Оковы денег. Опасный лес.

Эбби всё ещё был в лесу. Он медленно поднялся с сырой земли, пошатываясь, и поднял пистолет. Больно. Рука, которую схватило то существо, не слушалась —, видимо, вывих. Она безвольно свисала, пульсируя тупой болью. Оружие пришлось удерживать другой рукой, дрожащей, уставшей. Он огляделся. Лес — сплошная темнота. Ни тропинки, ни звёзд сквозь густые кроны. Всё смешалось после драки: направление, время, даже мысли. Фонаря не было. Осталась только ночь, и она смотрела на него безжалостно. Он пошёл. Куда? Сам не знал. Просто вперёд. С каждым шагом сырой мох пружинил под ногами, кусты цеплялись за одежду, ветки били по лицу. Всё тело отзывалось болью, но Эбби не останавливался. Не мог. Идти было единственным выходом. Может быть, единственным шансом. Эбби шёл и шёл. Время потекло вязко — он не знал, сколько прошло. Час? Полтора? Может, два? Боль в руке уже стала фоном, шум леса — постоянным спутником. Он почти перестал надеяться, что выберется. И вдруг — свет. Не фонарь, не звезда, а тёплое, неестественно ровное сияние, пробивающееся сквозь ветви. Эбби направился к нему, почти спотыкаясь от усталости и неожиданной надежды. Он вышел на поляну. В центре — здание. Похожее на церковь: узкие окна, шпиль, крест на крыше. Потемневшие стены, облупившаяся краска, но свет внутри — чистый, мягкий, зовущий. Эбби шагнул ближе, дрожащей рукой толкнул дверь и вошёл. Внутри — деревянные скамьи, кафедра, кресты, пыль в воздухе. Всё напоминало церковь, но... что-то было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Он сделал несколько шагов вперёд и хрипло крикнул: — Эй! Есть кто-нибудь?! Двери сзади захлопнулись. Резко, глухо, с тяжёлым эхом. Эбби обернулся. У входа стояла она. Высокая фигура в чёрном, длинные двухцветные волосы — пепельно-русые и чёрные. Между ними — светло-голубая прядь. На голове — чёрная шапочка с белым крестом. Даже отсюда он видел: её глаза светились в полумраке. Ксистер. Она смотрела на него, стояла спокойно, с руками за спиной, и на лице её играла лёгкая, почти насмешливая улыбка. — Не часто в этих местах встретишь новые лица, — сказала она, оглядывая Эбби с ног до головы. Её голос звучал мягко, но с оттенком странной уверенности, будто она уже знала, кто он и зачем пришёл. — Вижу, ты ранен, путник. Эбби опустил взгляд на руку, всё ещё безвольно висевшую вдоль тела. — Да так… Нарвался на неприятности, — буркнул он, сдерживая гримасу боли. — Вижу, — повторила она, чуть кивая. — Тебе не помешала бы медицинская помощь. Не меняя выражения лица, Ксистер достала из-за спины бутылку с алкоголем и сделала спокойный глоток. Эбби моргнул. — Разве… разрешено пить в церкви? Тем более — монашкам? Ксистер чуть наклонила голову, как будто раздумывая, а потом ухмыльнулась. — Бог просил о бедности, целомудрии и послушании. А вот о трезвости не было ни слова. Эбби хмыкнул, но в его голосе не было осуждения: — Ну кто я такой, чтобы приходить в чужой монастырь и устанавливать тут свои правила? Он говорил с иронией, но понимал — он здесь гость. Заблудившийся, сбитый с толку, хромающий гость. Да и верующим он никогда не был — церковь для него всегда была чем-то чужим. — Поверь, знал бы, что я тут делаю, не захотел бы подходить даже на сто метров. — сказала Ксистер и развернулась, направившись по одному из боковых коридоров. — Пойдём, вправим тебе руку Эбби последовал за ней, тихо ступая по деревянному полу. Свет, льющийся от свеч, ломался в пыли, а церковное эхо гасило шаги. Он не знал, кто она такая. Что за место это. Но идти вперёд казалось сейчас единственным выбором.

***

Комната была крошечной, с аскетичной обстановкой: простая кровать с шероховатым одеялом, стол, деревянный стул, скромный шкаф. На стенах — кресты, словно строгие наблюдатели, и маленькое окно, сквозь которое сочился лунный свет. Воздух пах старым деревом, пеплом и чем-то горьковатым — возможно, лекарствами. Или сигаретами. Эбби сидел на краю кровати, держась за плечо и морщась от боли. Рука ныла, словно в неё залили жидкий огонь. Он едва не вздрогнул, когда Ксистер опустилась рядом, легко коснувшись его повреждённой конечности. — Уж прости. Я не врач, — произнесла она с тихой, почти извиняющейся улыбкой. — Да и поблизости таких не найдёшь. Так что… имеем, что имеем. Эбби тяжело выдохнул, посмотрел на неё сбоку. — Может, тогда я? Ксистер чуть приподняла бровь. — А ты в этом разбираешься? Он едва заметно улыбнулся. В тот же миг перед глазами вспыхнуло полупрозрачное окно системы: [Навык «Гений медицины» активирован.] Слова на мгновение зависли в воздухе и растворились, оставив после себя спокойную уверенность. Мысли прояснились, движения стали чётче. Он знал, что делать. — Можно и так сказать, — спокойно ответил Эбби. — Но… мне нужна ваша помощь. Ксистер кивнула, сдержанно, без вопросов. — Что нужно делать? Эбби огляделся и заговорил быстро, чётко, как врач, дающий инструкции в операционной: — Найдите что-нибудь вроде бинта. Или чистую ткань. И что-то крепкое — можно ремень, можно шнур. Мне нужно зафиксировать руку, прежде чем вправлять её. А потом — холод. Если есть. Хоть что-то. Ксистер встала без лишних слов. Движения её были быстрыми, но всё такими же неторопливо-уверенными. В этом спокойствии читалось многое — она, возможно, и не врач, но с болью уже сталкивалась. И, возможно, не только чужой. Через минуту она вернулась с несколькими кусками ткани, ремнём и металлической кружкой, наполненной водой и куском льда из подвала. — Думаю, сойдёт? Эбби кивнул. Его пальцы уже ловко готовили самодельную шину. Он чувствовал, как система подсказывает каждый шаг — но движения были его. Его знание. Его решение. Его тело. И Ксистер рядом. Резкий щелчок. Короткий, словно сухая ветка лопнула в пальцах. Эбби выдохнул сдавленно, грудь сжалась от боли, и… слеза всё же вырвалась, скатилась по щеке, быстро исчезнув в уголке рта. Боль была такая, что будто всё тело пульсировало. Он даже не сразу понял, что плечо уже стоит на месте. Ксистер смотрела на него без насмешки, но с ухмылкой. — Да ладно тебе, вроде взрослый мужик, а пускаешь слёзы, — хмыкнула она, протирая руки от влаги льда. Эбби, всё ещё тяжело дыша, сквозь болезненный выдох усмехнулся: — Взрослый мужик?.. Поверь мне, мне даже восемнадцати нет. Ксистер вскинула брови, и в глазах её на мгновение мелькнуло удивление — редкое, настоящее. Она откинулась немного назад и смерила его взглядом снова, теперь внимательнее, почти с недоверием. — Ты серьёзно?.. — медленно произнесла она. — С таким-то ростом и телосложением? Он и правда был высоким. На полголовы выше неё, а она сама — не мелкая, целых два метра. Мышцы у Эбби плотные, рельефные, видно, что натренированные не абы как. — Ну, спорт даёт о себе знать, — просто ответил он, уже массируя плечо, проверяя, насколько оно двигается. Ксистер уселась рядом, положив бутылку на столик, и скрестила руки. — Ну ладно, спортсмен… — её голос сменился. Он стал строже, холоднее. — А теперь говори, как ты тут оказался. Эбби молчал, она продолжила: — Я тебя раньше не видела. То есть ты не местный. Значит — из города. — Она кивнула в сторону двери. — И не надо мне сказки рассказывать, что ты пришёл ради пробежки. Тем более случайно прихватил с собой это. — Она указала подбородком на пистолет, который всё ещё лежал на столике. Её глаза сузились. Она не сводила с него взгляда. Не злилась, нет. Просто внимательно наблюдала. Как охотник — за странным зверем, который внезапно вышел на поляну. — Так кто ты? — медленно повторила Ксистер. — И что ты тут делаешь? Эбби посмотрел на неё. Секунду. Другую. Улыбка сползла с его губ. Он понял, что момент лёгкости закончился. Эбби знал: скрывать смысла нет. Да и не умел он врать. В груди ещё ныла боль, в голове шумело, а Ксистер смотрела слишком пристально, чтобы что-то утаить. — Меня зовут Эбби Брукс. Я пришёл, чтобы проконтролировать стройку моей новой фабрики. Он едва закончил фразу, как выражение её лица моментально изменилось. Улыбка исчезла, глаза сузились. Лоб нахмурился, будто он сказал что-то запретное. Она подошла почти вплотную, взглядом прижала к стене. — Тебе лучше прекратить. — Голос был тихим, почти шепотом, но с такой твёрдостью, что Эбби инстинктивно замолчал. Ксистер чуть отстранилась, но всё ещё была рядом. — Из-за тебя лес рушится. Они злятся. — Ты про Хранителей? — осторожно уточнил Эбби. Она на мгновение замерла, будто это слово было ей незнакомо, а потом лишь отмахнулась: — Хранители?.. Неважно. Называй как хочешь, раз тебе так удобно. — … — Смысл в том, что твои "Хранители" не любят чужаков. Они ненавидят, когда кто-то топчет их территорию и… уродует её. Так что мой тебе совет — останови стройку и уходи, пока не стало хуже. Эбби опустил взгляд. Несколько долгих секунд молчал. Но потом медленно покачал головой: — Прости… не могу. — Почему? — в голосе Ксистер не было удивления. Только усталость. — Потому что, если я за что-то берусь — я довожу это до конца. А если кто-то встанет на пути… — он поднял глаза, спокойный, но упрямый. — Я избавлюсь. Тишина между ними повисла, как лезвие ножа. Ксистер смотрела на него несколько секунд, а потом просто выдохнула, словно уже знала, чем всё закончится. — Ну что ж, — тихо сказала она, поднимая руку и проводя ею в воздухе, будто рисуя крест. — Пусть Бог защитит тебя… А если умрёшь — земля тебе пухом. Повернулась, пошла к двери. Эбби резко поднялся с кровати. — Подожди! Мне нужно вернуться к друзьям. Они там, в лесу. Ксистер остановилась. Обернулась — всё с той же своей загадочной, слишком спокойной улыбкой. — Ночью в этом лесу выжить практически невозможно. Тебе невероятно повезло, Эбби Брукс. Настолько, что ты даже не понимаешь, насколько. Отдохни. Поговорим утром. Спокойной ночи. И прежде чем он успел что-то сказать, она уже вышла, оставив за собой дверь открытой лишь на секунду, а затем — щёлк. Тишина. Эбби остался один. В комнате с деревянной кроватью, лампой на масле, шкафом и крестами на стене. За окном — ночь. Глубокая, густая, как чёрная смола. И за ней — лес. Живой, дышащий. И, возможно, наблюдающий.