я врезаюсь в Ривулета.       – Ах!..       Он отшатывается, гневно глядя на меня, и из-за его спины раздаётся ещё одно «ах!»: тихое и едва слышное, будто отзвук его голоса, который выжидал паузу слишком долго и теперь, растеряв всю силу, запоздало вторит, будто эхо. Молодой человек резко оборачивается.       – Хм?.. А, это ты! Прости, пожалуйста. Больно?       Весь гнев куда-то испаряется, и голос Ривулета звучит очень мягко. Вот уж не подумал бы, что он может с кем-то так ласково говорить! Из-за его спины неуверенно выглядывает невысокий юноша. Глаза у него огромные, испуганные, вытаращенные... Я его никогда не видел – может, новенький? Юноша смотрит сначала на Ривулета, а затем на меня, поспешно одёргивая разноцветный свитер и поправляя чёлку неописуемого цвета. Что за пёстрое чудо?       – Ах... – вздыхает он, и мгновенно испаряется, выскочив на следующем этаже в тот момент, когда открываются двери. Быстрый парень!       – Я нечаянно, – извиняюсь я. – Ну, толкнул...       – Ерунда, – отмахивается Ривулет, и в его голосе снова появляются серьёзные прохладные нотки. – Бывает.       Мы выходим на минус третьем. Здесь я ещё не был: первые четыре нижних этажа отведены под парковку, но мне, живущему в общежитии при Центре, личный транспорт ни к чему. Куда мне тут ездить? Все родственники на материке. Помнится, на минус десятый я ездил, чтобы передать документы в «морг»: мне запомнился приглушённый синий свет, холодильные камеры, заполненные образцами флоры и фауны, какие-то бесконечные столы, накрытые простынями, как в больницах, и голос какого-то сотрудника, просящего коллегу съездить на минус тридцать восьмой за кофе. Ума не приложу, насколько глубок наш научно-исследовательский корпус, но НЗЗ то ли шутил, то ли не шутил ещё про какие-то «боковые» этажи. Знать бы, что это...       Минус третий этаж считается подземным только условно: здесь просто ангар, выходящий на улицу, к взлётным полосам. Я покорно следую за Ривулетом, который уверенно шагает вперёд. Настроение у него, как будто, улучшилось, и вся его пружинящая походка выражает нетерпение и предвкушение.       – Вот он, кончелыга!       Мы подходим к крохотному грузовому самолёту, и Ривулет, вмиг растеряв всю серьёзность, кидается к нему, как к другу, радостно хлопая ладонью по металлическому боку.       – Паршивец! – улыбается он во все тридцать два аккуратненьких зуба. Сразу видно, кому тут платят зарплату в двойном окладе... – Ну? Как тебе? А?       По мне так грузовые самолёты все немного уродские: с тупеньким «рыльцем» и пузатым «брюшком» они похожи на раскормленных фонарных мышей (только, конечно, куда крупнее) и на вымерших сусов* [Имеется в виду конкретно Sus domesticus]. Но я не хочу обижать Ривулета.       – Я не разбираюсь в самолётах, – уклончиво говорю я.       – Жаль... – он снова хлопает по обшивке. – Это, собственно и не самолёт вовсе. Так, ика из мусорного бака. Терплю его шестой год уж...       – О, – только и нахожусь, что сказать я. Интересно, где он видел ик в мусорных баках? Они же жуть какие трусливые и к городам не приближаются. Кто сунул в мусор бедное животное?!       – Я же раньше на нормальных летал, – с нахлынувшим вдохновением вдруг заявляет молодой человек. – На пассажирских. Уважаемым пилотом был, между прочим! Даже маска была! Ну, это пока на материке жил... Наградили, когда из «штопора» в Ливень вышел. Э-эх... Всё для госпожи Луны бросил! Всё!       Я замираю. Маска? Это ж какой у него статус был?.. У нас в школе даже директор маски не носил, хотя входил в городское управление! Меня это так поражает, что я едва не упускаю тот факт, что он был пилотом. С ума сойти! Это тяжёлая профессия – трудно поверить, что такой холёный красавчик мог бы выбрать настолько сложный, хоть и благородный, труд. Но Ривулет на этом не унимается.       – И дом был! Отдельный, за чертой облаков! А потом госпожу встретил... и пропал. Так за ней и ходил, выясняя, где она работает. Я же не знал ни сколько ей лет, ни что она не с материка, ни... – он тяжело вздыхает, и его приподнятое настроение куда-то улетучивается. – Ни что она не человек. Но я ни о чём не жалею! Да и... люблю я это, работать и продукты возить помогать. Залезай давай!       Я прохожу внутрь маленького салона. Здесь опрятно, хотя и места на шестерых, не больше, и пахнет моющим средством, как в лифте по утрам. Ривулет выглядывает из-за шторки, прикрывающей кабину пилота.       – Ты это... – он мнёт в пальцах ткань шторки в голубенький цветочек. – В кабине летал когда-нибудь?..       – Нет?.. – неуверенно говорю я, хотя я однозначно не был в кабине, да и в самолёте летал один разочек – жуть как боюсь их, если честно.       – Тогда проходи.       Я робко прохожу внутрь. Приборная панель здесь такая навороченная, будто это не самолёт, а, по меньшей мере, космический шаттл. Ривулет гостеприимно показывает мне на кресло второго пилота, и я, сев, поспешно пристёгиваюсь.       – О, тебе, в отличие от Тиф, не надо напоминать, – улыбается он. – Хорошо.       Он садится рядом, пристёгивая ремень и принимается набирать какой-то код на клавиатуре. Я никогда не видел ничего подобного, так что смотрю, затаив дыхание, как он нажимает кнопки, щёлкает рычажками и запрашивает разрешения на взлёт. Из рации доносится голос, но я не могу разобрать ни слова, кроме одного, которое заставляет меня поёжиться. «Дождь».         – Спасибо, вас понял! – Ривулет выключает кнопку микрофона. – Повезло нам!       – Повезло? – переспрашиваю я.       – Ага! В дождь полетим.       Не назвал бы это везением, но молодой человек снова выглядит воодушевлённым и жмёт какую-то педаль... Самолёт трогается с места, и едет к взлётной полосе. Я впиваюсь в подлокотники ногтями, что есть силы.       – Рано, – улыбается коллега.       Никакое не рано! Я уже знаю, как это будет – сперва поедем потихоньку, а потом ка-а-ак ускоримся! Я уже говорил, что боюсь самолётов? Так вот, я боюсь «самолётов», а не «летать». Самолёт, едущий по земле, пугает меня не меньше!       И, как я и думал, самолёт, развернувшись и проехав, для приличия, со скоростью такси, застрявшего в пробке, несколько метров, внезапно срывается с места. Прибрежные скалы, Главный Корпус и хозяйственные постройки проносятся мимо, убегая прочь, но это только полбеды: через лобовое стекло на меня с огромной скоростью несётся горизонт, и я не могу ни шевельнуться, ни зажмуриться – только, опешив, смотреть на это, как маленький зверёк, таращащийся на пикирующего на него стервятника...       Впереди ещё и забор, ограничивающий взлётную полосу, и мне кажется, что мы едем слишком долго и непременно в него врежемся на взлёте, но Ривулет тянет штурвал на себя, и нас подбрасывает вверх.       А-а-а!!! Я кричу в себя, потому что во вне не могу издать ни звука – мы взлетаем резко, почти вертикально, и что-то я не припоминаю, чтобы, когда я летал сам, было так же... Уши закладывает, но я от страха не могу никак сглотнуть, чтобы мне полегчало, так что становится почти больно. Только теперь я зажмуриваюсь...       – Эй, Хантер! Хантер?          Я открываю глаза, в надежде, что всё это уже кончилось, но мы по-прежнему несёмся на чудовищной скорости к облакам. Ривулет протягивает мне голубую конфетку в обёртке.       – Возьми, полегчает! – советует он, когда я негнущимися пальцами забираю карамельку, и сам суёт за щеку такую же.       Кое-как развернув фантик, я закидываю её в рот. Ого! Ледяная ваниль? Давным-давно пробовал такую газировку, но она уже вышла из продажи. Вкус немного успокаивает, да и ноющие уши, наконец, отпускает, и я, осознав всю «эксклюзивность» момента, запоздало пытаюсь хоть чуточку насладиться открывшимся мне видом.       Земля и фиолетовый океан остаются далеко внизу: их ещё немного видно в окно, а голографическое изображение на приборной панели показывает, что мы прилично поднялись над поверхностью. Передо мной же расстилается другой океан – океан чёрных клубящихся туч, готовых вот-вот разразиться дождём.       Самолёт поднимается выше, и мы ныряем прямо в них. Здесь ничего не видно, как в тумане, и я бросаю взгляд на Ривулета. Тот улыбается, как могла бы улыбаться пойманная птица, которую выпускают из клетки, и которая, распахнув затёкшие крылья, рвётся теперь в родную стихию изо всех сил. Глаза блестят, а пальцы крепко держат штурвал – и почему-то этот жест внушает мне доверие. Я позволяю себе моргнуть, а когда снова открываю глаза, вокруг уже нет облаков – только голубое небо.       – Добрались...       Это вырывается у меня невольно, но молодой человек кивает:       – Да. Хотя лететь ещё минут сорок. Но сейчас будет полегче. Хочешь чаю?       Немного поколдовав над приборной панелью, он включает автопилот и щёлкает кнопкой чайника. Кабина наполняется уютным жужжанием и запахом горячей заварки.       – Одуванчиковый персик? – удивляюсь я, узнав запах. Чай из него не редкость, и даже странно, что такой щёголь, как Ривулет пьёт именно его – за полгода, что я здесь, я уже понял, что он любит хорошие дорогие вещи.       – Ну, я как-то увидел, что ты его пьёшь, вот и взял себе попробовать... Не важно, – он вынимает из ящичка с откидной крышкой пару кружек и протягивает мне оранжевую, похожую на банку, с крышечкой. – Это кружка Тиф, но, думаю, она не будет против.       – Спасибо.       Он наливает нам чаю, и я, принимаюсь его понемножечку пить. Он оказывается не таким горячим, как кажется. Я прикрываю глаза.       – Приятно, да? – внезапно ласково спрашивает Ривулет. – На высоте вода закипает раньше, так что меньше обжигает. Когда летали с госпожой Луной, она была так удивлена! Обожаю её удивлять...       – Ты, кстати, упомянул что-то про возраст, – вспоминаю я. – Сколько ей? Больше пятисот ей, как будто, и не дашь?       – Точно не знаю, но она одна из первых – молодой человек делает большой глоток и долго молчит, глядя на стелящиеся под нами облака. – Это ведь итератор старого образца. Она говорит, что это из-за неё стало известно, что у них вообще могут быть личности...       Я удивлённо моргаю. Как же им не быть? Итераторы – те же люди, только биомеханические, так что логично, что у них есть личность. В конце концов, будь они просто машинами, их бы не назначали на руководящие должности! Людьми, как говорится, должны руководить люди, а не техника.       – В этом кто-то сомневался? – наконец, спрашиваю я.       – До БТР было дело, да, – кивает Ривулет.       – До бронетранспортёров?..       – Да нет же! До Большой технической революции! – мгновенно вскипает, как чай, коллега. – Откуда ты вообще эти бронетранспортёры взял?!       – Не важно. Техническая революция... Это когда люди повально ломали вышки связи и «убивали» андроидов?       – Андроиды были тупиковой ветвью развития! – с видом ценителя старинного искусственного интеллекта, заявляет Ривулет. – Итераторы стали новой ступенькой в развитии человеческого социума...       – Это тебе «госпожа Луна» так сказала?       Щёки коллеги розовеют.       – Да когда бы она так говорила? Ей жаль их, андроидов, хотя они даже не живые, только псевдоразумные. Это мне господин Пэбблс рассказывал.       – Ему-то откуда знать? Его модели лет двести!       Молодой человек сдержанно хмыкает в свой чай.       – Сто пятьдесят ему.       – Всего лишь?       – Ага.       – И чего они с Нэдом в нём нашли? – удивляюсь я.       Он жмёт плечами и досадливо цокает языком. Что ж, судя по всему, по крайней мере половина слухов с нашей работы правда – Ривулет очевидно влюблён в Мунвотчер. Другая половина слухов, правда, гласит, что они тайком встречаются и спят друг с другом, но не то чтобы я хоть когда-либо в это верил – что итератору, да ещё и такому древнему, до человека? А вот что она нашла в Пэбблсе, раз он так молод, я теперь понимаю ещё меньше. Хотя живут они, как говорит НЗЗ, душа в душу. Я ему верю – он живёт с ними.       – Я слышал, он был её ассистентом, – наконец, произносит, будто нехотя, Ривулет. – Ну, до меня... Только, пожалуйста, не отпускай глупых шуток как Тиф! Я стал ассистентом, потому что хотел с ней работать! Если бы я просто хотел быть поближе к госпоже Луне, я бы выбрал куда более простой путь.       – Я ничего и не говорю! – быстро поднимаю руки я.       – Вот и не говори... – он бросает взгляд на чашку у меня в руках. – Вкусно?       – Очень! Это мой любимый чай, – признательно киваю я.       – Я знаю! – в его фиолетовых, как океан, глазах вспыхивают, но тут же гаснут таинственные отблески подводных огней. – В смысле, видел, как ты его постоянно пьёшь... Эх-хе. Кхм.       Что-то в этом его «эх-хе» меня капельку смущает. Да и «кхм» звучит как-то уж очень припечатывающе. Я пытаюсь вспомнить, что пьёт Ривулет, но ничего в голову не приходит.       – А у тебя какой любимый? – вежливо интересуюсь я.       – Я люблю кофе госпожи Луны, – ярко краснеет он. – Она делает с маршмеллоу и специями! С острыми маршмеллоу...       – Это как? – любопытствую я.       – Это... неописуемо. Если желудок крепкий, попробуй как-нибудь. Только немного! А то Софантиэль после них брал больничный аж на семь циклов...       Да кто такой этот ваш Софантиэль? Второй раз уже о нём слышу. Я решаю не уточнять, глядя на мирно плывущие под нами облака. Отсюда они кажутся совсем нестрашными.       – Помню, когда только начинал работать, удивлялся, что никто не прячется от дождя... – я грустно улыбаюсь.       – На побережьях с этим всегда проще, – хмыкает Ривулет. – Но я понимаю, на самом деле.       – Разве?..       – Ну да. Наш детский дом был не слишком высоко – даже затапливало пару раз нижние этажи. Мы были маленькие и ловили кальмарокрадов, чтобы топить их в кислотных лужах, а старшие засыпали лужи гидрокарбонатом натрия и нас гоняли, чтобы мы не издевались над насекомыми. Стыдно вспоминать даже...         Он отводит взгляд, и на мгновение в его лице мелькает что-то невыразимо нежное и неуловимо хрупкое, как пластинка слюды.       – Ого... – удивляюсь я. – Никогда бы не подумал!       Честно говоря, такие люди, как Ривулет, кажутся мне слишком счастливыми: у них, как правило, есть деньги, связи и всё то, что им хочется – они вообще мастера удобно устраиваться. И, конечно, в моих глазах, у таких людей обязательно должна быть семья. Не такая, положим, любящая, как, скажем, моя, но точно обеспеченная и помогающая своему отпрыску подниматься выше и выше по карьерной лестнице... Так что я искренне удивлён. Хотя, если подумать как следует, ничего-то из того, что он хочет, у него нет: и самолёт какой-то всратенький, и любимая женщина итератор первого поколения, и даже всеобщие почёт и уважение променяны на беготню по этажам научного центра с какими-то отчётами...       – Правда? – удивляется Ривулет, убирая цветную, ярко-фиолетовую прядь с лица. – Я почему-то думал, что и ты детдомовский... В смысле, ты весь такой закрытый, неприветливый...       Это я -то неприветливый?! И кто мне это говорит? Мистер Убью-Взглядом-Семерых? Да я, в сравнении с ним, душка!       – Я просто скоро умру, – спокойно говорю я. – Вот и не хочу лишних каких-то связей заводить. Не люблю все эти сочувствующие взгляды, сразу начинаю жалеть окружающих, которых я настолько расстроил... А так, семья у меня очень заботливая и любящая. Терпеть их не могу.       Я усмехаюсь. Семью свою я обожаю, но их обожание сильнее, так что я предпочту укрыться от этого палящего солнца где-нибудь в тени. Ривулет задумчиво хмыкает.       – Вот как... Я своих родителей вообще не знаю. Вопреки слухам, госпожа Луна мне, скорее, как мама.       – Правда?.. – недоверчиво уточняю я.       – Ну... процентов на сорок, – краснеет он.       – Не мало! – я ободряюще улыбаюсь.       Ривулет крутит в руках чашку, задумчиво глядя на пятнышко света, которое он заставляет бегать по ободку.       – А ты... правда умрёшь? – негромко спрашивает он, не отрывая глаз от ободка. – Я немного слышал от НЗЗ об этом... Совсем нельзя вылечить?       Не люблю такие разговоры. Но в этот раз хоть без сочувственного взгляда обошлись.       – Процентов восемьдесят, что да.       – Значит у тебя есть целых двадцать процентов! – молодой человек поворачивает голову, и в фиолетовых глазах вспыхивает гнев, поднявшийся с океанических глубин. – Так какого ты закрываешься ото всех и не цепляешься за жизнь?!       – Да смысл?..       – Смысл?!?       Коллега улыбается. Зло, оскалив ровные зубки, и несмотря на то, что меня сложно напугать, мне становится не по себе.       – Сейчас я покажу тебе смысл...       Ривулет отбирает у меня чашку и, вместе со своей запихивает обратно в ящик. Потом начинает что-то нажимать на приборной панели... «Не по себе» стремительно превращается в «обосраться, как страшно».       – Ты чего делаешь?       – Автопилот выключаю, – отвечает он коротко, берясь за штурвал. – Сейчас я тебе покажу...       Не надо мне ничего показывать! Мы на высоте в несколько километров, и это – много! Нет, правда, жуть как много! И дело даже не в том, что я боюсь самолётов – зачем лишний раз рисковать непонятно для чего?!       – Слушай-слушай, – я затягиваю ремень ещё крепче, – не надо, ладно? Не дури. Давай все эти «бочки», «мёртвые петли» и прочее оставим для какого-нибудь другого раза?..       – Ты за кого меня принимаешь? – фыркает Ривулет, бросая на меня ледяной, как полюс, взгляд. – Ты думаешь, я шучу с тобой? Нет, с тобой я охуеть как серьёзен...       Он как-то наклоняет штурвал, и я ощущаю, как всё внутри обрывается – кресло резко уходит вниз, вместе с самолётом, за лобовым стеклом, вместо неба, возникают облака, и, кружась, быстро-быстро приближаются к нам... Я впиваюсь в подлокотник, вытаращив глаза и ощущаю, как меня вдавливает в спинку кресла. С трудом повернув голову, я вижу Ривулета – он смотрит, не мигая, в приближающийся океан облаков, будто что-то высматривая в них.       Наконец, мы врезаемся в бесплотные тучи, и я начинаю думать, что теперь-то всё кончилось: нырнули в облака и хватит. Но ему этого явно мало – мы летим через клубящуюся вокруг нас темноту, и дождь громко стучит по обшивке. Он же не сможет растворить самолёт?.. Я слышал, что пассажирские самолёты в дождь стараются не летать, но что насчёт грузовых? И что насчёт маленьких личных грузовых самолётиков, с безумными пилотами на борту?..       Тучи кончаются, и мы оказываемся в ливне. Его звук оглушает, несмотря на хорошую звукоизоляцию, и я вижу, как внизу, сливаясь от нашего бешеного кружения в кольцо, светится далёкий, но идущий на сближение, город.       – Что происходит?!? – кричу я, когда приборная панель резко окрашивается красным и включается сигнал тревоги.       – Это «штопор», сволочь, – шипит Ривулет.       И теперь я хорошо вспоминаю, что это. Точнее, осознаю, что это для нас значит.       – Мы падаем?!? – вскрикиваю я.       – Да!       Самолёт кружится, норовя ввинтиться в землю, и я слышу странное потрескивание. В памяти тут же всплывают все эти истории про оторванные крылья, отломавшиеся хвосты и смятые в лепёшку кабины... Он что, надеется выйти из такого в последний момент?! С такой маленькой высоты это невозможно!       И эта высота становится всё меньше и меньше...       Нас крутит, так что я плохо понимаю, насколько мы высоко, но когда перед глазами мелькают секвойи, я взвизгиваю, закрывая голову руками. В этот момент самолёт, натужно скрипнув, дёргается куда-то вперёд, и мой желудок подскакивает к горлу.       Остальное я помню плохо. Кажется, была объявлена посадка, кажется, кто-то что-то неразборчиво говорил по рации, кажется, шасси громко шаркнули по посадочной полосе... Всё это прошло для меня как в тумане.       – Ты как?       Голос Ривулета звучит бодро и весело. Я с трудом отнимаю руки от лица. Они все мокрые. Я плакал? Кажется, да. Горло немного саднит, значит, ещё и кричал. Не помню.       Коллега тихо вздыхает и, подойдя ближе, принимается расстёгивать мой ремень безопасности. Почувствовав неожиданную и неуютную свободу, я снова ударяюсь в слёзы.       – Всё хорошо, всё хорошо...       Что-то мягкое сжимает меня, и в нос ударяет запах лильков в морской воде. Пушистые голубые волосы лезут мне в лицо, и я утыкаюсь в них, продолжая жалобно скулить.       – Не хорошо! – наконец, немного придя в себя, сразу же выхожу из оного я. – Ты с ума сошёл?! Ты больной?!?       Ривулет ничуть не смущён и не обижен: он стоит, улыбаясь и насмешливо глядя на меня. Сейчас я его ударю, клянусь...       – Хочешь жить, значит? – мягко говорит он.       – Конечно хочу, в отличие от тебя, самоубийца грёбанный!!!       – Хе-хе.       Я замираю. А ведь и правда... Я хочу жить! Больше, чем «не хочу умирать», ставшего унылым, наскучившим мне рефреном, который с каждым днём всё больше уступает звенящему в голове «скорее бы...». И если в начале меня это пугало, то постепенно стало всё равно. Нет, мне было жаль родителей, братьев и сестру, но, в каком-то смысле, я потерял саму суть слова «жаль»: мне просто не хотелось видеть грустные лица моих близких. Я почти ненавидел их за их включённость, за то, что им есть дело до меня, тогда как мне самому до себя дела не было – и, в конце концов, я возненавидел себя за то, что отравляю им жизнь, с одной стороны, своим состоянием, а с другой – нежеланием принимать их бесполезную мне помощь. Научный центр, в котором мне предложили не только работать, но и жить, стал для меня спасением... Или мне только так показалось?       Выходка Ривулета будто сорвала с ранки твёрдую корку, и оказалось, что та за всё это время так и не сумела зажить: я смотрю на него со злостью и обидой, чувствуя огромное желание вызвать такси, раз уж мы наконец-то очутились на твёрдой земле, и уехать домой, к семье. Уткнуться в старшую маму, как в детстве, рассказать ей, что меня уронили вместе с самолётом, что снова напомнили, как я хочу, чтобы лекарства дали хоть какой-то эффект, а не только заполняли рот едкой горечью, как я устал-устал-устал...       Я закрываю глаза, мысленно обнимая себя: НЗЗ советовал мне это. «Мы сами себе взрослые, – говорил он, улыбаясь, и я почему-то верил такой его улыбке. – Нам других не нужно». И сейчас мне этого вполне хватает. С ума сойти, каких я глупостей только что надумал...       – Хочешь, можешь мне по лицу съездить, – произносит Ривулет, и я открываю глаза. Вид у него виноватый, а взгляд направлен на остроносые ботинки на высоченных каблуках. – Просто я подумал, что хоронить себя заранее – не дело.       – Ты из такого вот «штопора» вышел? – вместо ответа хрипло спрашиваю я. Он кивает.       – Только был Ливень, а не дождь. И крутило больше – турбулентность, чтоб её... Ну и, сам понимаешь, пассажирский самолёт, почти пять сотен человек... Я так и не смог до конца принять, что сделал это.       – В смысле, не можешь поверить, что сам спас всех?       – Нет, – молодой человек качает головой. – В смысле... Каждый раз, когда я задумываюсь об этом, я чувствую, что всё ещё там. Будто бы и дальше живу давно, а всё равно какая-то часть до сих пор там, паникует, дёргает штурвал и плачет...       – Обними его, – советую я. – Должно помочь.       – Хех... Попробую как-нибудь. Сильно обижен?       Я смотрю через лобовое стекло на затянутое тучами небо, с которого стеной падает дождь: самолёт стоит под навесом, и я вижу поеденный кислотой краешек жестяной крыши.       – Ни капельки, – искренне улыбаюсь я. – Спасибо.       – Ха?.. Ну, рад, что помог! – Ривулет довольно задирает нос. – Больше не закрывайся!       – А что, с тобой, что ли, общаться? – хмыкаю я.       – Ага! – кивает он, помогая мне подняться с кресла.       – Да ты в каком году школу окончил?       – Это не важно, – коллега широко улыбается. – Важнее, что я знаю, сколько тебе лет, и мама не запрещает мне с тобой общаться!       Мы смеёмся. Двадцать процентов, на самом деле, – совсем немного, когда против них восемьдесят, но я...       Я, пожалуй, ещё поживу, пока живётся.