Дело крови

Домой он возвращался неохотно. Мать наверняка расстроится из-за поломанного велосипеда, на будущую зарплату она собиралась наконец купить новый телевизор. Не объяснишь же ей, что в школе очень важна репутация, и если какой-то урод в два раза больше тебя орёт вслед: «Ящерица тупая!» — то лучший способ его проучить только один, развернуться и наехать со всего маху на велике. Когда он открыл дверь и зашёл в прихожую, мать разговаривала с кем-то на кухне. Рейнер затаил дыхание и прислушался: голос был низким, мужским, а мужчины редко заглядывали в их с матерью однокомнатную квартиру. Он осторожно разулся, по привычке поставил ботинки на обувную полку, подхватил сумку с учебниками и прошёл на кухню, стараясь ступать как можно тише. Гость сидел спиной к Рейнеру, видно было только коротко стриженый золотистый затылок и широкие плечи, обтянутые потёртой кожаной курткой. Мать, увидев Рейнера, испуганно округлила глаза и сделала быстрый жест рукой, словно прогоняла его. Рейнер вскинул брови, но послушно отступил от порога. И тут мужчина обернулся. Сначала Рейнер подумал, что гостю матери лет двадцать пять, потом — что сорок, хотя ему могло быть и столько, и столько с равным успехом. Чуть вьющиеся волосы были тщательно уложены, гладкой коже позавидовали бы все одноклассницы Рейнера, большие светлые глаза, длинные густые ресницы, ровный нос и небольшой аккуратный рот с чуть полноватыми губами — он словно сошёл с обложки модного журнала. А ещё он был драконом, пусть на лице ещё не проступил чешуйчатый рисунок, как у всех рептилоидов в возрасте. — Иди к себе, — сказала мать. Она редко когда велела что-то, и Рейнер снова удивился. С трудом оторвавшись от разглядывания гостя, он побрёл в свою комнату. — Это он? — спросил незнакомец громче, чем говорил до этого, за спиной Рейнера. — В самом деле он? — Мы не закончили, давай договорим, — быстро сказала мать. Желание вернуться и узнать, кто этот лощёный тип и что связывает с ним такую обычную маму, стало нестерпимым, но слишком умоляющий был у неё вид. Рейнер закрыл за собой дверь в комнату, вяло разобрал сумку, расставив учебники на полке. Лёг на постель, раскрыл учебник по истории — любимому предмету. Полистал его, вздохнул и закрыл. Нужно было готовиться к завтрашней контрольной, но сосредоточиться не получалось, все мысли занимал материн знакомый. Он походил на популярного киноактёра, и лицо его точно было знакомо Рейнеру, но откуда? Он отложил учебник и потянулся к телефону. — Здравствуйте, можно Мэдхен?.. Привет! Как дела, к контрольной работе готовишься? Подружка-одноклассница шумно вздохнула в трубку. — А смысл мне готовиться? Всё равно завалит. — Чего так? Ведь я же помогу. — Она будет за тобой следить весь урок. В прошлый раз засекла, когда ты мне подсказал. — А я придумал кое-что новое, пусть попробует. — Не надо, — почти умоляюще сказала одноклассница. — Математичка и так тебя не любит… вообще таких, как мы с тобой. Ты знаешь? — Что она бесится от рептилоидов? По ней сразу было видно, с первого урока. Но мне это даже на руку, пусть попробует только оценку занизить, сразу к директору пойду. Вот директор меня любит и в обиду не даст, и ей велит снова принять у меня зачёт. Так что всё будет хорошо, поняла? Нам, «ящерицам», надо держаться вместе, и у нас всё будет зашибись… Рейнер зевнул, потом прикрыл трубку рукой и прислушался: нет, ничего не слышно, ни единого слова с кухни. — Но ты немного ещё сама повтори тему, ладно? Всё-таки последняя контрольная перед экзаменами, все дела… — Хорошо, — сказала одноклассница куда более бодрым голосом. — Раз говоришь, что всё будет хорошо, значит, так и будет. — Верь мне, девочка, я же умный… и красивый, — рассеянно сказал Рейнер, кладя трубку. В какой-то момент он не мог продолжать разговор, потому что в голову пришла мысль насчёт личности гостя. Они с матерью жили вдвоём, сколько он себя помнил. Раньше приезжала бабушка со стороны матери, её визиты сопровождали выматывающие скандалы. Рейнер был слишком маленьким, чтобы помнить их смысл, но заканчивалось всё одинаково: кто-то начинал плакать — или мать, или бабушка, а иногда они обе. Со временем бабушка приезжать перестала и лишь изредка, раз в полгода, звонила матери, а с Рейнерем её общение ограничивалось исключительно фразой: «Позови мать». Отца он не знал, а в ответ на просьбу рассказать о нём мягкая и уступчивая мать категорично говорила: «Нет». За пятнадцать лет Рейнер смог вытянуть из неё лишь то, что отец ушёл, и искать его не стоит. Что ни Рейнеру, ни матери он не нужен. И вот сейчас появляется человек, которого Рейнер никогда не видел раньше, мать кажется взволнованной из-за него, а человек — из-за самого Рейнера. Нет, конечно, слишком заманчиво было бы думать, что его отец — такой красавец, но… Рейнер встал с постели, подошёл к шкафу и открыл дверцу. На обратной стороне её крепилось потемневшее от времени зеркало. Где-то с минуту Рейнер смотрел на себя, будто видя в первый раз собственное лицо, жёлтые глаза и рыжеватые, до плеч, чуть вьющиеся волосы. Потом аккуратно прикрыл дверцу и вышел из комнаты. — Зачем ты оставила его? Хотела подождать, пока сходство станет больше, а потом растрепать журналистам и стать известной? Отомстить мне или вымогать деньги, чтобы никто не узнал о нашем секрете? Как же тюрьма спутала тебе карты. — Ты не поймёшь… Райх, — с силой ответила мать, будто ей трудно было обращаться к нему по имени, — ты просто не поймёшь. Он — лучшее, что есть в моей жизни, даже если это дал мне ты. Больше от тебя мне не нужно ничего. Рейнер закусил губу, стараясь унять бешено бьющееся сердце. Он неправильно понял, не может этого быть. Не так отец должен был появиться в его жизни, и сам должен быть совсем другим. Он глубоко вздохнул, сжал кулаки и переступил порог кухни. Человек, которого мать называла Райхом, повернулся к нему. Он всё-таки был очень красивым, он был невозможно красивым. И говорил такие страшные вещи, что Рейнер не сразу осознал, с чем именно он обратился к матери. — А он точно мой сын? Может, ты перепутала? Ты ведь могла ещё с кем-то спать в то время. Рейнер снова сжал кулаки. — Это ещё что такое у нас? — спросил он, стараясь говорить ровным голосом. — Мам, зачем пускаешь к нам кого попало? Украдёт ещё наши фамильные… вилки. К его удивлению, мать смертельно побледнела, а Райх усмехнулся. — Холле тебе рассказывала, кто твой отец? — спросил он. Рейнер покачал головой. — Мама просила не спрашивать, и теперь я её понимаю, — выговорил он. Райх повернулся к матери, которая сидела прямо и неподвижно, сцепив перед собой на столе руки. — Тебе было стыдно за нас? Я могу сам рассказать ему… У матери стало такое лицо, что горло Рейнера перехватило от жалости к ней. — Может, у меня спросите, хочу ли я знать, как ей так не повезло? Я не хочу. Я жил без отца и дальше проживу, — он облизал сухие губы. — Уходите отсюда. Райх даже не повернулся к нему, он смотрел на мать, ожидая её ответа. Потянулся к её сцепленным рукам, положил ладонь сверху. Мать не шевельнулась, но побледнела ещё сильнее. — Уберите от неё руки, — хрипло сказал Рейнер. — И валите отсюда. Давайте — левой-правой, раз-два. — Холле, — тихо позвал Райх. — Холле, ты понимаешь, что я хочу сделать? Понимаешь, что это необходимо, что дальше так продолжаться не может? По её впалой щеке прокатилась слеза. Рейнер стоял, кусая губы, и не понимал, что делать. Райх был подлецом и оскорблял мать, но она ничего не отвечала на это. Она не выгоняла его, а просто сидела и слушала. Что происходит? Может, ему не стоит вмешиваться, пусть взрослые выяснят отношения между собой? — Я ещё приду, Холле, — тихо произнёс Райх. Это прозвучало неожиданно мягко, но глаза матери расширились, как от сильного страха. Да она же боится, понял вдруг Рейнер. Она смертельно боится этого человека, поэтому и сидит, не шевелясь, и молчит. Она не хочет провоцировать его. — А мы вас, кажется, не приглашали, — сказал Рейнер уверенным и насмешливым тоном. — Как придёте, так и уйдёте. Райх убрал руку, поднялся. Оправил старомодную куртку, которая так не сочеталась с его ослепительной внешностью, но при этом удивительно ему шла — как идёт любая одежда красивому человеку с хорошей фигурой. Повернулся к Рейнеру и критически его оглядел — так, что Рейнеру отчего-то стало стыдно и за растрёпанные волосы, и за потёртые штаны со старой рубашкой, и за веснушки на вздёрнутом носу. — Мой сын? Кто бы подумал… Что это у тебя в ушах? Пирсинг? Мужчина не должен носить длинные волосы и серьги в ушах. — Я-то думал, что мужчина — это тот, кому плевать на то, кто что о нём думает, — сказал Рейнер со злостью. Отец покачал головой с разочарованным видом. — Холле, ты совершенно не умеешь воспитывать детей, его стоило отобрать у тебя сразу после рождения, — заметил он, не оборачиваясь к матери. — Она как минимум не сбежала от меня сразу после моего рождения, — фыркнул Рейнер. Райх чуть приподнял одну золотистую бровь, из-за полуприкрытых век и резких складок у ноздрей выражение лица его казалось презрительным. Или в самом деле было таковым. — Я не сбежал, мальчик. Я очень долго сидел в тюрьме. И два дня назад ещё не знал о твоём существовании. Он обогнул замершего Рейнера и вышел из кухни. Хлопнула входная дверь, послышались неторопливые шаги по лестнице. Рейнер обернулся, тупо уставился на дверной проём. Повернулся к матери, которая продолжала сидеть в той же позе. — Мама, это правда мой отец? Она не ответила, но из её глаз вдруг брызнули слёзы, и Рейнер испугался. — Мама, ну ты что, — пробормотал он, присаживаясь рядом и гладя её руку, — ты что… Он полный урод, не надо плакать из-за него, ну что ты… Он чувствовал себя удивительно беспомощным, он чувствовал жалость к матери и злость на красивого и отвратительного Райха, который на его глазах обидел её, а он, Рейнер, стоял и хлопал глазами. Наконец мать успокоилась. Она вытерла салфеткой слёзы, нос, поправила волосы. Посмотрела на Рейнера покрасневшими глазами и сказала: — Нам нужно уезжать отсюда.