Маршрут без возвращения

Минуты до разговора тянулись мучительно. Когда Петер наконец зашел в кабинет, выглядел он собранно, но все так же отстраненно, словно пришел только телом, а мысли оставил где-то за пределами кабинета. Холодок прошелся по спине Конрада. Саргас сделал шаг навстречу, хотел взять руку Петера в свою, но тот отступил. Не резко, а будто неосознанно. — Скажите… поезд действительно идёт в зону боевых действий? — вопрос прозвучал тихо, словно дался большим трудом. Переход на формальный стиль обращения резанул не глубоко, но неприятно, как острый край бумаги. «Вот оно…» — Саргас замер. Вот что тревожило Петера все эти дни. — «Что он успел подумать? Как узнал?» Все слова, которые Конрад готовил для него, посыпались. Зря он не успокоился, прежде, чем звать Петера сюда. Сейчас ему трудно было расуждать хладнокровно, так как требовала ситуация. «Хотел рассказать правду? Вот и рассказывай!» — издевался внутренний голос. — Петер… всё не так просто, — начал Саргас. Подобрать слова было чертовски трудно. Что можно сказать в такой ситуации? Но проводник его не торопил, молча дал шанс объясниться. Даже не говоря ни слова, он поддерживал тепло в душе Саргаса. Он действительно особенный. Петер. — Да, мы едем в зону боевых действий, но не воевать. Мы просто проедем, опасности не будет, — произнес Конрад, но в горле встал ком. Слишком много недосказанного, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. И Петер тоже в это не поверил, он фыркнул: — Вы что шутите? Как там может быть не опасно? Война что просто отменится? — Да… — растерянно ответил Конрад, и, прежде чем успел подумать, добавил: — Мы едем на мирные переговоры. Воздух в комнате словно застыл. Ничего еще не произошло, но атмосфера необратимо изменилась. Петер впервые напрямую посмотрел в лицо Конрада и… от этого взгляда сердце того сжалось. В нем были непонимание, тревога, надежда, но так же и облегчение. Плечи проводника тут же осели, а сам он будто обмяк после чудовищного напряжения. Саргас осторожно приобнял его. Он казался таким хрупким, не отстранился, позволил к себе приблизиться. — Значит, войне конец? Это же хорошо! Разве ты не рад? — голос Петера казался слегка охрипшим. Он звучал надеждой, которую ни в коем случае нельзя было разрушать. Еще чуть-чуть и Саргас впадет в отчаяние. — Конечно, — выдавил он из себя. Они стояли совсем близко, но не вплотную. Конраду казалось, что он сейчас не имеет на это права. «Конечно, да» или «Конечно, нет»? — У меня для тебя кое-что есть, — вспомнил он и вынул из кармана упаковку лекарства. Смена темы казалась позорным бегством. — Вот. Твои, наверное, уже кончились. — Пригодятся, — пальцы Петера были холодными, когда он забирал упаковку. Настала тишина обманчивого спокойствия, было слышно лишь тихое дыхание. Саргас отдал бы многое чтобы узнать, что творится в голове у его подчиненного. Но… — Что тебя тревожит? — Петер его опередил. Конрад поднял удивленный взгляд. Он задумался. «Что тревожит… меня?» Петер, наверное единственный, кому он может доверять здесь, и кому в принципе может прийти в голову, что у Саргаса тоже бывают проблемы, но некоторые вещи просто нельзя озвучить. «Что меня тревожит?» — эхом повторили мысли. — «Приказ, бомба, смерть. Я не волнуюсь, я боюсь.» Он потер виски, смотря в окно, словно там была подсказка. — Я… ключ потерял. Необычный такой, если увидишь — сразу поймешь. — Саргас почувствовал как к щекам прилила краска. Стыдно, как же стыдно! — Он важный? — Петер смотрел на него с таким беспокойством. — Очень важный, — Саргас прикусил нижнюю губу. К лицу позорно прилила краска. Неужели он не выдержит? Нужно. Но это… это… — Я не знаю, что мне делать, Петер. — слова вышли с резким выдохом. Странно, но признание оказалось проще, чем он думал. Руки покрепче сжали плечи проводника, пальцы впились в его пиджак, будто Петер вот-вот должен был вырваться. Но он не вырывался, только замер и, казалось, перестал дышать. — Есть одна вещь, которую я не могу тебе рассказать, но ты должен знать… — слова встали поперек горла. — Я не дам тебя в обиду. Давящая тишина снова повисла, напоминая, что главного он так и не сказал. Он вздохнул и закончил: — Поэтому до Эглоу ты должен будешь сойти. Вот и все. Проще, чем он думал. Словно камень с души упал. Петер отшагнул назал, непонимающе уставился на Саргаса. По его нахмуренному лицу было понятно, что разговор не закончен. Саргас сейчас почти что мечтал вернуть прежнего Новака, просто проводника, который боялся любым словом навлечь на себя неприятности. А так теперь придется отвечать. — Почему я должен сойти? Ты меня прогоняешь? Ничего не понимаю… это же мирные переговоры, что там может случиться? То, о чем тебе нельзя рассказывать? — голос проводника дрожал. Эмоции все сильнее поднимались с каждой новой фразой. — Прогоняю? Нет, нет конечно. — Тогда я остаюсь. — уверенно заявил Петер. Еще он явно злился. — Это же переговоры, я хочу быть там! «Ох, Петер, как ты не понимаешь, что твое присутствие только все усложняет?» — Тебе правда лучше сойти. — Саргас избегал его прожигающего взгляда. — И не подумаю. — Тогда я тебя уволю. Петер отступил еще на шаг назад, словно его холодной водой облили. Смотрел таким прямым взглядом. Конрад не мог его выдерживать, это уж слишком. — Хочешь — увольняй, но не делай вид, что это ради меня. Что ты творишь вообще? То тянешь к себе, то отталкиваешь! Говоришь загадками, ничего не объясняешь. Что мне делать, скажи? Просто увилиться? Неужели нет другого выбора? Саргас помрачнел еще больше. Слова били по самому больному потому, что были правдой. Он действительно трепал Петера туда-сюда, не считаясь с его чувствами. Петер — не игрушка, он заслуживал лучшего обращения. — Выбор есть всегда, но я пока что его не вижу, — наконец Конрад сдался. Петер просто припер его к стенке, у него не осталось никаких сил. — Ну тогда я пока что остаюсь, — проводник и сам выглядел морально выгоревшим, словно эта вспышка гнева потратила все его последние силы. Его голос дрожал, а голова, видимо, кружилась — ему пришлось опереться о стену. — Я… я понимаю, что ты не все можешь рассказывать, правда, понимаю. Только не решай за меня. И не гони. Я хочу помочь. Саргас смотрел то в пол, то в стену. Почему он сам чувствовал себя подчиненным, а не начальником? Почему хотел сбежать из собственного кабинета? Да, сбежать. Но не от Петера. Вместе с ним. — Оставайся. Еще есть время что-то придумать, — он давно уже перебирал варианты, даже самые нереалистичные. «Можно не взрывать бомбу. Без ключа это все равно не получится. Можно только угрожать взрывом. Этого хватит чтобы принудить к капитуляции? Сомнительно. Хотя кто их знает?» Вдруг — мягкое тепло на груди. Петер прижался к нему, уставший, совсем без сил. Их обоих этот маршрут уже порядком доканал, так стоит ли тратить силы на борьбу друг с другом? Конрад поднял руку и положил ее Петеру на спину. Нерешительно, как будто боялся сделать что-то лишнее. Но когда тот не отстранился, тревога всего сегодняшнего дня стала растворяться. — Мы что-нибудь придумаем, — повторил он уже тише. — Я обещаю.

***

Настал следующий день, но слова Саргаса и беспокойство за него никак не выходили из головы Петера. Дополнительно, сегодня навязчивым червем вгрызалась в мозг новая тревога — он узнал, что по плану они должны были смотреть патриотический салют в Реддинге, но для Петера в этом не было ничего радостного или воодушевляющего. «Опять эти взрывы, этот грохот. Только бы не очень громко.» Даже вспышки за окном заставляли его нервно дергаться. Любой неожиданный звук вынуждал рыскать глазами в поисках опасности. «А этот запах…» Густой, проникающий в легкие пороховой дым с примесью разнообразных металлов вызывал не самые приятные ассоциации. Петер невольно проваливался в прошлое, где от этого самого дыма, грохота и чужих криков было не скрыться. Так же как будет и сегодня, ведь ему придется сопровождать пассажиров на платформе. От одной мысли о приближающейся стрельбе у Новака начиналась паника. Он не понимал, зачем праздновать, в том числе, успехи на фронте таким образом, который наводит на ветеранов самый настоящий ужас? Для всех — праздник, для него — мучение. Мысли двигались по кругу, как велосипедная цепь, одна тянула другую. Сначала о том, что случится в конце маршрута. Они были мучительны, но бесполезны — ничего конкретного в голову так и не шло. Потом вклинивались воспоминания о том дне, когда он получил ранение. Праздники с фейрверками всегда так действовали. Новак не мог выгнать навязчивые мысли, пытался переключиться. Дальше его захватывали мечты о том времени, когда этот проклятый рейс наконец будет позади. Он был не в силах сопротивляться фантазии о совместной жизни с любимым, когда война закончится и не будет больше поводов волноваться за его жизнь. Лишь бы не смотреть реальности в лицо. Если бы только он мог рассказать Конраду, как страшно ему сейчас. Если бы они могли побыть вместе в тот пугающий момент. Так было бы безопаснее. «А знает ли он вообще как на ветеранов действует салют?» Работа шла кое-как. Петер ловил себя на том, что минутами стоит на месте, забыв, что делал. Мозг был уже там — в Реддинге, в дыму, и в прошлом, где его никто не мог защитить. — Новак? — Саргас окинул взглядом пустой коридор и счел безопасным подойти ближе и понизить голос. — Петер. Ты сам не свой. Это из-за вчерашнего? Он встал совсем рядом, доверительно склонил голову. Если сейчас кто-то выйдет из купе — у них могут быть проблемы. Плевать. Петер вымученно улыбнулся ему. Затем легким движением провел кончиками пальцев по щеке любимого. Мимолетный жест — но уже большая дерзость для общего коридора. — Нет. — Проводник секунду подумал, стоит ли упоминать такую «ерунду» и все же решился. — Не хочу этот дурацкий салют смотреть, — бросил это как претензию, как дерзость против власти начальника, а внутри страшно, словно в детстве перед злой собакой. Вдруг не поймет? Конрад прищурился. По его мимике как всегда было трудно понять, злится он, расстраивается или сходит с ума от желания. — Не хочешь — не смотри. Мы со Смитом справимся. Петер не поверил ушам, машинально ища подвох. «Что, вот так просто? Можно просто отказаться?» Сразу захотелось начать оправдываться, словно отказал маме в уборке и та устроила взбучку. — Ты не подумай, что мне лень, просто… — «просто это будет стоить мне недели нормальной жизни». Он очень хотел сказать «просто он слишком громкий», но не смог, язык бы не повернулся. Как можно объяснить его проблему, кажущуюся со стороны детским капризом? — Я понимаю, Петер. Это не так важно, правда, — интонация Саргаса стала такой мягкой. Иллюзия разочарованной матери или злой собаки тут же рассыпалась. — Пережди в моем купе. Там хорошая звукоизоляция. Конрад достал ключи и отдал тот, который от его спальни, не от кабинета. Петер, слегка неуверенно, принял. На секунду он хотел спросить «почему именно этот ключ?», но сдержался. Саргас улыбнулся. — Можешь уйти перед станцией. И дождись моего возвращения, — и он, не считаясь с риском, быстро клюнул Петера куда-то в линию роста волос, попутно прижав его к себе и сдвинув набок его фуражку. Сердце проводника подскочило, внутренности завязались в узел. Саргас задержался еще на полсекунды, будто хотел сказать еще что-то важное, очень личное, но передумал. Только сжал его плечо через пиджак. И вот он уже, как ни в чем ни бывало, уходил прочь. Словно всего лишь давал инструкции к празднику и совсем ничего в этом подозрительного. Петер держал в руке ключ от его аппартаментов. Про недавний страх он почти забыл. О нем позаботились, его защитили. И… его пригласили в спальню. «Не стоит надумывать лишнего» — говорил он себе, но сердце все равно выпрыгивало из груди.