Общежитие №16. Судьба наследника

      Хан никак не ожидал услышать дверной стук раньше четырёх часов, когда парни возвращались с пар, и сразу начал гадать, кто мог наведаться. Этот человек явно был проинформирован о том, что комната никогда не пустовала из-за его присутствия — знакомый, уже неплохо, но от этого и ужасно. Мало ли, зачем пришёл. Поездка, которую можно было считать активной для нынешнего состояния Джисона, дала о себе знать, поэтому ему пришлось брать костыли, чтобы банально дойти до двери и распахнуть её перед неизвестным. Он мог преодолеть этот путь самостоятельно, но решил лишний раз не нагружать ноги. На пороге его ждала Йеджи.       — Господи, живой…       Такая реакция могла показаться довольно странной, но она ни капли не удивила Джисона. Конечно, до девушек дошли слухи о его возвращении, и соседи по комнате передали, что те безумно хотели встретиться, но Хан попросил ответить им, что ближайшие несколько дней не желал показываться кому-либо без крайней необходимости. Он надеялся, что за прошедшее время хоть немного восстановится, станет отдалённо похож на человека и даже не на инвалида, но результат говорил об обратном. Да, Джисон говорил и передвигался, но это давалось ему крайне тяжело и неохотно. Внешний вид тоже оставлял желать лучшего — весь из себя больной, тощий, уставший и беспомощный. Показываться в таком обличии было банально стыдно.       Выпустив его из не очень крепких, чтобы лишний раз не напрягать полуживой организм, но тёплых объятий, Йеджи сразу обратила внимание на костыли. Она знала, что Хан шагал с опорой, но не думала, что даже такие короткие расстояния давались ему с трудом. Девушка предложила помощь, Джисон молча отказался, помотав опущенной головой, и указал в сторону кровати, чем подозвал её поскорее принять сидячее положение.       — Как ты тут? — спросила Йеджи, сев рядом с Ханом, и невольно устремила взгляд на тумбочку, где стояла пепельница. — Прямо тут куришь? А если коменда зайдёт?       — Не зайдёт. Она ждёт, когда я открою, а если нет, то спускается за ключом. Успеваю убрать.       — В этом есть своя эстетика… — неуверенно произнесла Йеджи, смотря на скопление окурков, а затем вновь сконцентрировалась на лице парня. — Я знаю, что ты не хотел меня видеть, но я уже не могла спокойно сидеть и…       — Я стеснялся, — перебил её Хан. — Хотел или нет — это второстепенное.       — Почему?       — Раз, — он провёл указательным пальцем перед своим лицом, — два, — теперь направил его на костыли, — три, — поднял забинтованную руку. — Достаточно причин?       — Там всё настолько плохо?..       — Показывать не буду, — сразу предупредил её Джисон. — Сам ещё не видел и не горю желанием.       — Уже много времени прошло. Нельзя так долго с одной повязкой ходить. Или ты меняешь?       — Сказал же, что не видел.       — Если хочешь, то могу помочь.       — Слушай, хорош уже делать вид, что у тебя исключительно медицинский интерес, — переключился на более недоброжелательный тон Джисон. — Если хочешь прямо спросить, то спрашивай, а если просто заняться нечем — доебись до кого-то другого.       — Я поняла, что у тебя нет настроения, — холодно произнесла Йеджи, поднялась с кровати и продолжила: — Прости, что пыталась поговорить и составить тебе компанию.       Её слова отрезвили парня за одно мгновение. Давненько Хан не чувствовал себя такой тварью.       — Йеджи, подожди… — поняв, в какой интонации и форме он говорил, виновато произнёс Джисон. — Я просто… Извини.       — За что?       — За то, что на тебе срываюсь, — пояснять, что это не было на него похоже, не требовалось, поэтому девушка решила дождаться более чёткого объяснения. — Сейчас столько всего происходит, что мне даже осознать трудно…       Йеджи, продолжая хранить наводящее на мысли молчание, села обратно на кровать, но на этот раз поближе к её владельцу. Она не хотела пытать его вопросами, поэтому решила позволить Джисону самому рассказать то, что посчитает нужным.       — Чанбин всё Черён сливает? — перед началом поинтересовался он. — Чтобы мне знать, настолько ты проинформирована.       — Всё.       — А она вам?       — Нет. Только если разрешите, но это уже через Чанбина и кого-то из вас решается.       — Приятно, — соответствующе слову улыбнулся Джисон. — Короче, ко врачу скоро поеду… Мне сказали, что если сам не начну лечиться, то в психушку положат, поэтому можно сказать, что выбора у меня нет.       — Совсем не хочешь идти?       — Какая разница? Надо.       — Хотя бы понимаешь… Но ходить ведь тоже можно по-разному. Я не так хорошо знаю подробности, но в голове у тебя пиздец — это очевидно. Джисон, тебе если будет некому выговориться, то всегда можешь прийти.       — Ты же знаешь, что я не приду.       — Дай мне побыть вежливой, — усмехнулась Йеджи, и Джисон сделал то же самое. — Только я серьёзно. Знаю, что ты с пацанами намного ближе, но чужому человеку всегда легче выговориться. Так что двери в наш реабилитационный центр для тебя всегда открыты.       — Спасибо.       Дверь распахнулась так резко, что Йеджи вскрикнула, а Хан замер в той позе, которую принял за секунду до грохота. В комнату влетел Феликс, приложивший телефон к уху, и сразу начал что-то искать в тумбочке, где помимо необходимой ему вещи хранилась куча хлама, а Чонин и Хёнджин, боявшиеся заходить внутрь, аккуратно наблюдали из коридора.       — А кто знает, где он?! — крикнул в трубку Феликс и зажал телефон между ухом и плечом. — Да мне плевать, где ты его найдёшь, хоть высирай, но чтобы к пяти папка была у меня! Так дойди до того, кому передавала! В смысле его нет? Тогда передай ему, что есть прекрасная возможность встать на биржу труда, если к назначенному времени у меня не будет этого несчастного листа! — замолчал. — Нет, блять, не получится, потому что там подписи уже стоят! Или предлагаешь мне безликую бумажку на пересмотр нести?! Всё. Если я говорю «всё», то это всё, а не продолжение твоего мычания. Звони ему и спрашивай, куда он эту херню засунул, но на всякий распечатай оригинал без подписей. Ага… Да, делай. Очень на это надеюсь.       И сбросил трубку.       — Заебали… — Феликс открыл окно и, увидев, что соседнее тоже было распахнуто, крикнул: — Минхо, ты какого хуя трубки не берёшь?!       Тот показался ему с телефоном возле уха. Теперь стало ясно, почему с ним не могли связаться, и что стало причиной звонка Феликсу.       — Уволю всех, нахуй, — заявил он и, закрыв окно, устремил взгляд на свою бывшую кровать. — Привет, Йеджи.       — И тебе… — скромно поздоровалась она. — Такое каждый день?       — Как повезёт. Так, Джисон, упаковывайся, сейчас поедем, — бегло произнёс Ли, наконец-то нашёл ключи от машины и, взяв их в руки, снова открыл окно. — Минхо, давай резче!       — Флекс, там всё нашли! — донеслось от того из соседнего блока.       — Слава яйцам… Джисон, ну шевелись ты уже! — поторапливал его Феликс и сам полез в шкаф, чтобы достать одежду парня, но на его часть нельзя было взглянуть без слов. — Твою ж… Похуй, в моём поедешь, — он схватил со своей вешалки первую попавшуюся кофту, достал джинсы с полки Хана и бросил их рядом с владельцем. К тому времени Чонин и Хёнджин набрались смелости, чтобы зайти в блок и понаблюдать за торопливыми действиями Феликса. — Блять, я сам-то не переоделся!       Его ни капли не смутило присутствие Йеджи, поэтому он начал снимать с себя повседневное прямо при ней, но девушка не особо туда смотрела — и без этого всё видела, когда обрабатывала последствия драк, причём у каждого из восьмерых. Феликс так торопился на встречу, что не позволял Хану сделать лишний шаг, и дело дошло до его обувания своими руками. Ли добежал до кровати, схватил костыли и вручил их другу, а потом, уже открыв дверь, услышал голос Чонина.       — Тебе мобила не нужна? — спросил он, держа в своих руках одну из самых важных вещей Феликса.       — Точно, — Ли дошёл до него, взял телефон и чмокнул в щёку. Повезло, что промахнулся, ведь целился в губы. — Блять, не того… — пробормотал он и сделал полшага вправо, где стоял ошарашенный Хёнджин, которого поцеловал уже в намеченное место, не промазав. — Пока. Джисон, ну шуруй ты быстрее!       Он буквально вытолкнул Хана из комнаты, за пределами которой вручил вышедшему в коридор Минхо и велел обоим спускаться к машине, а сам побежал заводить её, чтобы сэкономить время. Оставшиеся в блоке ещё несколько секунд смотрели на дверь, думая, с чего им начать.       — Ты хули чижик?.. — первым, на что Йеджи обратила внимание, когда переключила его на Хёнджина, были волосы. — Ты же в деревню паклатым уезжал.       — Там за такие карешки колени простреливают, а ему ещё повезло — просто постригли, — ответил Чонин и показал свои ладони. — Руки мастера.       — Ты его стриг?!       — Ещё и пьяным, — дополнил Хван. — Меня же в детдоме не узнают с таким обновлением. Придётся пояснять, почему предал ряды каре. Там все вплоть до выпуска так ходили.       — Почему?       — Кто там нас стричь каждый месяц будет? — прыснул смешок Хван. — Отращивали, потому что выбора не было, а концы сами убирали.       — И зачем тебе в детдом? — поинтересовалась Йеджи. — Так сильно по питомнику соскучился?       — Принцессу растрогала моя история о том, как мы вещи из магазинов пиздили, поэтому решила пожертвовать бедным сироткам. Завтра поедем, у Феликса никаких встреч не должно нарисоваться.       По крайней мере, Хван на это очень сильно надеялся.

***

      Джисон плёлся к машине с чувством полного опустошения. Он подозревал, что первый сеанс у психотерапевта с его насущной проблемой будет очень сильно отличаться от пройденного с наркологом, но не думал, что новый опыт окажется в три, а то и в пять раз больнее. Тогда он сделал упор на общее лечение, но задатки — это нечто совершенно иное и непонятное. За два часа в нём пронеслось столько эмоций, воспоминаний, обид, ненависти, мучительной тоски и ощущения безысходности, что любая демонстрация нынешних чувств была невозможна. Его будто бросили на пол, разбили, как фарфоровую статуэтку, и начали собирать по кусочкам, создавая целостную картину. Первая встреча была ознакомительной, психотерапевт Ан Гён-су только изучал проблему Джисона и задавал наводящие вопросы, чтобы проанализировать ситуацию, а также понять её тяжесть. Хан поклялся себе, что не проронит ни слезинки, но всё сложилось иначе: первые полчаса он рассказывал про Юнсо и маму, какие отношения сложились с обоими и про их смерть; потом перешёл к первым месяцам, прошедшим с потери друга, не смог не упомянуть зависимость, ведь знал, что она играла значимую роль, а затем и к периоду после утраты последнего родного человека; дальнейший час Хан сидел с пустыми глазами, ставшими такими из-за проносящихся в голове очень неприятных и холодящих воспоминаний, а последние тридцать минут медленно, будто равнодушно проливал слёзы. Такой вывод был сделан из-за непоколебимости Джисона, который продолжал отвечать на вопросы и делать вид, что ничего не чувствовал, но покрасневшие глаза и скопившиеся в них слёзы говорили об обратном. Хан смирился умом, но не сердцем, поэтому говорил об их смерти спокойно, как об обычной вещи, а горло в то же время изнутри кромсали раскалённым ножом, из-за чего слова будто выходили с кровью. Джисона пробило на вопросе, заданном ближе к концу, когда Гён-су смог поверхностно разобраться в его ситуации: «Как ты думаешь, почему именно эти люди выделяются среди окружающих тебя сейчас и забирают всё твоё внимание?» Хан ответил коротко и ясно, держа на лице слабую улыбку: «Я ведь ради них жил», — а затем зарыдал. Гён-су пометил предварительную цель, заключающуюся в поиске нового смысла жизни Хана, поэтому спросил его об интересах и том, что привлекало парня как в профессиональном, так и в любительском плане. Джисон сказал, что раньше увлекался музыкой, но сейчас не испытывал к ней никаких эмоций. Он знал, что умел играть, и что умел делать это довольно хорошо, но теперь стал равнодушен. Тем не менее, медиатор стал неотъемлемой частью его образа, скорее, даже тела, как руки и ноги, без которого он не мог спокойно передвигаться, разговаривать и делать какие-либо повседневные, обыденные вещи. Это Гён-су тоже записал, собирая некое досье, о чём заранее предупредил Джисона, чтобы не создавать ощущение скрытого хранения информации. Предположительные диагнозы, способы лечения и цели были выявлены к концу сеанса, но он отметил, что сказанное им не являлось приговором и окончательным выводом, ведь одной встречи было до смешного мало для установления таких серьёзных заключений. Возле центра стояла машина Феликса, за рулём которой сидел Минхо, дожидающийся возвращения друга. Через окно он увидел живой труп — Хана выжали, растёрли, а потом погладили по голове, что было очевидно по пустому взгляду и спрятанным в карманы рукам. Он настоял на том, чтобы не брать костыли, ведь являться в таком виде в общественном месте не хотел, а до кабинета и машины шёл медленно, боясь упасть посреди дороги. Джисон разместился на переднем пассажирском сидении, пристегнулся и зафиксировал взгляд на лобовом стекле, чтобы не светить перед Минхо своей зарёванной физиономией, которая, по словам самого Ли, «вызывала у него материнский инстинкт».       — Как прошло? — аккуратно спросил Минхо, хотя и сам знал, что хороших ощущений было ничтожно мало.       — Нормально.       Хан сразу опроверг этот ответ новой волной слёз. Как бы он не старался сдержать их — всё бестолку. Прервавшаяся на двадцать минут истерика никуда не исчезала, а лишь позволила Джисону набраться сил для её продолжения, которое позорно проявило себя на глазах Ли. Тот, в отличии от Хана, был уверен, что без слёз не обойдётся, но за прошедшее в ожидании его возвращения время так и не смог придумать, как повести себя в подобном случае. Обычно Джисон поступал иначе — выплёскивал всё за один подход, а потом вёл себя апатично, — но сейчас произошли изменения из-за страха и личного запрета прорыдать весь приём у психотерапевта. Оставшееся показало себя в машине.       — Я впервые не понимаю, что в такой ситуации делать… — честно признался Минхо. — Это из-за самого факта обсуждения?       Джисон повернулся к окну, чтобы хоть как-то скрыть лицо, но распознать подтверждающий его слова кивок было нетрудно. Несколько дней назад, обсуждая с Минхо тему лечения, он упоминал, что не мог адекватно вести разговор о матери и Юнсо даже с ним, а намеренные удары по больному, скорее всего, довели бы его до состояния, в котором он находился сейчас — это и случилось.       — Он мне уже и болячку придумал… — дрожащим голосом произнёс Хан, так и не повернувшись лицом к другу. — Даже две. Посттравмат… травматическое…       — Посттравматическое стрессовое расстройство? — с уточнением закончил Ли, чтобы тот не ломал язык.       — Да. И депрессию. Говорит, что, скорее всего, на таблетки сяду, но всё пока размыто. Просто сказка, нахуй…       Этого стоило ожидать, поэтому Минхо не удивился предположительным диагнозам и возможному использованию медикаментов, но от подготовленности легче не становилось.       — Я не хочу опять туда идти… — всхлипнул Джисон, и Минхо заметил, как он держался за что-то в районе груди. Окно отражало пальцы, охватившие край подвески-медиатора. — Меня будто трактором переехали, а потом сказали дальше идти! Не могу я об этом говорить! Не могу!       — Сначала всегда тяжело, но потом станет полегче. Ты ведь понимаешь, что всё это на благо.       — На какое благо?! Чем мне это поможет?!       — Жить нормально начнёшь и не будешь бросаться из состояния истерики в апатию и желания сдохнуть. Но ты так ноешь, будто не хочешь расставаться со своим горем.       Слишком грубо. Минхо понял это по молчанию Джисона, который намеренно старался успокоиться, из-за чего его всхлипы стали редкими, но безумно резкими, а дрожащие руки постоянно находились возле лица и смахивали слёзы.       — Поехали.       — Джисон, прости… — виновато протянул Минхо, продолжая смотреть на него, но парень не отводил взгляд от окна. — Хуйню сморозил. Я слышал, что такие врачи домашку задают, как в школе. Тебе Гён-су что-то говорил?       — Велел Феликса допросить.       — В смысле?       — Я про него тоже рассказал. Мне нужно спросить, как он держится и что помогает ему нормально жить после потери родителей. Но я не буду.       — Почему?       — Не хочу давить на его больное, чтобы залечить своё.       Минхо спросил, не желал ли Джисон скататься вместе с ним до офиса, откуда нужно было забрать активно обсуждаемого ими Феликса, и тот в качестве ответа попросил добросить его до общаги. Он знал, что Чонин уже находился на полпути в клуб, а Хёнджин, если в комнате никого не оставалось, перемещался в соседний блок и находил себе собеседника там, поэтому успеет успокоиться. Показываться Феликсу в таком состоянии он не желал.       Услышав, как закрылась дверь соседней комнаты, Хёнджин решил проверить, кто из её жителей вернулся в родную кровать. Увидеть каждого было необходимо по разным причинам: с Феликсом он просто поболтает ни о чём, пришествие Чонина было бы тревожным звоночком, вещающим об очередной жестокости и проявлении самого настоящего насилия, а Джисона хотелось расспросить о его первом походе ко врачу. Его он и застал в комнате.       — Блядство… — почти беззвучно прошептал Хан, заметив, как кто-то перебирался в блок через лестницу. Он даже переодеться не успел, но сменная толстовка уже лежала на матрасе.       — Привет вставшим на путь исправления, — креативно поздоровался Хван и решил не уходить далеко от окна, поэтому приземлился на тумбочку. — Я жду.       — Чего ты ждёшь? — стоя спиной к нему, довольно грубо спросил Джисон.       — Твой честный потребительский отзыв об оказанной услуге. Ты сегодня просто рассказывал, да? Потом всякие практики начнутся, упражнения и прочая мозгоёбка.       — Я в курсе.       — Значит, впечатления не ахти… — пришёл к очевидному выводу Хёнджин, основываясь на сухих ответах друга. — Ты есть будешь?       — Нет.       — А я ведь старался, в магазин ходил, химозных полуфабрикатов купил, даже запретный чайник у Бомгю спиздил, — наигранно хвалился проделанной работой Хёнджин. — Ну поешь со мной! Мне одному скучно.       — Что ты до меня доебался?.. — Хан произнёс это так, будто через секунду должен был взорваться от появившегося по не понятным причинам гнева. — Ты же видишь, что я не хочу.       — Хорошо… — смиренно произнёс он, и настроение сразу пошло на спад. — Хотя бы переоденься, чтобы королевский плащ Его Высочества в нашем хлеву не изгадить.       — Уйдёшь и переоденусь.       — Это и моя комната тоже, — Хёнджин сделал вид, что пытался подняться с тумбочки, но в итоге остался на месте. — Приклеили. Получается, я никуда не ухожу.       Хан ничего на это не ответил. Хёнджин прекрасно знал, что сейчас увидит, значит, готов к подобной картине, поэтому не было смысла скрываться в ванной. Джисон стянул с себя кофту Феликса, до сих пор стоя спиной к тумбочке, где сидел его зритель, и даже такой ракурс не спасал ситуацию. Руки казались такими же тонкими, как у хорошо знакомых им девочек с этажа, где мышцы отсутствовали напрочь; позвоночник болезненно выпирал чередой бугорков, видимых даже в выпрямленном положении; рёбра светились через тонкую кожу сероватого оттенка, а тазовые кости, показавшие себя в момент разворота, торчали, как два острых лезвия. На практически впалый живот даже смотреть было страшно. Теперь Хёнджин понял, что ситуация становилась хуже с каждым днём, ведь последнее лицезрение тела друга вызвало у него разочарование и сочувствие, но никак не леденящий душу ужас.       — Ну, — Джисон приподнял кофту, которую держал в правой руке. — Бери.       — Ага… — даже не пытаясь скрыть свою тревогу, отрезал Хёнджин и взял протянутую ему вещь. — Джисон, пожалуйста, поешь. Это уже не пиздец, а… Это… Даже слова такого ещё не придумали.       — Предлагаешь мне давиться и через силу пихать? — накинув на себя сменную кофту, которая висела на нём, как бесформенный мешок, спросил он и сел на кровать.       — Ну да, — нервно усмехнулся Хван. — Ты же сам прекрасно знаешь, что как скелетон ходишь.       — Мне похуй.       — Зато мне не похуй. Так, химоза отменяется, тебе надо нормально поесть. Там девчонки как раз что-то на кухне намутили.       — Я туда не пойду.       — Я принесу. Сиди здесь.       — Да куда я… — дверь захлопнулась со стороны коридора, куда Хёнджин выбежал, запрыгнув в тапки, быстрее, чем тот успел договорить, — …денусь.       Он принёс малюсенькую тарелку домашней пасты карбонары, куда положил буквально две ложки, зная, что взятое у девочек в ином случае попадёт в мусорку — больше не осилит. Джисон сидел рядом с ней на протяжении двух минут, даже не думая прикасаться к еде, а Хёнджин смотрел на него ровно такое же количество времени и иногда напоминал, чтобы тот взял вилку. Это напомнило ситуацию с рисом, когда Минхо грозился кормить Хана с ложки, содержимое которой в итоге оказалось на его волосах, но сейчас так поступить не получится. Хёнджин куда более упрямый, чем Ли, и если тарелка «случайно» упадёт на пол, то он молча спустится вниз за новой, ещё и какую-нибудь чужую вкусняшку из холодильника прихватит. Легче было согласиться, чем доказывать своё нежелание употреблять хоть немного калорий.       — Красавчик! — воскликнул Хван и начал громко хлопать в ладоши, когда половина из двух наложенных вилок оказалась во рту сдавшегося Джисона. — Просто лучший!       — Можно без этого?       — Вот дно чистым станет, и я подумаю.       — Не хочу я больше, — сказал Хан и поставил тарелку на тумбочку. — Сам решай, что с этим делать. Хоть Пеппе скорми.       — Там бекон. Хотя… — перед глазами всплыла картина, как Чонин и Хан скормили ей свинину. — Нет, она не заслужила. Короче, одна вилка — это уже успех. Горжусь.       — Ты закончил свою клоунаду? — уточнил Хан. — Я могу идти?       — А ты далеко собрался?       — Тут в двух шагах.       Джисон заперся в туалете, встал напротив зеркала и задрал рукав кофты, под которым находился бинт. Слова Йеджи о том, что его пора было сменить на новый или вообще снять, если имелась такая возможность, заставили парня задуматься. Мало хорошего в постоянном ношении куска марли, под которым всё чесалось и прело. К счастью, такие вещи, как бинты, лежали в выдвижном ящике под раковиной, где также хранились маникюрные ножницы, которыми Джисон сделал надрез возле запястья. Он снял с руки повязку, даже не смотря на то, что скрывалось под ней несколько недель, но потом невольно начал разглядывать длинный багрово-красный надрез, поверх которого светились швы. Их так и не сняли. Хан даже не знал про их наличие, а когда врачи начали говорить ему остаться ради чего-то там, что парень даже не стал дослушивать, чтобы поскорее покинуть стены больницы, не задумался о швах, да и снимать на тот момент их было рановато. Сам сделает.              — Блять, почему меня одни амёбы окружают?! — было первым, что произнёс Феликс, войдя в комнату, а уже за ним показался Минхо. — Хёнджин, вот ты бы проебал договор, от которого твоё трудоустройство зависит?!       — Нет… — помотал головой тот.       — А эти дебилы проебали! Ладно хоть нашли, но сначала перепутали с другим! Просто конченые… У меня там цирк, нахуй, а не сплочённый рабочий коллектив зрелых людей! Уроды, вот уроды, блять… — бормотал Феликс, приближаясь к двери в ванную. Она оказалась заперта, и вычислить того, кто занял территорию, было нетрудно. — Джисон, освобождай сартир!       Вместо ответа они услышали, как на пол упало что-то небольшого размера, но значительного веса.       — Ёб твою…       В момент, когда Хан самостоятельно снял швы, невзирая на антисанитарию и прочие вещи, до которых ему было, как до консерватории, его настигло чёткое ощущение удара по голове, иначе он не мог объяснить свою реакцию на увиденное. Джисон не мог оторвать взгляд от тянущегося по всему предплечью шрама, касался его не травмированной рукой и пытался огородить себя от мысли пройтись по нему ножницами, лежащими на раковине. Чтобы не смотреть на них, Хан перевёл взгляд на зеркало, где его встретила подвеска в виде медиатора, которая выпала из-под кофты в такой неподходящий момент. В голове смешались все эмоции, испытанные им сегодня, разговоры о Юнсо, матери и самом Джисоне, не сумевшим встретиться с ними уже во второй раз, а шрам напоминал ему об этом и будет напоминать до самого конца. У билета в один конец каким-то чудом, больше сравнимым для Хана с трагедией, появилась обратная дорога, что привела его к этому кошмару. Теперь он был вынужден ежедневно вспоминать картину висящего перед ним на петле Юнсо и гроба матери. Джисон был готов клясться, что сейчас слышал их голоса, а кадры этих ужасающих моментов, склеенных в одну плёнку, закрутились перед глазами туманящим вихрем. Каждый вдох давался с трудом, тело охватил озноб, вдобавок к которому выступил холодный пот, и Хан спустился на пол, чтобы не свалиться с ватных ног. Просидев в таком состоянии несколько секунд, схватившись за голову руками так, чтобы закрыть собственные уши, Джисон невольно дёрнул шеей. Это заставило его вспомнить, как он справлялся с таким состоянием раньше, а затем медленно повернул голову на дверцу под раковиной, где лежало самое лучшее успокоительное.       — Джисон! — крикнул Хёнджин, постучав по двери. — Ты там не сдох?!       Все трое услышали очередной грохот, но на этот раз металлический.       — Он толчок разбил? — предположил Феликс. — Что там вообще может быть, чтобы такой звук издать?       Глаза Хёнджина ответили сами за себя. Он начал дёргать ручку и колотить по двери, зная, что при сильном желании Хан сможет открыть сундук даже без ключа.       — Джисон! — продолжая тарабанить по двери, крикнул он. — Давай поговорим! Не твори хуйни!       — Выламывай, — напряжённо произнёс Минхо.       — Что выламывать?!       — Дверь выламывай, дебил!       — А если его зашибёт? — спросил Феликс. — Он же напополам сломается.       — В таком состоянии даже не заметит, — уверил его Минхо и, поняв, что от перепуганного Хёнджина не было толку, решил взять всё в свои руки, а если быть точнее — в ноги.       Феликс и Хван отошли подальше, и Минхо пнул дверь чуть правее ручки, что привлекло внимание сидящих в соседней комнате Чана и Сынмина. Оба появились в блоке через считанные мгновения и сразу начали допрашивать стоящих в стороне, чтобы не отвлекать Минхо. К тому времени, как парни закончили объяснять суть происходящего, раздался щелчок. Нога Ли опустилась в тот же момент, а рука потянулась к оставшейся на месте двери. Джисон выбежал быстрее, чем кто-то успел открыть её, а его ослабшие ноги будто забыли, что являлись таковыми, ведь донесли до кровати Хёнджина за одну секунду. Он полез под неё для поиска ключа, кейс держал мёртвой хваткой, а присутствие парней ни капли его не смущало ровно до момента, пока его не схватили за ногу и потянули на себя.       — Отпусти! — Хан даже не посмотрел на того, кто удерживал его, так как сейчас это волновало меньше всего. Несмотря на это, он смог перевернуться на живот и отчаянно попытался забраться обратно под корпус кровати. Джисон начал ползти, но удержать его на месте было проще, чем ребёнка. — Отъебись от меня!       Хёнджин проскользнул перед ним, выхватил ключ из-под третьей по счёту ламели и отошёл подальше, а Хан смотрел на него бешеными глазами, ставшими красными из-за перенапряжения и пролитых ранее слёз. Его тело произвольно дёргалось, что Бан Чан, держащий его за ногу, чувствовал сполна.       — Нет… Нет, нет, нет! — надрывая глотку от криков, как можно громче проорал Джисон. Он попытался встать, преграда в виде Чана останавливала, но сейчас Хан был готов на всё, чтобы заполучить этот ключ.       — Блять! — вскрикнул тот, машинально отпустил ногу Джисона и накрыл правой рукой укушенное им до образования плотного рельефа запястье. — Ты совсем поехал?!       Теперь Минхо держал Хана, прижав его к себе спиной и закрепив руки так, чтобы не смог даже поднять их, а тот продолжал истерить и пытаться добраться до Хёнджина, держащего ключ. Воспользовавшись тем, что руки парня были зафиксированы, Феликс не без труда вырвал из них сундук и скрылся вместе с Хваном в коридоре. Джисон замолчал на пару мгновений, которые показались им гробовой тишиной, склонил голову вниз и начал рыдать. Он делал это так надрывисто, что казалось, будто из его рта сейчас могла потечь кровь, скопленная в напрочь разодранном горле, а душераздирающие крики лишь подтверждали такой вариант.       — Надо заткнуть его, пока тревогу не забили! — громко произнёс Сынмин, чтобы переорать Джисона. — Его тогда к чертям выпрут!       Минхо донёс Хана до кровати, посадил на неё и хотел расположиться рядом, но тот спустился на пол и, примкнув спиной к её корпусу, начал касаться дрожащими руками своих голеней, не в силах оставить их на одном месте. Он чесался, опускал ноги и придвигал их обратно к груди, при этом всхлипывая и переодически прикладывая руки к стучащей челюсти, но больше не кричал. Феликс и Хёнджин, вернувшись в комнату, остановились возле двери в туалет.       — Нервный срыв, — заявил Чан, тяжело вздохнув. — Что делать будем?       — Дадим прореветься и успокоительное пихнём, — ответил Хёнджин. — У Юны хорошее есть, надо к ней сходить. Принцесса, ты со мной.       Все прекрасно понимали, что Джисон, если бы мог говорить в такой момент, велел бы им уйти, но оставлять его одного во время ломки и истерики — очень плохая затея. Никто не собирался его отчитывать и напоминать, что он обещал больше никогда не прикасаться к дури, ведь причина такого поведения была очевидна. Джисон безостановочно проливал слёзы и трясся, как после удара током, на протяжении десяти минут, а потом постепенно начинал успокаиваться, что делало и его тело. Руки продолжали дрожать, но не настолько критично, шею заламывало лёгкими дёрганиями, а поток слёз уменьшался. Феликс дождался момента, когда Джисон непоколебимо сидел с опущенной вниз головой и втыкал в пол, теперь уже наверняка выплеснув всё, и подошёл к нему с открытой бутылкой воды и таблеткой, взятой у Юны.       — Чтобы спать нормально, — объяснил он и переложил успокоительное с сильным снотворным действием в его ладонь. — Но если какая-то хуйня случится, то буди Хёнджина. Я не встану, а Чонин вообще дай бог сегодня ночью вернётся.       Хан судорожно кивнул и принял таблетку, отдал бутылку обратно Феликсу, но попытка подняться на ноги и пересесть на кровать провалилась. На адреналине он слишком сильно нагрузил ноги и иссяк последние силы, в тот момент даже не задумываясь, что по собственной воле приковывал себя к кровати на оставшуюся часть дня. Минхо помог ему переместиться на матрас, и Джисон заметил, что рукав кофты, где красовался отвратительный шрам, был задран до локтя. Это произошло в момент, когда он пытался вырваться из хватки Ли, а потом ему было не до такой весомой мелочи, которую остальные пытались игнорировать. Джисон начал тихо смеяться, выставив руку перед собой.       — Парные… — с трудом позволяя смешкам вырываться наружу, сказал он Минхо.       — Ой дебил… — протянул тот и тоже начал улыбаться, при этом мотая головой из стороны в сторону. Минхо, сидящий возле стены, закрепил руки на животе Хана и заставил его принять полулежащее положение, а в качестве опоры для макушки пожертвовал свою грудь. — Ебало тебе ещё порежем и вообще станем комплектом, как сигареты в блоке.       — Не надо, — сохраняя слабую улыбку, произнёс он.       — А что так? Напротив жили, росли вместе, в один уник и общагу занесло. Зай, судьба у нас такая.       — Мгм… — уже начиная закрывать глаза, промычал он. — Сучка эта судьба.       — Она не сучка, а тварь конченая, — сделав вывод из происходящего последние двадцать минут, сказал Ли.       Поговорить о его припадке было необходимо, но явно не в этот день, тем более, что Джисон наконец-то заснул. Суммарно он спал по два-три часа в сутки, что по результатам длительного наблюдения выявили Чонин и Хёнджин, которые, в отличии от Феликса, были способны просыпаться от посторонних звуков. Надежда на какие-то изменения появилась из-за таблетки, взятой у Юны без должного объяснения.

***

      Голова ужасно раскалывалась, а открыть опухшие глаза было до невыносимого сложно. Хан повернул голову влево, ожидая увидеть перед собой пустую кровать, но застал на ней Сынмина, который сидел с Пеппой на руках.       — Чего?.. — сонно пробубнил Хан и потянулся за телефоном, чтобы проверить время. Полдень. — Ты как тут?       — Я теперь твоя охрана. От четырёх пропусков мне хуже не станет, — посчитал количество сегодняшних пар Сынмин. — Или ты думал, что после вчерашнего мы тебя без внимания оставим?       — Твою ж… — закрыл лицо руками Джисон и перевернулся обратно на спину. — Мне очень стыдно, правда.       — Это понятно, а предысторию можно узнать? — поинтересовался он, но парень молчал. Ким ждал секунду, три, пять, а реакция никак не появлялась. — Пауза неприлично затянулась.       — Зачем тебе это знать? Я пацанам сам расскажу.       — Не понял… Ты давно меня со счетов-то сбрасываешь? — с подтекстом предъявы спросил Сынмин, переложил Пеппу на матрас и направился к кровати Джисона, на которую сел, примкнув спиной к стене. — С чего такое особое отношение ко мне?       — Сам подумай. Почему я должен объясняться человеку, который однажды уже распиздел то, что я ему доверил?       — Ты про эту книжку… — вспомнил Сынмин. — Там другая ситуация была. Слушай, я ведь в любом случае от пацанов всё узнаю, поэтому в твоём молчании нет смысла.       Сынмин прав — у него нет весомых причин противиться, но неприятный осадок с их давнего разговора давал о себе знать.       — Я поэтому не хотел идти к мозгоправу, — начал объяснять Джисон, приняв сидячее положение. — Знал ведь, что так будет. Не могу я о маме и Юнсо говорить — сразу к дряни тянет. Ещё и фигня какая-то началась…       — Какая?              — Будто дышать не мог, а в голове… жопа в голове была. Вот как застыли перед глазами гроб мамы и повешенный Юнсо, так и не мог развидеть.       — Паничка у тебя была, — легко определил Сынмин. — Почему даже я это знаю, а ты определить её не можешь? Но скажи насчёт ломки своему мозгоправу. Как там его?       — Ан Гён-су.       — И ему тоже. Пошли.       — Куда?       — Ну я хуею… — прыснул смешок Сынмин. — В деканат мне или тебе надо?       Через пару секунд, за которые информация успела усвоиться, Хан уже шёл к шкафу за сменной одеждой. Он совсем забыл, что должен был дойти до деканата и отдать заключение из больницы, а также справку от психиатра, где чётко говорилось: «Обучающийся не способен освоить учебную программу по состоянию здоровья». Он бы попросил об этом Сынмина, но в деканате нужно было показаться лично — странное правило. Формально Джисон уже находился в академическом отпуске, но отсутствие заключения психиатра не позволяло ему приобрести официальный статус. Это была временная справка, скорее, даже пометка о том, что Хан был не в состоянии учиться, и ему придётся заменить её полноценным заключением, как только подтвердится его букет диагнозов.       Джисон, уже переодевшись и повергнув Сынмина в ужас своей физической формой, при виде которой хотелось плакать, таращился на стоящие возле кровати костыли.       — Даже не думай оставлять их, — придя в себя после увиденного, сказал Ким. — Ты рухнешь на первом завороте.       — Позориться ведь лучше… — не зная, как поступить, тяжело вздохнул Хан, но Сынмин, взявший костыли, решил всё самостоятельно. — Ну нет…       — Мне тебя на руках нести? Это же не так позорно, как с палочками прогуляться.       Теперь первый вариант казался не таким уж и постыдным. К счастью, добраться до мостика, соединяющего общежитие с корпусом, удалось без лишних глаз и ушей, а в коридорах самого университета находилось два с половиной человека, так как шла пара. Хан был вне себя от счастья остаться незамеченным в таком виде, а Сынмин неохотно оглядывал проходы, чтобы на случай появления знакомого лица предупредить его об этом.       За время, пока Джисон пропадал в деканате, Ким увидел приближающегося к нему Чанбина, который решил устроить прогулку и позволить мозгу отдохнуть от получасовой болтовни преподавателя. Он знатно удивился тому, что Сынмин покинул свой пост охраны, ещё и выбрал такое неприятное место для отдаления от него. Объяснив, что послужило причиной, Чанбин осмотрелся по сторонам и попросил у друга аегис, чтобы покурить, пока никого не было рядом.       — Столько бабла в кармах держишь, а свою никак не купишь, — с насмешкой произнёс Сынмин. — Подсосник ебучий.       — Так ты мне скидку не делаешь.       — Какую тебе скидку надо? Чтобы я ещё должным остался и жижу нахаляву подогнал?       — Не сомневался, что ты так хорошо меня знаешь, но я о другом поговорить хочу, — воспользовавшись редкой возможностью побеседовать без зрителей, начал Чанбин. — Ты так и будешь про Иджуна молчать? Не думай, что остальные забили. Прессануть тебя хотят, когда случай подвернётся.       Сынмин выставил руку, дождался, когда в ней появится аегис, и взял тягу. Он надеялся, что эта тема осталась в деревне и не поехала вслед за ними.       — Тебя уже допросили?       — Пытались, но я железобетонный. Сказал, что ты сам на всё ответишь, если захочешь.       — Ага, отвечу, конечно…       — У нас такая среда обитания, что нихуя не утаишь. Есть ли смысл молчать там, где силой выбьют, если с повинным не придёшь?       — Правда, что ли? Так давай я им прямо скажу, что меня до тринадцати лет родной брат чем только не пиздил, чтобы «мужиком вырос»! Охуенная идея, как всегда блещешь своим прототипом мозга!       — За языком следи. Я нормально с тобой разговариваю.       — А сам ничего им рассказать не хочешь? — фальшиво улыбнулся Сынмин. — Или меня одного кулаками гладили, а? Ничего в голову не лезет?       На секунду Чанбин увидел перед собой не давнего друга, а человека, которого он взаимно ненавидел всей своей душой на протяжении нескольких лет. Вспоминать детские и подростковые годы, проведённые в войне с ним и бандой таких же деревенских гопников, совершенно не хотелось.       — Расскажешь — без ебальника останешься.       — Значит, нам обоим следует держать форточки закрытыми, как и раньше, — положив руку на его плечо, вновь натянул уголки губ Ким. — Прикроешь меня, если гасить начнут. Всё обоюдно, разумеется.       — Договорились. Давай хоть за стенку зайдём, чтобы в шаге от отчисления не курить, — усмехнулся Чанбин и указал на дверь деканата.       Джисон был уверен, что секретарь, сидящий рядом с ним во время написания заявления, сдерживал себя от фразы: «Иди уже отсюда, смотреть страшно»… Хан отдал все необходимые заключения, попрощался перед уходом и взял под руки костыли, чтобы не ковылять у женщины на глазах, но упёрся на них сразу же, как покинул кабинет. После вчерашнего забега даже пара шагов давалась с трудом. Джисон осмотрелся по сторонам, но не увидел рядом Сынмина, который перед его уходом сидел на скамейке рядом с дверью, и решил проверить часть коридора, ведущую к мостику.       Нет, нет, нет… Уйди, пожалуйста, я тебя очень прошу! Нет, стой на месте! Не улыбайся мне! Беги туда, откуда пришёл!       Его безмолвные мольбы не остановили однокурсника, который сразу узнал Хана, несмотря на изменения, которые явно его не скрасили. Тэ Ин был не простым знакомым с потока, а самой настоящей змеёй, которая умудрялась залазить в любые дела и вынюхивать информацию обо всех, к кому имел хоть малейшее отношение. Сплетник — не более, но проблем доставлял много.       — Кого я вижу… — без капли сарказма удивился Тэ Ин, приблизившись к Джисону, и опустил взгляд на его костыли. — Даже не знаю, как тебе руку пожать… Пропустим?       — Да.       — Я понимаю, что это прозвучит бестактно, но…       — Тогда ебало вальни, чтобы не показаться таким бестактным.       — Как грубо… — наигранно упрекнул его Тэ Ин. — Ты со всеми так общаешься, или мне повезло стать исключением?       — Что ты до меня доебался?! — не выдержал Джисон. Если бы не костыли и общая слабость, то он давно бы прописал ему по лицу, лишь бы заткнулся. — Так сложно понять, что я не хочу с тобой разговаривать?!       В другом конце коридора показался Сынмин, который ускорился, увидев этого человека рядом с Ханом. Он лицезрел только спину, но узнать одну из главных заноз в заднице их курса было не так уж и сложно. Тот почувствовал его приближение, поэтому решил переходить к концу.       — Тебе бы пошла рубашка, — сказал Тэ Ин, и это прозвучало бы равнодушно, не появись на его лице ухмылка. Странно было слышать это без контекста.       — В смысле? — не понимал Джисон. — Какая?       — Смирительная. Вчера тебя видели возле клиники и крики в общаге слышали, а сегодня ты прям поражаешь своей агрессией. Мне самому догадаться о твоей болячке или признаешься, чтобы присутствовала достоверность?              Слухи расползались предательски быстро. Сказанное парнем, почти никак не связанным ни с Ханом, ни с его проблемами, ощутилось выстрелом в голову. Он не хотел смеяться и тем самым подтверждать слова однокурсника, но не смог противостоять нервной реакции. Почему в этом месте нельзя было утаить даже те вещи, которые происходили далеко за пределами университета? Не считая истерику, разумеется, ведь её услышал как минимум весь этаж.       — Даже так… — слегка испугался Тэ Ин, наблюдая за странным поведением Джисона, который не прекращал смотреть в сторону и издавать звуки, напоминающие смесь плача и хохота. — Биполярное, да?       — Друг, ты потерялся? — спросил Сынмин, подойдя к Тэ Ину со спины, и закинул руку на его плечо так, чтобы слабо, но ощутимо надавить на горло. — Видишь же, что человек на контакт не идёт. Зато я рад поболтать. Джисон, ты идти можешь?       Тот кивнул, продолжая улыбаться.       — Тогда в общагу ковыляй, а я тут перетру кое-что и приду.       Дожидаться возвращения Сынмина оказалось куда сложнее, чем он предполагал. За прошедшее время Хан успел подумать о двух вещах: первая — какие поползут слухи, вторая — почему он отреагировал на слова Тэ Ина так нетипично и глупо даже для личного восприятия, а от представления о том, как это выглядело со стороны, становилось ещё более стыдно. Повёл себя, как идиот, который не мог контролировать свои действия, а теперь ходил с красными щеками и клеймом психа — лучше и не придумаешь. Причина его смеха была вызвана ярким дежавю, ведь ситуация напоминала последние полгода, проведённые в статусе студента, когда о Хане ходили слухи, часть из которых была ложной, и он стал одним из самых обсуждаемых людей в университете. Этого стоило ожидать, ведь таких, как Джисон, которые умудрялись за столь короткий срок устроить несколько актов демонстрации своей неадекватности в стенах корпуса, заслужить отчисление и восстановление на учёбе, два раза чуть не помереть и стать звездой из-за видео с передозировкой, нужно было ещё и поискать. К счастью, хотя бы свежий, толстый порез на предплечье не оказался в зоне видимости Тэ Ина, иначе Хана сожрали бы с костями.       Сынмин не был красноречив, когда отвечал на его вопросы по поводу разговора со сплетником, но заверил, что проблем не будет. Слух о том, что Джисон — самый настоящий псих, уже бродил между однокурсниками и распространялся по всему корпусу в геометрической прогрессии, но Тэ Ин обещал обойтись без самодеятельности и не превращать историю Хана в фольклор. Он согласился держать рот на замке, а чтобы наверняка закрепить результат Сынмин предупредил, что несоблюдение их договора каралось избиением минимум пятью людьми. Джисону об этом условии знать было необязательно.

***

      Хёнджин слёзно уговаривал Феликса заказать такси или проехаться на автобусе, но никак не подъезжать к детскому дому на Porsche, чтобы избежать очень вероятных увечий, грозящих машине, но тот лишь фыркнул, услышав его предложение, и сказал: «Я не для того работаю, как проклятый, чтобы тебя на автобусах катать». Приятность от сказанного им равнялась испытанному неудобству. Хёнджин до сих пор не привык к факту, что Ли был готов тратить на него баснословные деньги, возить на дорогом автомобиле и закрывать любые нужды, которых у парня было даже слишком мало. Во время пар они говорили о сумме и самом процессе пожертвования, и Хёнджин, основываясь на личном опыте, сказал, что сам больше любил, когда в детдом привозили что-то вещественное — одежду, игрушки, канцелярию и прочие необходимые вещи, которые им выдавали по крайней необходимости или в честь праздников. Он отметил, что прекрасно помнил случай, когда в самый обычный день каждому выдали по мешочку со сладостями, состоящему из шоколадных батончиков, конфет, печенья и прочих не скоропортящихся продуктов, и привёзший их человек превратил будний в самый настоящий праздник. Выслушав его, Феликс предложил не прислать деньги, а именно привезти вещи, ведь это обеспечивало их точную передачу и радовало детей гораздо больше, чем закупка нового постельного белья или посуды. Хёнджин был только «за», но упустил момент, заключающийся в трёхчасовом походе по магазинам.            Они обошли магазины одежды, детские, заглянули в канцелярский и спортивный, а также в цветочный, чтобы Хёнджин передал букет своей любимой воспитательнице, которая до сих пор работала в приюте — Феликс узнавал. Весь багажник и задние сидения были усыпаны пакетами с прикреплёнными к ним бумажками, на которых указывались наименования вещей и для какого возраста они предназначались, если дело касалось одежды, коробками с продуктами и дорогими игрушками, на которые ушла приличная часть от потраченной суммы, так как Феликс настоял на покупке «LEGO».       — И как мы это дотащим?.. — обернулся назад Хёнджин, когда Феликс, прислушавшись к его указанию, заехал в переулок, следом за которым располагался детский дом. — Вот так в наше время выглядят семь миллионов.       — Зачем ты своей картой оплатил? — этот вопрос прозвучал уже в третий раз, ведь прошлые два были благополучно проигнорированы. — Ты меня чуть не избил, когда я к терминалу потянулся.       — Во-первых, это итак твои деньги, во-вторых, я всё равно их не трачу, в третьих, мне хочется иметь хоть какое-то ощущение своего участия.       — Ты же автограф на каждой бумажке оставил. Чем не участие?       — Я даже отвечать не буду, — сказав это, Хёнджин увидел до боли знакомый забор, за которым находилось трёхэтажное здание, напоминающее интернат. — О, моя халупа! Я тебе там такую экскурсию проведу…       — На общагу похоже, — мимолётно взглянув на детский дом, сказал Ли и заприметил место для парковки. — Такой же сарайчик с окнами.       Феликс дозвонился до человека, который сообщил им время приезда и дал список вещей, которые можно было пожертвовать в детский дом, и осведомил о прибытии. Пакетов и коробок было слишком много, чтобы их смогли перенести два человека, поэтому на подмогу прибежали охранник, социальный педагог и воспитатель, из числа которых Хёнджин знал только пожилого мужчину, ни раз вставляющего ему по первое число за побеги с территории. Он тоже запомнился охраннику, тот тепло поприветствовал его и безостановочно расспрашивал о жизни на протяжении всех трёх подходов, потраченных на транспортировку вещей из машины в детдом. Феликс шёл рядом с ними, также перетаскивая коробки, и за прошедшие семь минут узнал несколько интересных фактов, которые Хёнджин скрывал от него: ночные побеги, драки прямо на крыльце, как его не впускали обратно после опоздания и ещё полчаса заставляли стоять на холоде, чтобы в следующий раз возвращался к назначенному времени — безуспешно, как и ожидалось, прыжки из окон за огороженную территорию, а за ними и её незаконное покидание. Охранник сказал, что Хёнджин обеспечивал ему такую активность, которой могли бы позавидовать мастера спорта по лёгкой атлетике, ведь догнать его был способен далеко не каждый.       Внутри здание оказалось чуть лучше, чем снаружи, но всё-таки Феликс надеялся увидеть нечто более похожее на нормальные жилищные условия. Стены явно давно не красили, мебель была старой, дети бегали в одежде не первой свежести, а про «школьную атмосферу», с которой Ли был ознакомлен лишь благодаря рассказам парней, даже говорить не хотелось. Воспитатель, достаточно молодой мужчина, которого оба видели впервые, вызвался провести их до кабинета директора и знатно удивился, когда Хёнджин сказал: «Я за пятнадцать лет запомнил дорогу, спасибо». Бегло объяснив, что он являлся выпускником этого детского дома, Хван указал на лестницу, через которую был проложен дальнейший путь.       — Будто никуда не уходил… — осматриваясь по сторонам, с улыбкой произнёс Хёнджин. — Всё такое же старое и вонючее — родное.       — А ещё липкое, громкое, полностью не соответствующее санитарным нормам… — взгляд Феликса упал на лежащее на ступеньке надкусанное яблоко. — Вот что это за дары природы?       — Я такие доедал.       — Никогда в тебе не сомневался.       Им даже не пришлось доходить до кабинета, так как по пути их встретил директор и та самая воспитательница Юн Джи-ми, ради которой Хван тащился по коридорам с букетом цветов. Это была не просто работающая здесь женщина, что отчитывала Хёнджина за каждый проступок и учила уму-разуму, а та, кто заменила ему мать. Конечно, без недопониманий не обошлось, особенно во времена переходного возраста, но парень по сей день вспоминал о ней с улыбкой, отбрасывая все неприятные воспитательные моменты на задний план. Пока Хван обнимался с ней и с гордостью вручал цветы, Феликс решил заняться материальной составляющей сути их приезда и отправился вместе с директором на первый этаж, чтобы разобраться с вещами. Юн Джи-ми расспрашивала Хёнджина обо всех мелочах, начиная с учёбы и работы, а заканчивая количеством друзей и местом жительства. Естественно, о некоторых моментах ему пришлось умолчать, чтобы сохранить целостность её психики и веры в светлое, честное будущее своих воспитанников.       — Порадовал своим визитом, — широко улыбалась женщина, сидя вместе с Хёнджином на диванчике, который располагался в жилом коридоре. — А кем тебе приходится господин Ли Феликс?       — Очень близкий друг, — во благо солгал он. — Мы в одной комнате в общежитии живём.       — В общежитии?.. Он?..       — У него есть свои прикольчики, — усмехнулся Хван. — Не волнуйтесь, он сам так решил. Так-то у него своя компания по продаже земельных участков.       — И как же его занесло в общежитие?       — Там очень долгая история… Если вкратце, то его отцу не нравилось, что сын вырос избалованным и несамостоятельным, поэтому отправил на перевоспитание. Мы с друзьями его быстро приземлили.       — Ты его к кровати привязывал?       Теперь Хёнджин засмеялся во всю силу. Кому, как не ей, знать, что данным образом приветствовали всех новеньких. Хван бы с радостью рассказал Юн Джи-ми больше, но понимал, что воспитательский долг не ждал, и ей нужно было вернуться к детям. Она разрешила Хёнджину прогуляться по детскому дому, пообщаться с младшими и знакомыми, некоторые из которых находились на пороге взрослой жизни, а также провести экскурсию для Феликса, чем тот решил заняться сразу после получения предложения. Тот как раз закончил заниматься вещами.              — Ты вообще всех знаешь? — спросил Феликс, когда Хван в очередной раз пожал руку какому-то шестнадцатилетнему парню. — Это уже седьмой за один коридор.       — Это мы ещё до пиздюков не дошли… — заинтриговал его Хёнджин и остановился перед дверью, ведущей в крыло, где находились комнаты детей в возрасте от пяти до двенадцати лет. — Ты готов?       — К морю пиздюков? — уточнил Ли и сам же ответил: — Нет, конечно.              — Там не море, а океан. Кстати…       — Вальни хлебало, — перебил он, поняв, что речь могла зайти об океанариуме. — Открывай эти врата в преисподнюю…       Феликсу стало физически плохо от вида стольких детей, носящихся из открытых комнат в коридор и обратно. Он никогда не горел к ним сильной любовью, да и контактировал только с младшими Чонина, а сейчас окончательно потерялся. Слишком уж много криков и поднятых голов, которые переключили внимание на пришедших, а в особенности на Хёнджина. Средние, которым на вид было по восемь-девять лет, налетели на него толпой из пятнадцати человек и стали выкрикивать слова приветствия, сразу завалили вопросами и просто лезли обниматься. Память детей обычно не цеплялась за тех, кто принимал поверхностное участие в их жизни, а он упоминал, что занял почётную должность сиделки и проводил с ними даже больше времени, чем со сверстниками. Хван спустился на корточки и начал здороваться с каждым, но и Феликс не остался незамеченным. Самые старшие из крыла, выйдя из комнат на шум, сразу узнали Хёнджина, но решили не отвлекать его от толпы маленьких фанатов, поэтому заговорили с Феликсом. Одна из них представилась Чон Харин, и парень, имея в голове мысль, что Хёнджин явно упоминал это имя, решил сообщить ему о её приходе.       — Здарова, малявка! — радостно крикнул Хван, увидев её, и первым раскинул руки в стороны, где вскоре оказалась Харин. — Выросла-то… Три года назад ты мне в пупок дышала.       — А у тебя за три года синяки так и не прошли, — подметила его боевой раскрас девочка. — Каким ветром в питомник занесло?       — Мы вам задонатили, — похвастался Хёнджин и взглядом указал на Феликса, чтобы обозначить, кем были эти «мы». — Точнее, он. Так что его надо обнимать, а не ко мне липнуть.       — Я уже испугалась, что ты каким-то хуем разбогател, — усмехнулась Харин, а потом услышала наигранное и протяжное «ах» от Хёнджина. — Что?       — А тебе мама разрешает матом ругаться? Я ведь ей позвоню и нажалуюсь.       — Звони, — фыркнула она, — я ей в ебальник харкну, чтобы хоть одна капля трезвости в глаза попала.       Теперь стало ясно, почему Хёнджин сблизился именно с Харин — ситуации очень схожи. Феликс пристроился на диванчике и стал ждать, когда тот вдоволь наговорится с детьми и старшими, пришедшими в крыло сразу же, как до них дошла новость о приезде Хвана и «слишком хорошо одетого парня». Пускай во время своего пребывания в стенах этого учреждения Хёнджин ни с кем близко не общался, о чём неоднократно упоминал, всем было интересно посмотреть на него и расспросить о сложившейся жизни. Феликса сторонились даже старшие, боясь заговорить с ним, ведь уставший от криков и детских воплей вид отпугивал, и спустя десять минут Хван наконец-то позвал его к выходу.       Они стояли возле машины, Хёнджин выкуривал сигарету, а Феликс, которому приелся вкус жижи, решил периодически выхватывать её у парня и делить напополам. Тот не возражал.       — И как ты в этой атмосфере хуеву тучу лет провёл?.. — искренне не понимал Ли. — Меня даже на полчаса не хватило.       — Я по-другому даже представить не мог, вот и привык. Мне, наоборот, в тишине не нравится.       — Тогда предлагаю выдвигаться в клоповник, — сказал Феликс и притоптал брошенный на землю бычок. — Там единственный способ в тишине побыть — сдохнуть.       — В этом самый смак.       Уже сидя в машине, Хёнджин не спешил пристёгиваться, чтобы поцеловать Феликса и выразить свою благодарность за его поступок. Пускай Ли отрицал, что потраченные на детей деньги принадлежали ему, оба прекрасно понимали это, так что заводить уже четвёртый разговор по данному поводу не стали. Сегодня Хван увидел в нём новую черту, которая безумно радовала и в очередной раз доказывала, что раскопки до сердца Феликса, год назад приехавшего в общежитие в образе высокомерного сноба, не прошли даром. Если раньше он был готов показывать свою доброту лишь близким, то сейчас по собственной инициативе решил проявить её к совершенно чужим людям без какой-либо личной выгоды.