Колокольчики молчат, орхидеи вянут

Ран был шокирован происходящим. Риндо трясло от приступа, но старший лишь крепче обхватил его плечи и помог сесть. Он действовал машинально, как будто одно неверное движение могло сломать брата окончательно. А может, он и правда чувствовал — насколько близко Риндо был к краю. Цветы не останавливались. Лепесток за лепестком они падали с сухих, потрескавшихся губ Риндо и плавно опускались на холодный пол, обагрённые каплями крови, что, словно тропический дождь, заливали экзотические цветы. Красиво. Жутко красиво. До тошноты. Дыхание сбилось. Его лихорадило. Он никак не мог сфокусироваться ни на одном предмете, ни на одном звуке. Мир рассыпался. Корни внутри были живыми. Длинные, влажные, цепкие — они тянулись, обвивали всё: трахею, рёбра, сердце. Словно хотели вывернуть его наизнанку, разорвать изнутри, выбраться наружу, крича о чувствах, которые он так долго прятал. Он всхлипывал — тихо, срываясь. Не от боли физической, от чувства стыда. От осознания, что больше не скрыться. Что Ран видит всё: и лепестки, и рвущийся воздух, и саму суть его страдания. Ран ничего не говорил. Только держал. Молча. Крепко. И в этом молчании не было отвращения, не было страха. Только дрожащая, ранимая близость. Настоящая. Без условий. Риндо зажмурился. Лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от пота. Он не знал. Он только хотел, чтобы этот ад закончился. Чтобы голос брата не вызывал больше боли. Чтобы лепестки перестали лезть из горла, напоминая, что любовь может быть пыткой. И, может быть, в этот момент — в самом дне боли — внутри него впервые что-то треснуло не от ломки, а от надежды. Из его глаз полились слёзы. Казалось, он не плакал так с самого детства — и даже тогда его плач не был таким беззвучным, пронзительным, таким… истеричным. Его трясло, не только от боли, но от ужаса быть увиденным таким. Сломанным. Распахнутым. Умирающим. Это больше было похоже на срыв, чем на обычный плач. Но Ран был рядом. Как всегда. Как тогда, в детстве, когда он поднимал его с ободранными коленками, когда уводил из кошмаров. Только теперь кошмар был не снаружи. Он жил внутри Риндо — и цвёл. Ран придерживал его за плечо одной рукой — крепко, надёжно, чтобы тот не рухнул, а второй — аккуратно, почти трепетно, как будто боялся причинить боль, стирал слёзы, что текли, как весенний поток. Они были горячими. И бесконечными. — Риндо… — почти прошептал он. — Всё хорошо. Но ничего не было хорошо. Всё было чудовищно. Его младший брат умирал у него на глазах — не от болезни, не от раны, а от самого себя. От чувства, которое он прятал так долго и так отчаянно, что теперь оно проросло сквозь плоть, расцвело и стало его проклятием. Он умирал от прекрасных цветов. От своей любви. От страха быть узнанным. — Рин-Рин, скажи мне, кто это. Пожалуйста… пожалуйста, скажи. Я хочу помочь… — голос Рана будто терялся в туманной пустоте между ними. В этом голосе было всё: беспомощность, мольба, надлом, отчаянная нежность. В груди самого Рана закручивалось липкое, вязкое, холодное чувство страха. Оно шевелилось под рёбрами, сжимало сердце. Страх потерять его. Боязнь того, что не успеет, не поймёт, не спасёт. Боязнь остаться слишком поздно. Он чувствовал, как что-то внутри него тоже сдвинулось. Колокольчики — тонкие, звонкие, как будто из стекла — неприятно защекотали грудную клетку. Словно кто-то протянул в него незримые нити и начал дёргать изнутри. Он почти не обратил на это внимания. Его боль была так ничтожна по сравнению с тем, что он видел в глазах Риндо. — Пожалуйста… — повторил он, уже тише, срываясь, как будто в этом слове была вся его вера. Вся надежда. Вся любовь, которую он не умел правильно выразить — но которую он всегда чувствовал. Он держал его, как будто мог сдержать боль. Как будто мог остановить цветение. Как будто его объятия могли заменить лекарство. Риндо продолжал дрожать в его объятиях, словно мокрый котенок. Дыхание было прерывистым, щёки мокрые от слёз, губы искусаны до крови. Орхидеи на полу ещё не осыпались — свежие, живые, будто только что сорваны из самого его сердца. Риндо прижал колени к груди. Взгляд мутный, горло саднит, пальцы не слушаются. Но именно сейчас, под этим взглядом брата — тёплым, искренним, бережным — он больше не мог лгать. Не мог прятаться. Всё было разрушено. Его Бастилия пала... Он сглотнул. Горло саднило, будто каждый лепесток оставлял ожог. Голос едва поддался, треснул на первом же звуке: — Ран… Это ты… Риндо сжался всем телом, словно только что обнажил самое уязвимое. Словно произнесенное вслух признание должно было его растерзать. Он не знал, чего ждать. Молчания? Отвращения? Отвернувшегося взгляда? Он не мог посмотреть на него. Он не смел. — Я пытался не чувствовать… — выдох сорвался хрипом. — Я рвал себя на части, прятался, врал. Делал вид, что всё нормально, что всё как всегда. А потом стало поздно. Эти чёртовы цветы… Они начали расти… прямо из меня… потому что я… Он судорожно вдохнул, будто пытался проглотить собственную вину: — Я заслужил это. За то, что посмел. За то, что… полюбил тебя. Так. Неправильно. Грязно. Потому что ты — мой брат… Он всхлипнул, закрыл лицо руками, словно пытался вырвать из себя то, что уже пустило корни. Тишина была оглушающей. Даже лепестки, казалось, замерли в воздухе. Но Ран подошёл. Не с отвращением. Не с шоком. С теплом. С дрожащими руками. Он опустился рядом, обнял его так крепко, будто хотел сдержать распад: — Посмотри на меня, — голос был осипшим, как после долгого молчания, — Риндо, посмотри на меня, пожалуйста… Младший Хайтани медленно убрал руки с лица, и в тот же миг Ран взял его за щёки, притянул ближе. Лоб к лбу. Тепло к теплу. Сердце к сердцу. — Я… Я тоже болен, — прошептал Ран. — Я… Я всё это время… Он едва не захлебнулся на словах. На собственных слезах. На страхе. Но продолжил, потому что уже не мог иначе: — Я прятался, был груб, старался исчезнуть. Делал вид, что всё в порядке. Что между нами ничего нет. Что я… справляюсь. Но я люблю тебя тоже. Не как брата. Не как должен. А так, как дышу. Как будто без тебя вообще не могу дышать. Он выдохнул и прижал Риндо к груди, так крепко, как будто только это удерживало их на плаву. — Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, как это назвать. Но я больше не хочу жить, делая вид, что мне всё равно. Я люблю тебя, Рин-Рин. Риндо вцепился в него, как в воздух, как в спасение. Тело всё ещё содрогалось от остаточного приступа, но внутри уже начинало теплеть. Цветы замедлили рост. Боль отступала. И впервые за долгое время — он поверил, что может дышать. Они сидели на холодном кафельном полу, обнявшись. Долго. Без слов. Просто держали друг друга, будто обещали — не отпустить. И в груди у Рана всё ещё тихо звенели колокольчики. Он чувствовал, как что-то шевелится внутри. Не больно. Не резко. А настойчиво. Будто цветы внутри него не верят, что можно любить и быть любимым. И он знал: его ханахаки ещё здесь. Потому что он тоже молчал слишком долго. Потому что его любовь была слишком спрятана. — Знаешь, — тихо сказал он, уткнувшись носом в плечо младшего, — я тоже ещё не до конца верю. Что всё хорошо. Что мы это сделали. Что мы смогли признаться. Что это не сон. Риндо чуть сжал его пальцы, Ран ответил тем же. В его груди колокольчики всё ещё цвели. Тихо. Осторожно. Ожидая, когда и он поверит себе. И тогда — исчезнут.

***

Эту ночь они провели вместе в гостиной, свернувшись на старом диване, под фоновый шум телевизора, где крутили бессмысленное, нелепое шоу. Кто-то смеялся за кадром, зачитывались бессвязные реплики, менялись сцены — но ни один из них не следил за происходящим. Всё, что им было нужно — уже было рядом. Риндо уснул почти сразу. Лихорадка всё ещё держала его в полусне, но лицо стало спокойным, дыхание — ровным. Без надрывов, без боли. Он лежал на коленях Рана, как когда-то, когда ему было семь, и он испугался грозы. Ран не спал. Он просто сидел, чуть склонившись, перебирая мягкие светлые пряди волос. Касался осторожно — как будто боялся разбудить, как будто боялся разрушения этого момента. Его пальцы замирали иногда, просто чтобы задержаться, ощутить, что это всё на самом деле. Ему было страшно раньше. Жутко. Потому что он почти потерял. Потому что чуть не остался без самого родного, самого важного. Но теперь внутри было другое — тёплое, греющее изнутри чувство — неспешное счастье. Такое, какое можно ощутить только ночью, когда весь мир затих, и ты слышишь, как ровно дышит тот, кого ты любишь. Он медленно опустил взгляд на лицо Риндо. Свет от телевизора отражался в его щеках и ресницах. Такой уставший. Такой хрупкий. И всё равно — живой. Ран подтянул плед повыше, укрыл их обоих. Он знал, что завтра они будут говорить о многом. О будущем. Может — о страхах, о городах, куда сбежать от всего. Но не сегодня. Сегодня можно было просто быть. Он наклонился, чуть коснулся губами виска Риндо. — Всё хорошо, Рин-Рин, — шепнул он. — Всё будет хорошо. Телевизор продолжал гудеть, за окном шумел редкий ветер, в комнате витал запах чая и чего-то детского — привычного, как старые мягкие игрушки. И в этой тихой, поздней ночи не было ни цветов, ни боли. Только они. И долгожданный покой.

***

Утро пахло чаем. Тот самый — с жасмином и мёдом, который Риндо любил ещё с детства. Когда болел, Ран всегда готовил именно его. Тогда, в старой квартире, на грязной кухне с потрескавшимися обоями, он приносил чашку в старом облезлом термосе и усаживался рядом, пока Риндо пил, задыхаясь, с красным носом и лихорадочным взглядом. И всё равно — чувствовал себя в безопасности. Сегодня было точно так же. Он лежал под одеялом, завернувшись почти с головой, а Ран склонился над ним, аккуратно поправляя выбившуюся прядь и тихо: — Тебе лучше? — шепнул, будто боялся спугнуть утреннее спокойствие. Риндо кивнул. В горле — пусто. Ни лепестка. Ни капли крови. — А ты?.. — спросил в ответ, глядя на него снизу вверх. — Всё ещё слегка покалывает, но я дышу. Рядом с тобой — дышится. Он поставил чашку рядом на пол, присел на край дивана. Ладонь легла на лоб младшего, привычно, как много лет назад. — Температуры нет. Но ты бледный. Риндо не мог скрыть, как приятно ему это прикосновение. Его всегда пугало, насколько сильно он нуждается в Ране. Теперь же — не пугало. Успокаивало. Ран не убирал руки. Пальцы скользнули к щеке, провели вдоль скулы, задержались у подбородка, будто проверяли — на месте ли всё, жив ли он по-настоящему. Он смотрел на Риндо с такой тишиной в глазах, с такой бесконечной бережностью, будто перед ним не человек, а та самая старая игрушка из детства — мягкий, местами разлохмаченный плюшевый заяц, без которого Риндо не мог уснуть до восьми лет. Тот, которого он однажды выкинул в порыве злости, а Ран молча пошёл ночью искать в мусорном баке. Нашёл. Принёс обратно. Почистил и зашил. Так и сейчас — собирал его по кусочкам. — Смешной ты, — прошептал Ран. — Маленький был — вечно цеплялся за меня во сне. А сейчас снова… Словно время просто сделало круг. Риндо хмыкнул, не открывая глаз. — Ты тогда не жаловался. — И сейчас не жалуюсь, — Ран чуть наклонился ближе, лбом к его лбу. — Только рад. Что ты жив. Что дышишь. Они молчали. Молчание было мягким, не гнетущим — как плед, запах которого пахнет домом. Как голос мамы в другой комнате. Как старые летние вечера, когда они валялись на балконе, глядя на небо и выдумывая, какие облака на что похожи. — Я люблю тебя, — тихо, почти шёпотом нарушил тишину Ран. Риндо вздрогнул. Не испугался. Не удивился. Просто сердце пропустило удар. — Я тебя тоже, Ран. Старший Хайтани только кивнул. И подтянул брата ближе, обняв крепко, как в детстве, укрывая обоих одеялом, как от грозы. Снаружи начинался день, но внутри ещё долго было утро. Тёплое, тихое, принадлежащее лишь им двоим.