Do me a favour

Нас снова кладут друг подле друга, намертво

пристёгивая к пыточным станкам.

Я жертвенный агнец, но ты — всегда больше.

***

— Не боишься, что я сдам тебя Крэйгу?

— Не боюсь.

Леон думает о правильности принятого им решения, стоит лишь голове коснуться жёсткой, по-армейски сложенной подушки в его холодной постели. Сложная ночь с — сам веришь в то, что сейчас сморозил? — проституткой напоминает на вкус сгоревшую шарлотку, и ему не хочется возвращаться обратно в этот залитый дороговизной Hey-Adams. Итак, нужно было подытожить. Чтобы ему не сказала Дженнис-Дакота, как бы сильно перед ним не кривила душой, но она уже заглотила эту наживку; теперь дело оставалось за малым: подсечь, вытащить на поверхность и лишить кислорода, держа на виду, чтобы было больнее, манящий своими просторами аквариум из свободы. Грёбаный ты рыбак, Кеннеди. Доволен ли ты теперь? Определённо. Он с двинулся с мёртвой точки, наконец-то имея возможность приблизиться к ублюдку Крэйгу, пользуясь прикрытием утончённой красавицы за деньги, и не рассекретить себя раньше времени. Спецагент и совсем ещё юная девчонка в кандалах из собственного грехопадения — отличный, однако, вышел тандем, где каждый имеет свою мотивацию.

— Ты будешь в безопасности.

— Тебе не придётся больше страдать.

— Я вытащу тебя, чтобы ни случилось.

— Только поверь мне.

Леон жонглировал словами с маниакальной скрупулёзностью, зная наверняка, как быстро и эффективно подвести её к краю: он держит Дженнис у самого выступа, земля рвётся у них под ногами, и лишь от него зависит, сорвётся Васкез вниз или нет. Кеннеди повторяет себе, что без жертв тут не обойтись — специально готовит разум задолго до — пусть и обещает второпях, что постарается свести их к минимуму.

— Что от меня требуется?

— Твоё актёрское мастерство, глаза и уши.

Леон мнёт подушку, устало потирая виски, и снова думает. Что ж, Дженнис, как он успел заметить, в искусстве перевоплощения была весьма хороша: превратиться из нищенки в кокетливую обольстительницу по щелчку пальцев сумеет не каждая. Он бы и не узнал её, подумав, что это два разных человека, если бы не вшил в мозжечок эти навязчивые образы с полученных им фотографий. Кстати, о фотографиях. Мисс Васкез была напугана, озадачена, огорошена — Кеннеди мог бы перебирать синонимы до бесконечности, но факт оставался фактом — я знаю о тебе всё. Дженнис родилась в трущобах угледобывающего Харлана в семье машиниста электровоза, проштампованного сажей и палёным ромом, и набожной учительницы математики, чтящей в детях скромность, уважение к старшим и безропотное служение идеи «Дай же мне, Бог, жизнь не прожить во зря». Длинные юбки; не поднимай взгляд; красота от Дьявола, истина всегда в душе, а Дженнис, видимо, ею не наделили: у матери была жёсткая рука с колючими безделушками, нанизанными на узловатые пальцы, и от них оставались самые болезненные ссадины — то, за что ты мне скажешь «спасибо», когда подрастёшь, ведь мать должна воспитать тебя правильной и праведной. В пять лет, после того, как миссис Васкез в очередной раз выбила из дочери греховные происки Лукавого, в их дом впервые постучалась рука социальной службы округа Харлана. Ложь — тяжкое преступление против Бога, но во спасение всегда можно. Дженнис соврала о том, что её задирают соседские дети, пока мать сжимала её по-детски угловатое плечо; безделушек на пальцах не было, а бутылка надежно запрятана. Нищенский образ жизни не вызвал больших подозрений: «Вы упрекаете нас в бедности, господа? Мы не богаты, но мы честны; мы бедны, но мы любим нашего ребёнка; побойтесь Бога, господа…». И те, видимо, побоялись — ушли, закрыв дверь, коротко извинились и больше не возвращались. Вопросов никто не задавал. Дженнис Васкез жила в своём жестоком пространстве, являясь обломком ребёнка, не получившего здорового детства. Когда ей исполнилось одиннадцать, отец печально — или по собственной глупости — свалился в шахту, где и сгинул. Где же тогда был Бог? Мать продолжала верить, а Дженнис знала наверняка, вглядываясь в просторы свинцового неба — он не смотрел на них с козырька старого дома; не следил со скромных икон; не слышал робкие молитвы ребёнка, в коленях которого зацветала загнившая чечевица. Леон ворочается в постели, сплёвывая строчки досье. Сквозь прорези неплотно сомкнутых век ему видится чьё-то убийство, но миссис Васкес скончалась естественным путём от сердечного приступа. Обычное дело для Харлана: плохая экология и жизнь за чертой бедности едва ли способствовали поддержанию изношенного организма, но… могла ли Дженнис…? Мёртвое тело нашли только к утру, Васкес покинула Харлан поездом, не застав смерти. Следом, шестнадцатилетняя Дженнис погибла где-то в зловонии закоулков, но волшебным образом, словно из ниоткуда, появилась Дакота Роллинс, находящаяся под патронажем её (не) кровного дяди, имеющим прямое отношение к агентству. На тяжёлую голову капают детали, одна за другой, и Леон не может их игнорировать. Что ж, вероятно, он сделал верную ставку. Ей нельзя было доверять полностью, но контролировать — не составит большого труда, поэтому Кеннеди стоило бы хоть на мгновение почувствовать себя в безопасности. Ему — да, но…

— А если он меня поймает? Крэйг не идиот.

— Я всегда держу руку на пульсе. Всё обойдётся.

Не обойдётся. Во время кроткого приступа просветления Леону кажется, что и его самого расщепляет на атомы в приступе этого бессердечного предательства. Рвущееся сердце — пусть и невидимо — но болит, омытое, как покойник. Совесть грызёт, как собака, откусывая от плоти свежее мясо, и вот, кто он теперь — обглоданный, белый скелет. Гремящие кости, просвечиваемые рентгеном. Настоящие. Пустые, тревожные и тревожащие. И в этом был его смысл. Леон ничего не знал о покое. Он родился в мире, где плюш игрушек слипался от крови, а завтра могло бы не наступить. Радужка помнит раскрошенные стены и спальню родителей, вывернутую наизнанку; радужка помнит, как багрянец проклёвывается на скрипучем полу. Радужка помнит, а Леон — никогда. Всё изменилось с тех пор, когда он попал под опеку к копу. Хорошему такому, образцово-показательному копу, который даёт подзатыльник и следом, вдогонку, легонько треплет его по взъерошенным волосам, успокаивая: «Не делай зла, вернётся бумерангом», говорит он. Но зло уже внутри; жрёт сердце, как раковая опухоль, выгрызает мясо, слизывая кровь, пускает яд в лимфу — со злом ты не жилец.

Но кто я без него?

Плохие дети хорошим родителям, а у Леона те не из лучших. Утверждение противоречивое и прямо противоположное, как дробь в школьной тетради. Его бы беречь от самого себя, но старый коп видит в нём голубоглазого мальчонку с незадавшимся детством, а такое лечится свежей шарлоткой, баночкой «Колы» и уютом новой комнаты, переименованной в «его». Со злом внутри нельзя жить, но можно бороться, и он это делает. Леон старателен в учёбе, усидчив и прилежен; внимателен к людям, ласков с бродячими животными — ведь в нём так много от прибившейся к крыльцу бедолаги-кошки, которую приёмный отец подкармливает в семь утра, ворчливо называя её «Дармоедкой», и заботливо треплет по слипшейся шерсти. Это было сродни перерождению: навязанную жестокость распотрошили и вытеснили, от неё едва ли что-то осталось — только робкий, изучающий взгляд исподлобья, ведь Леон ничего не может поделать со своим недоверием. Поэтому он внимателен к людям. Ждёт подставы от человека задолго до, потому что так будет не больно — ты же ведь знал. Поэтому Леон так ласков с бродячими животными. Они в инстинктах своих последовательны и предсказуемы: тихо промурлыкать, проскулить и доверчиво подставить грязное брюхо — это благодарность, любовь и признательность; зарычать, вздыбить шерсть, оскалиться — это гнев, страх и угроза. Где-то между — робкая мольба о сытной еде и тёплом пристанище. Леон похож на Дармоедку, и старый коп едва ли разбирает кто из них кто: оба лопаются от съеденной пищи; он от свежей лапши, она — от лакомых подушечек, и глаза у каждого так одинаково слезятся от проявленной доброты. По вечерам, в свободное время, у Леона появляется новое увлечение: копаться в вырезках и криминальных сводках газет, хранившихся на чердаке — как напоминание о прошлом — и сортировать их по датам; разглядывать потёртые фотографии, вешая ярлыки: этот убийца, второй — мошенник, третьего застрелили при задержании, и его личина осталась никому не известной.

Кем был ты?

Кем стану я?

Леон хотел быть хорошим, Леон пытался быть хорошим вровень до двадцати одного года, а потом… что случилось с тобой потом? Кеннеди садится в постели, резче, чем нужно. Мясо подпрыгивает, а скелет не успевает за ним, и в хребте болезненно стреляет. Быть плохим — нездоровая одержимость, но иначе не получается. Это лишь так говорят, пытаясь докричаться до совести, которой нет: «Насилие порождает лишь большее насилие». Но без него своего не добиться. И это Леон тоже знает. Из него выбивали болезненные вздохи и выдохи; рёбра зажимали в тиски чужих рук, а те трещали и лопались так, что кровавые звёзды взрывались под обветшалым потолком-небом. После Раккун-сити Леон предпочитает забыть — да лишь бы поскорее — кем он хотел быть. Теперь думает в покорёженной жестокостью, смертью и жертвами плоскости: каким я смогу выжить? Не добрым, не искренним, не честным. Ненастоящим. Тяжёлые, нечеловеческие тренировки облегчают процесс трансформации. Он мутирует, как тысячи обречённых, навсегда застрявших в петле Города Енотов; кулаки и сломанные кости излечивают доброту лучше всяких пилюль и примочек. Леон превращается в тень, искренне пытаясь разглядеть свой портрет в замызганной глади настенного зеркала. Чужое — ему себя уже не узнать — лицо заполняет пустоту трещинами, только это ничего не меняет.

Жив или мёртв?

Не знаю.

Они с Дженнис, на самом деле, друг друга стоят — у них общая грань и грязь одного замеса. Она растрачивает себя в мерзости ночной жизни и носит красный, который ей не идёт. Леон смотрит на людей, как на движущиеся мишени, и цепляет к поясу кобуру. Никому из них не попасть в рай. Наверное, поэтому их партнёрство — для Леона же паразитизм в чистом виде, ведь оба питаются друг другом на ужин — так хорошо работало. Никто ничего не ждал, кроме подвоха, и занимался исключительно своей работой, не вмешиваясь в личное пространство. У мисс Васкез оно — тело. Костлявое, голодающее, битое. И Леон в него не полезет. Никогда. Он ведь зарёкся. Ему не претило оплачивать за любовь сотню-другую; такую сотканную из воспоминаний, манящую до дрожи, чтобы чернь текла сквозь сжатые пальцы, чтобы ореховые глаза горели азартом и пылким желанием — чтобы это была она. Редкие встречи с Адой снились ему в кошмарах, потому что были непозволительно хороши для него. В них они были другими: без имён и фамилий, без игр и фальши — просто два человека, идущие рука об руку. А потом Леон просыпался в холодном поту и понимал — этого никогда не было, и этого же никогда не будет. Всё, что ему осталось, лишь копия под боком и спущенная наличка. После ему по обыкновению пусто и грязно. Леон с усердием запихивал себя в душевую кабину и сознательно бился головой об стену — ему заразиться амнезией и начать забывать. Он, увы, не может. Аура перестрелок и взрывоопасных взглядов терзает долгие-долгие годы. Леону хочется верить, что Ада оставляет ему послания, штампуя листы кровавой помадой, потому что она… хотя бы его вспоминает. Вонг без него проживёт, Леон — конечно же, попытается, лелея надежду на очередную бестолковую встречу. На кухне Леон заваривает крепкий кофе и проверяет телефон. Дженнис никогда не давала знать о себе первой, но отвечала на сообщения с точностью до секунды. Ждала, готовая и натасканная. Ему большего и не требовалась. Так, он назначает неформальное свидание — не то, что было в Hey-Adams; другое, похожее на их первую встречу лицом к лицу. Леону хочется хотя бы на мгновение выбросить жетон из кармана, одеться человеком, стать человеком. Пусть и рядом с нечеловеческой — кукольной — Дженнис. Они встречаются в десять на веранде только что открывшегося кафе, как обычные. Леон по-джентельменски отодвигает ей стул и протягивает меню. Редкие люди и официанты, снующие, как сонные мухи, едва ли различают их в окружении интерьерных растений. Кеннеди с неудовольствием оглядывает внешний облик до странного притихшей Дженнис. Её мутит — не так, как его — по-настоящему. Белая кожа, щедро сдобренная кремами, покрывается испариной. Воспалённые глаза вяло прыгают по строчкам меню, но ничего не выбирают. — Плохо выглядишь, — Леон безразлично подытоживает, несколько раз ударив пальцами по столу. — Ты лечишься? — Волнуешься, что твой план пойдёт крахом… — девушка лениво вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Из-за меня. — Свои домыслы лучше оставлять при себе, — он холодно щурится, одаривая Дженнис колючим взглядом. — Не стоит рефлексировать над догадками. К хорошему не приводит. А теперь я спрошу снова. Ты лечишься? Васкез ведёт плечом, отворачиваясь с загадочным таинством. Нервозность в каждом жесте, движении, трепыхании ресниц — она ёрзает, словно от иголок, и тихо прокашливается в кулак. — Лечусь. Таблетки, антибиотики. Всё, как прописали. Во мне уже, без малого, целая аптека. — Кто прописал? — он отчего-то напрягается, и Дженнис это страшит. — Ты была в больнице? Вызывала врача? Между ними воцаряется жёсткая, гнетущая тишина. Утренние птицы молчат, словно их отстреляли; маленький фонтанчик для релаксации перегнивает трижды — Дженнис делает вдох и глядит на Леона с тщедушной укоризной. — Кто надо, тот и прописал. Я не могу позволить себе страховку. — Как и легальные документы, — Леон раздражённо цокает, потирая переносицу. — Твои карточки дешевле туалетной бумаги. И если ты их засветишь… Он умолкает специально, оставляя в воздухе неприятный, горький шлейф дефективности. Звуки возвращаются, и птицы снова поют; фонтан журчит чистой водой. Дженнис чувствует очередную угрозу и ждёт следующий ход. — Почему ты уехала из Харлана? — будничный вопрос будничным тоном. Ни грамма обвинения, ни капли насилия. — Вернее, почему ты умерла, Дженнис? Её сминает, как яичную скорлупу. Кожные покровы горят, краснеют, бледнеют. С Васкез сходит вся спесь и оставшаяся в ней горделивость — жаль, что не гордость, ведь та вряд ли была. Напоминание о собственной смерти входит ножом, протыкая артерию, и из той хлещет. — Ты знаешь? — она смотрит, не моргая. Застывшая и холодная. Леон отворачивается, чтобы не выдать своей собачьей жалости. — Только о Харлане. А второе… надеюсь, ты меня просветишь. У нас ведь нет друг от друга секретов, не так ли? Ему бы подняться на сцену и получить заслуженный Оскар. Леон врёт и не краснеет, потому что уже не в новинку. Дженнис, проницательная не меньше, улавливает опасные вибрации с печальной усмешкой. — Я не хотела умирать, но меня вежливо попросили, и я не смогла отказать. Мой дядюшка умеет быть убедительным. — И много таких «племянниц» у твоего дядюшки? — Достаточно, чтобы иметь крутой автопарк и виллу в Майами. Тишину, устоявшуюся и застоявшуюся, разрывает на лоскуты. Леон вяло моргает, поджимая губы, и едва ли сдерживает своё отвращение. Он ведь тоже неотъемлемая, избирательная часть этой душеперерабатывающей машины — платит и покупает, а потом не подаёт и руки. Единственное оправдание — у объекта его любви неповторимый типаж. — Сутенёров всегда трудно прищучить. Фактически они не причём, — Кеннеди угрюмо моргает, глядя на Дженнис из-под полуприкрытых ресниц. — Вилла в Майами — это…? — Личный дом, для жены и детей, — Васкез слабо прокашливается в ответ, озираясь по сторонам. — Но точно не знает никто. Это лишь слухи из агентства. Их незатейливую беседу прерывает официантка, клюющая носом. Леон по-хозяйски заказывает себе кофе и, мельком глядя на Дженнис, добавляет к списку омлет и травяной чай. Это не джентльменство, но если она не оправится до обозначенного вечера, их общее дело сильно затянется. Обоим хотелось сорвать куш от ещё невыгоревшей сделки и уйти по-английски. — Он не протянет долго, — голос Леона тихо, но зло пробивается сквозь ряд идеально ровных, белых зубов. Это не угроза, не обещание, не клятва. Просто холодная констатация. Просто неминуемый итог. Дженнис не хочет называть Леона ни опасным, ни жутким. Антипатия, как страшнейшая галлюцинация, вписывается на подкорку и выставляет его в неоновом свете из кошмара и безобразных видений. Между ними пролегала пропасть — огромная, тёмная и кровавая. Кеннеди удивительным образом знал о ней всё; ей, овечке Дженнис, не удалось спрятать ни единой детали от волка, унюхавшего след; он же доверил ей своё имя и номер в отеле с видом на Белый Дом. На этом — всё. Партнёрство, изначально объявленное, не стоило ни цента. — Ты ведь не собираешься… — Васкез неуютно ёрзает на стуле, растирая покрасневшую кожу у горла. Дышать становится труднее. — Убить? — Леон подсказывает, вкрадчиво выгибая бровь. Вальяжно, с силой и властью, ему присущей, откидывается на спинку и скрещивает руки на груди. — Разве это не в твоём стиле? Впрочем, жаль. Думал, тебе понравится моя идея. Дженнис прикрывает глаза, сильно жмурясь. Назад дороги не было, а впереди ничего не видно. Так и придётся — идти, не зная куда и не ведая зачем, стиснув кулаки и сцепив зубы. — Хватит, — осунувшееся лицо едва заметно искажается. Скулы, обтянутые тонким слоем кожи, заостряются. — Прекрати. Перестань говорить о моём прошлом. Думаешь, что всё знаешь? Думаешь, что можешь меня судить? Дженнис не плачет, не скулит и не стонет. Шипит по-змеиному, прижав язык к небу, и почти впрыскивает в воздух дозу своего смертельного яда. У Леона к такому, впрочем, иммунитет. — Ты лгунья, Дженнис, — взгляд Леона высекает искры из воздуха. Его победоносное выражение лица не спутать ни с чем. — Помни об этом, если хоть на секунду задумаешься о предательстве. Зрачки напротив расширяются и дрожат; звон в ушах не стихает. Голова уходит в сторону резко, словно от пощёчины, хотя между ними целый стол и вазочка с засушенными цветами. Не хватает только ладоней: одну на щёку, другую — на горло. Потому что удушье уже трогает. — Я не собиралась, — выходит слабо и неубедительно. Леона не умиляет ни потерянный вид, ни глубина перезвонов в её голосе. — Мы же договорились. — Договорились, да, — Кеннеди злорадно усмехается. — Просто маленькое предупреждение. Не забывай, твоё будущее всецело зависит от меня, и только мне решать, каким оно будет. Радужным и солнечным или же… Дальнейшие объяснения ни к чему. Дженнис утыкается воспалённым взглядом в стол, вздрагивая в плечах. Злое и гневливое сворачивается в боязливый клубок и прячет голову, стоит лишь почувствовать подавляющую ауру Леона. — Ты умна, Дженнис, а я ценю умных людей, — оскал сглаживается до истощённой улыбки. Кеннеди выдерживает паузу, тихо тарабаня по столу незатейливую мелодию, и смягчённо вздыхает. — После обеда вышлю адрес частной клиники. Там тебя примут без документов, я договорюсь. Не думаю, что доктор твоего «дяди» получил образование дальше средней школы. Васкез не издаёт ни звука в ответ. Леон косится на дрожь в её конечностях: поломки очевидны, и те неминуемы. От этого он замирает и сам, часто-часто моргая и глотая своё сожаление, вставшее поперёк горла. Садистские наклонности погнали его далеко вперёд, а он не смог удержаться. Не остановился, не застопорился, не заземлился. Впрочем, желаемый эффект был достигнут. Дженнис Васкез — штучка не из простых, и с этим стоило считаться. Как бы сильно ей не хотелось освобождения, но насколько прочной и крепкой была её связь с Крэйгом, оставалось только догадываться. Такие, как она — увы — не ставят преданность на первое место. Им приносят заказ под угнетённое молчание. Дженнис смотрит в чашку и морщится от запаха травяного чая, как от отравы. Слюна на языке горчит и вяжет. Она с трудом сглатывает — слабо выраженный кадык натягивает кожу. Звуки становятся слишком громкими: посетители набегают, звеня в дверной колокольчик, подглядывая за ними, будто всё знают, и, кажется, скажи сейчас Васкез хоть что-то, её голос прогремит на всю улицу. — Если ты так хорошо осведомлён о том, что я сделала, не боишься стать моей следующей жертвой? Глотку расчёсывает тихий, хрипловатый смешок. Леон закатывает глаза, практически млея от противоречивости их беседы. Зарубцевавшаяся комбинация выходит отличной в своей ущербной недосказанности: — Только после Крэйга. А затем я утяну тебя за собой.