Без страховки

Барри тяжело вздохнул, поймав ее взгляд. Он вдруг показался ей уставшим и обеспокоенным. — Он спрашивал о тебе, — начал Барри, избегая ее глаз. — Вчера, сразу после твоего исчезновения. Интересовался, все ли с тобой в порядке, не приключилось ли чего. Я, естественно, брякнул про твой отгул по личным обстоятельствам. Так он весь день ходил, будто тучей накрытый. На репетициях витал где-то в облаках. Я такого за ним не припоминаю, он просто… отключился. — Оливия слушала, не шелохнувшись, и чувствовала, как у нее в горле снова сжимается знакомый, тугой и болезненный ком. Она пыталась его сглотнуть, но тщетно. — И сегодня, — Барри понизил голос, хотя кроме них в квартире не было ни души, — он приехал, сидел в своей гримерке, все на гитаре играл, ни с кем особо не говорил. Я зашел под предлогом обсудить сцену. Смотрю — а у него сценарий весь исписан какими-то пометками, не по делу. — Оливия закрыла глаза. Эта ледяная отстраненность была ей слишком знакома. — Я не лезу в ваши дела, Оливия, — Барри поднял на нее взгляд, и в его глазах читалась тревога. — Черт возьми, я вообще не должен этого делать. Но этот фильм… он держится на вас двоих. Если вы оба развалитесь — всё, мы в дерьме. И дело не только в деньгах. Он… — Барри запнулся, в поисках нужных слов. — Он стал другим с тех пор, как ты здесь. Собраннее. И сейчас он снова скатывается в пропасть. А ты… — он с раздражением махнул рукой в ее сторону, — ты занимаешься черт знает чем. Вы оба заняты саморазрушением, и я отказываюсь понимать, что в этом такого притягательного. — Оливия уставилась в темную, неподвижную гладь своего остывшего чая, в которой угадывалось смутное, искаженное отражение — лицо, полное собственной глупости и страха. — Я испугалась, Барри, — наконец сорвалось с ее губ тихим, шепотом. — Испугалась того, что я чувствую. Поехала на кладбище… поговорить с ним. Чтобы попросить прощения или разрешения… сама не знаю. А потом решила доказать себе, что… — И доказала? — спросил Барри без тени сарказма, перебив девушку. Она лишь бессильно покачала головой, ее плечи сгорбились под гнетом внезапно нахлынувшей усталости, от которой заныло все тело. Она провела рукой по волосам, откидывая их со лба. — Доказала, ага… — Оливия опустила лицо в ладони, а потом резко подняла голову — …что я идиотка. — Барри тяжело вздохнул. — Что ж, с этим не поспоришь. Ладно, — сказал он уже тише. — Давай разберем по полочкам. Ты испугалась. Это я усвоил. Теперь объясни мне, старому дураку, чего именно? Того, что он тебе нравится? Или того, что ты ему небезразлична? Или того, что эти чувства могут быть взаимными? В чем, собственно, заключается трагедия, достойная пера Шекспира? — Оливия молчала, не в силах найти слов. — Слушай, детка, — Барри наклонился к ней, и его голос зазвучал с отеческой теплотой. — Я в этом цирке верчусь уже сорок лет. Поверь, я видел всякое: бурные романы, громкие разводы, скандалы, истерики и нервные срывы. Но то, что вы творите, два взрослых, образованных человека… Вы ведете себя словно подростки на первой в жизни дискотеке! Толкаетесь локтями, делаете вид, что не замечаете друг друга, а потом разбегаетесь по углам и рыдаете в подушку! — Это не так просто, Барри, — попыталась она возразить, но он тут же продолжил. — А что сложного? Серьезно, просвети меня. — Я не могу просто так… выключить всё, что было до него! — вырвалось у нее, и в голосе зазвенели слезы. — Это как будто… предательство! — Предательство? — Барри смотрел на нее с искренним изумлением. — Предательство — это загулять с кем-то пока твоя половинка голову ломает себе: где ты, с кем. А жить дальше — это не предательство. — Он намеренно выдержал паузу, давая ей перевести дыхание и впитать его слова. — Он там тоже сейчас ломает голову, гадая, в каком месте он не так посмотрел, не то сказал. И знаешь, что я тебе скажу? Делай что хочешь. Ломай себя дальше. И его за компанию. Но если на площадке он не сможет работать, а ты не сможешь его вытянуть — винить будешь только себя. — Не сделав ни единого глотка, он поставил кружку на столешницу и развернулся к выходу из кухни. — Ну поговорите вы уже по-человечески, мать вашу! Надоело смотреть на эту вашу душевную бурду! Барри замер в дверном проеме, его широкая, массивная фигура на мгновение полностью перекрыла поток света из коридора, погрузив ее в кратковременную тень. И вдруг он так же резко обернулся назад. — Знаешь что, — произнес он неожиданно мягко, — Сидеть тут и копошиться в своих чувствах — только нервы трепать. У меня идея, мы смотрим фильм! Исключительно комедию. — Оливия смотрела на него, не понимая. Ее мозг, еще секунду назад закрученный в тугой узел самобичевания отказывался перестраиваться. — Барри, я… не в настроении для комедий, — выдохнула она с предельной искренностью. — Именно поэтому и нужно, — парировал он, уже возвращаясь в прихожую и с размаху накидывая свое пальто на вешалку. Его решение было окончательным и обсуждению не подлежало. — Когда на душе скребут кошки, нужны самые нелепые шутки. Это лучшая терапия. А то ты тут сама себя до изнеможения доведешь этими черными мыслями. Я тебе не психоаналитик, чтобы в твоей голове копаться, но как старый друг, который помнит тебя еще юной дурочкой, могу предложить классику жанра: пицца, крепкое и до безобразия глупое кино. — Он даже не ждал ее согласия, уже доставая из кармана телефон.— Закажу с тройным сыром, а насчёт напитка... что-нибудь найдётся в бардачке.  Для Оливии предложение Барри было таким неожиданным и таким простым, что она не нашла в себе сил ему сопротивляться. Это был спасательный круг, брошенный ей в бушующее море ее собственных переживаний. — Ладно, — тихо сказала она. — Только… мне в душ надо, я сильно вспотела. — Конечно, иди, не торопись. Я тут все организую. Дверь мягко закрылась. Девушка осталась сидеть за кухонным столом, и слова Барри, словно сильный прохладный ветер, слегка развеяли туман в ее голове, приведя ее в чувство. Ее пальцы все еще сжимали гладкую керамику кружки, но она уже не ощущала ее температуры — лишь легкую, мелкую дрожь в кончиках пальцев, которую посылали взбудораженные нервы. Слова Барри гуляли по её сознанию, натыкаясь на стены и возвращаясь жужжащим, неумолчным эхом. Но теперь они били не по её чувству вины перед ним, а по её собственной растерянности. «Он просто… отключился». Не он. Она. Это она отключилась. Сначала — эмоционально, сбежав на кладбище в поисках призрачного благословения. Затем — физически, доведя свое тело до изнеможения в спортзале. Эта мысль была неудобной, колючей, ее хотелось сразу отбросить. Гораздо проще было винить его артистическую натуру, но правда заключалась в том, что первой дрогнула она. И что же теперь? Куда заведет эта нечаянная, скользкая тропа, на которую они ступили? К чему приведет это странное, мучительное и такое сильное притяжение между ними? К очередной боли? К новым ранам? К тому, что они, в конце концов, разнесут хрупкую конструкцию своего «рабочего» партнерства в щепки? Когда Девис вышла из душа, переодетая в пижаму, Барри уже поджидал ее с бутылкой какого-то золотистого напитка сомнительного, но многообещающего вида. Они переместились в гостиную. Мужчина устроился перед телевизором, ворча себе под нос о том, что «раньше хоть видеокассеты и диски были, настоящие, а теперь вся эта цифровая неразбериха». Он заботливо расстелил на диване мягкое одеяло, принес две самые непарные и нелепые кружки, какие только смог найти на ее кухне. Когда привезли пиццу, они ели ее прямо из картонной коробки, устроившись на полу перед мерцающим большим экраном. Барри наливал ей напиток «из бардачка», и он оказался на удивление... своеобразным. Глупые шутки на экране, пицца и надежное, грузное присутствие Барри, который комментировал каждую сцену своим фирменным ворчанием — все это создавало невидимый, но прочный кокон безопасности. Оливия украдкой смотрела на мужчину, на его лысеющую макушку, подсвеченную мерцанием телевизора, и ее переполняла тихая, глубокая благодарность судьбе за этого человека. Она не замечала, как начала улыбаться. Сначала нерешительно, потом все шире. А когда на экране герой нелепо шлепнулся в лужу, она и Барри захохотали одновременно — громко, искренне, по-стариковски всхлипывая и вытирая навернувшиеся на глаза слезы. Они досмотрели комедию, и Барри, довольный тем, что смог хотя бы ненадолго отвлечь ее от мрачных мыслей, наконец, собрался уходить. — Держись, Девис, — сказал он на прощание, уже стоя в дверях. — И не вздумай больше творить глупостей. Мне мой агент дорог как человек, а не как источник сердечных приступов. — Обещаю, — улыбнулась она, и в этой улыбке была уже искренняя благодарность. После его ухода в квартире воцарилась тишина. Оливия прибрала кружки, выбросила коробку от пиццы и почувствовала неожиданный прилив ясности. Слова Барри, как ни крути, попали в цель. Она не могла вечно бегать от самой себя.

***

На следующее утро ее разбудил звонок. Она посмотрела на экран — Барри. — Девис, слушай сюда и не перебивай, — его голос не терпел возражений. — Отгул твой заканчивается, и нам пора возвращать тебя в строй. Слушай задание. — Я вся во внимании, шеф, — откликнулась Оливия, садясь в кровати. — Так. Погода в Аризоне, наконец-то, благоволит. Завтра выезжаем на съемки в горы, сцены под ливнем, необходима натуральность. Всё готово, локация подтверждена, прогноз синоптиков обещает нам адский потоп. Тебе нужно быть готовой к отъезду сегодня вечером. Вся группа собирается на площадке в пять утра. Ты руководишь сборами наших сотрудников и оборудования. Едем на два дня. Вопросы? — Оливия мысленно переключилась на рабочий режим, в голове у нее вырисовывался список необходимых дел. — Вопросов нет, Барри. Будет сделано. — Отлично. И, Оливия, — его тон смягчился, — бери с собой всё самое теплое и непромокаемое. Там будет не просто мокро, а еще и холодно. — Поняла. Спасибо, Барри. — Не за что. Увидимся завтра. Она положила трубку и сразу же начала собираться. Мысли о предстоящей работе вытеснили все тревоги. Это была ее стихия — сложность, адреналин, ответственность. Девис направилась в гостиную, достала чемодан и начала ритуал сборов – процесс, который всегда возвращал ей чувство контроля. Эта мысль была проще и понятнее, чем те, что крутились вокруг Джонни. Именно в этот момент, когда она, присев на корточки, искала зарядные устройства, зазвонил телефон. Лора. Оливия вздрогнула, выронив провод, и с облегчением улыбнулась. Она приняла вызов, прижав телефон плечом к уху. — Привет, — выдохнула Оливия, прижимая аппарат к уху плечом и возвращаясь к сборам. — Наконец-то! — голос Лоры прозвучал бодро, как всегда, но в нем тут же проскользнула тревожная нотка. — Я уже думала, ты решила присоединиться к секте отшельников. Ты где?  — Дома. Собираю вещи, — Оливия наклонилась, запихивая ботинок в чемодан, где он немедленно занял непропорционально много места. — утром выезжаем. Съемки в горах. Дождь, грязь, все такое. — О, боже, опять эти твои странные развлечения, — Лора громко выдохнула. — Ладно, главное что ты жива-здорова. А то я тут места себе не нахожу с нашего последнего разговора. Ну, знаешь, после твоего… поцелуя с Деппом — Она произнесла это с такой сладкой интонацией, что Оливия поморщилась. Девис замолчала на секунду, перекладывая аптечку. Слова о поцелуе всколыхнули память, а за ней потянулась и цепочка последних событий. — Лор, я всё помню, не напоминай, — пробормотала она, направляясь к комоду за стопкой футболок. — И да, жива. Более-менее. — «Более-менее» — это не ответ! — Лора перешла в наступление. — Я жду деталей, Девис! Разжёвывай и в рот клади! Что было дальше? — Оливия вздохнула, швыряя футболки в чемодан с силой, явно превышающей необходимую. — Ну, все началось с того, что Лео, помощник режиссера, пригласил всю нашу группу в бар после съемок. Ну, я согласилась. Выпить надо было. После всего этого… цирка с поцелуем и последующего неловкого молчания. А потом… я позвала Деппа и… — Ты его позвала? Сама? Добровольно? — Да, я! — огрызнулась Оливия, снова вставая и принимаясь складывать носки. — И он… он согласился. — О, господи, — прошептала Лора с благоговением. — Продолжай, я вся внимание. Оливия принялась рассказывать. Сначала скупо, обрывочно, подбирая слова. Но чем дальше, тем больше погружалась в воспоминания. Она описала шумный, полутемный паб, свой первый бокал виски, который она осушила почти залпом, чтобы снять напряжение. Рассказала, как Лео, воодушевленный, не отходил от нее ни на шаг, подливая каждый раз, когда ее бокал пустел. Как она, разгоряченная алкоголем и странным чувством освобождения, вела себя раскрепощенно. И тут Оливия перешла к самой сути. К тому, как она, окончательно опьянев, еле шла, неся всякую ерунду. — О, нет! — засмеялась Лора. — И что же он? Он повез тебя домой? — спросила Лора с неподдельным интересом. — Нет, — Оливия села на кровать, глядя на свои руки. — Он повез меня к себе. — На другом конце провода повисла гробовая тишина. — Лора? — Я здесь, — голос подруги прозвучал приглушенно. — Я просто… перевариваю. К себе. Ну, и? Дальше-то что? Вы наконец-то… выяснили отношения? Оливия снова начала ходить по комнате, теперь уже без какой-либо цели, просто чтобы двигаться. Она рассказала про его дом, заставленный книгами и гитарами. Про то, как она побежденная усталостью и алкоголем, бормотала что-то несвязное. О том, что он «прикольный». О том, что его забота ее и бесит, и трогает одновременно. И о том, что ее дурацкий, спонтанный поцелуй был не только «педагогическим приемом». — И самое главное, — выдохнула Оливия, останавливаясь посреди комнаты и глядя на свое отражение в темном окне, — я сказала, что он мне чертовски симпатичен. Вот так. Прямо в лицо. Вернее, в подушку, я почти спала. — Оливия… — Лора произнесла ее имя с такой нежностью, что у той защемило сердце. — И что он? — А он… слушал. Молча. Вроде. А утром, когда я проснулась с жутким похмельем и чувством стыда, он уже был на ногах. Пока мы пили кофе он сказал что… — Ну? Что сказал? — поторопила ее подруга. — Что я тоже… — Тоже что? Девис, я прибью тебя сейчас! Выкладывай давай! — Что я тоже ему симпатична, — выпалила Оливия. — Вот… — Она стояла, прижав лоб к холодному стеклу окна, чувствуя, как жар постепенно спадает с ее щек. — Шутишь… — Нет, подруга. Не в этот раз.  — Что ты ему сказала на это? — Я сбежала. Не знала что ответить. Надеялась, не придется разбираться с этим. Но потом мы поговорили и… — Поговорили? — Лора мгновенно поймала нотку в ее голосе. — Это в каком смысле «поговорили»? Обменялись колкостями или все-таки перешли на человеческий язык? — Скорее второе, — Оливия снова села на край кровати, глядя на сложенные вещи. — Он заехал за мной после работы. — О, господи! — в трубке послышался приглушенный визг. — И? Дальше-дальше! Вы наконец объяснились, или опять ходили кругами? — Нет, в этот раз… в этот раз было по-другому. Мы поехали ужинать. И там он сказал… — она замялась, подбирая слова. — Сказал, что скрывать то, что между нами есть какая-то искра — это упрямство. — Ну наконец-то! — выдохнула Лора с облегчением. — А то я уже думала, он не осмелится. И что ты ответила, моя неприступная? — А что я могла ответить? — Оливия улыбнулась сама себе. — Что это страшно. Что это похоже на предательство. А он сказал, что жить дальше — это не предательство. — В трубке наступила тишина, полная уважения. — Черт, Депп, оказывается, может быть мудрым, когда не строит из себя клоуна. И что же, его сиятельство мудреца тебя убедил? — Не знаю, убедил или нет, — честно призналась Оливия, вставая и начиная застегивать основную сумку на молнию. — Но после этого разговора стало… легче. Как будто камень с души свалился. Но мы не давали друг другу никаких обещаний. — Это уже огромный шаг! — воскликнула Лора. — Не отталкивай его. Ладно? — уже более серьезно продолжила подруга. — Просто… дай этому шанс. Что бы это ни было. — Я и сама начинаю это понимать, — призналась Оливия. Она взглянула на часы. — Лор, мне правда пора закругляться. Дел еще много. — Ладно-ладно. Но ты обещай, что будешь звонить! — Обещаю. И… спасибо, Лор. — Всегда, подруга. Береги себя. Они попрощались. Оливия положила телефон, подошла к чемодану, поправила сложенные вещи и закрыла крышку, щелкнув замками.

***

Поездка в горы началась с хаоса, столь привычного для съёмочной группы, но на этот раз приправленного духом настоящего приключения. Длинная вереница из трейлеров, джипов и пикапов, гружённых дорогостоящей аппаратурой, растянулась по серпантину, словно железный караван, следующий за призраком идеального кадра. Джонни, Барри, Оливия и Лео оказались в одном из внедорожников. Инициативу за рулём взял Лео, чья молодость и энтузиазм компенсировали недостаток опыта вождения по горным дорогам. Барри, усевшийся на пассажирское сиденье, с самого начала скептически наблюдал за каждым поворотом руля, будто ожидая неминуемого падения в пропасть. Джонни и Оливия устроились на заднем сиденье, и между ними с первых же километров возникла невидимая, но ощутимая дистанция — последствие их неловкого последнего разговора. Воздух в салоне был густым от невысказанного. Первый час прошёл в относительном молчании, нарушаемом лишь навигатором и тяжёлыми вздохами Барри. — Лео, дорогой мой мальчик, — не выдержал Барри, вжимаясь в кресло на очередном повороте, открывавшем головокружительный вид на пропасть. — Ты уверен, что мы не свернули на тропу, предназначенную для горных козлов? Мои внутренности уже исполняют кульбит, и я не уверен, что он закончится благополучно. — Абсолютно уверен, мистер Барри! — ответил Лео, с энтузиазмом выкручивая руль. — Я лично прокладывал маршрут по трем разным навигаторам и спутниковым снимкам! — О, это меня успокаивает, — пробормотал Барри, с тоской глядя на планшет. — Мою судьбу теперь определяют пиксели из космоса. На заднем сиденье царило свое, более сложное напряжение. Джонни, прислонившись лбом к прохладному стеклу, наблюдал за проплывающими за окном деревьями, но краем глаза он видел Оливию. Она сидела, скрестив руки, и смотрела на дорогу с отрешенным, почти отчужденным видом. Пока Барри диктовал сообщение ассистенту, машина накренилась на особенно коварном участке дороги, и Оливия невольно съехала по кожаному сиденью к Джонни, на мгновение коснувшись его плеча. Она тут же отстранилась. — Прости, — пробормотала она. — Ничего, — он улыбнулся. — Все говорит о том, что законы физики всё ещё работают. И что ты не пристёгнута, кстати. Барри, закончив с сообщением, обернулся к ним. — А вы знаете, что самое страшное в съёмках под дождём? — начал он с видом знатока. — Не вода и не холод. А звук. Этот вечный грохот по пластику и металлу. Звукорежиссёры потом сходят с ума, вычищая это из записи. Один раз у нас актёр произносил проникновенный монолог, а на фоне чётко было слышно, как где-то капает вода. Получилась драма, правда только для звуковиков. Разговор постепенно стал общим. Лео, воодушевлённый, начал рассказывать о своей первой практике на площадке, а Депп о курьезных случаях, которые с ним нередко приключались во время работы над разными фильмами. Восьмичасовая дорога до места назначения не показалась им такой долгой. — Холодрыга знатная, — тихо, больше самому себе, пробормотал Джонни, поёжившись, когда открыл окно машины чтобы закурить. — Чувствую, сегодня мои слёзы будут на сто процентов натуральными. Замёрзну — и сами потекут. — Термобельё подготовлено для каждого. Не забудь надеть. — Оливия повернулась к нему.  Беседа в дороге подняла всем настроение и она больше не чувствовала смущения. Девушка сидела закутанная в плед, прокручивая в руках пустой стаканчик из-под кофе и оперевшись носками о переднее сидение где развалился Барри. Джонни повернулся к ней. — Оливия Девис проявляет заботу? Или  просто страховка вашего агентства не покрывает простудные заболевания? — Наша страховка не покрывает идиотизм, — съязвила она в ответ. — Боже, храни страховщиков, которые с нами работают, — пробормотал он. — Они даже не догадываются, на что идут их деньги. Машина тем временем начала замедлять ход. Впереди, в серой пелене, показались огни других автомобилей колонны и контуры большого поля. — Ну, вот и приехали, — объявил Лео с гордостью первооткрывателя. — Прямо по расписанию. Все вышли из машины, и их встретил свежий, влажный ветер. — Ну что, команда? — обернулась Оливия к остальным. Её голос снова звучал твёрдо и собранно, но в нём появились нотки лёгкости, что витала в воздухе всю дорогу. — Готовы промокнуть до нитки ради красивого кадра? — Джонни, стоя рядом, смотрел на неё, и на его лице играла улыбка. Все неловкости и тяжёлые мысли остались там, позади, в салоне автомобиля. Впереди была работа.

***

Воздух в предгорьях был влажным и пах надвигающимся дождем. Съемочная группа, раскинувшая палаточный городок в этой живописной глуши другого штата, с тревожным оживлением поглядывала на небо. Все — от ассистентов до самого режиссера — жили в ожидании этого дня. Дня, который в сценарии был обозначен короткой, но емкой ремаркой: «Ливень хлещет беспощадно». И небо оправдало ожидания. Оно не просто пошло дождем — оно обрушилось. Свинцовые тучи, копившиеся всю ночь, наконец лопнули, изливая на землю целые потоки ледяной, пронизывающей до костей воды. Первые тяжелые капли с оглушительным стуком ударили по натянутым брезентовым тентам и пластиковым чехлам камер, быстро превратившись в сплошную, непроницаемую стену воды. Ливень, которого так ждали, начался. Но романтичным он казался только на бумаге. Ожидания и реальность, которая оказалась суровой и промозглой — вещи разные. Под ногами хлюпала размокшая земля, превращенная в коричневую липкую жижу. Освещение приходилось постоянно вытирать, вода заливала дорогостоящую аппаратуру, заставляя операторов и техников нервно кутаться в полиэтилен. Актеры уже по-настоящему замерзали. Их зубы стучали, пальцы коченели, а грим расплывался по лицам жуткими разводами. Одежда впитывала воду как губка, с каждым мгновением становясь все тяжелее и холоднее. Джонни был там, в самой гуще хаоса, деля со всеми тяготы натурных съемок. В промокшем насквозь длинном пальто, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, он казался неотъемлемой частью этого обезумевшего от непогоды мира. Но даже в самый разгар съемок его взгляд, темный и пристальный, неизменно возвращался к одной точке — к Оливии. Сейчас она была вездесуща. То она показывала группе статистов, как именно нужно двигаться, то что-то объясняла каскадерам, то кричала что-то режиссеру, ее голос с трудом пробивался сквозь оглушительный грохот ливня. Ветровка не спасала ее от пронизывающей влаги, пряди темных волос прилипли к ее бледным, заострившимся от усталости щекам, но она не сбавляла темпа, продолжая мягко, но уверенно направлять съемочный процесс. В очередной паузе, когда режиссер закричал «Стоп! Перерыв!», Джонни, не раздумывая, пробился к ней сквозь толпу мокрых и уставших людей. Его пальцы обхватили ее локоть сквозь мокрую ткань. Прикосновение было неожиданно теплым, почти обжигающим на ее ледяной коже. — Оливия, — его голос прозвучал глухо, но властно, заглушая шум дождя. — Ты превращаешься в сосульку. У тебя губы уже синие. — Девушка вздрогнула, на мгновение вынырнув из своего рабочего транса. Моргнула, сбрасывая с ресниц тяжелые капли.  — Всё… всё в порядке, Джонни. Осталось немного. Не можем же мы терять такие кадры, — она сделала шаг навстречу, чтобы актер мог ее расслышать. — Иди и надень дождевик.  — А смысл? — Девушка демонстративно взяла в охапку часть своей одежды и скрутила двумя руками. Ручейки потекли на землю. — Я все равно промокла. — Депп лишь недовольно покачал головой. Съемки длились уже больше семи часов, но дождь не думал стихать. К концу этого изматывающего дня группа представляла собой жалкое, но исполненное чувства выполненного долга зрелище: самые сложные планы были, наконец, отсняты. Оливия, отдав последние распоряжения по поводу инвентаря, стояла и смотрела, как декорации начинают разбирать. Она чувствовала, что холод проник глубоко внутрь, до самых костей. Сквозь пелену дождя к ней пробился Барри, в непромокаемом плаще, с которого текли ручьи, выглядел как разъяренный морж.  — Оливия! — прогремел он, его лицо раскраснелось от холода и беспокойства. — Немедленно прекрати этот героизм! Сию же секунду иди греться! И это не просьба! — Он резко повернулся к Джонни, который оказался неподалеку. — Депп, проследи за этим! — Не дав ей и секунды на возражения, Барри развернулся и пошел отдавать новые распоряжения. Джонни посмотрел на Оливию с легкой ухмылкой.  — Ну, ты слышала. Приказ есть приказ. — Депп пожал плечами, — Идем. Энергия, что все эти часы держала Оливию на плаву, наконец иссякла, оставив после себя лишь леденящую усталость. Она лишь молча кивнула, инстинктивно сгорбившись под новым порывом ветра, и позволила ему повести себя по скользкой, размытой тропинке, ведущей к трейлерам. Его трейлер, один из самых больших, стоял чуть в стороне, под огромными, шумящими от дождя деревьями. Он открыл дверь, и Оливию окатила волна сухого, обволакивающего тепла. Она замерла на пороге, не решаясь ступить на идеально чистый коврик, с нее текли целые ручьи. — Заходи, заходи, — он мягко подтолкнул ее внутрь. — Ничего, высохнет. Дверь закрылась, и вдруг наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь приглушенным убаюкивающим стуком капель по крыше. Это было его частное, интимное пространство, пахнущее им самим. Оливия неловко застыла посреди небольшого помещения, с нее на пол падали тяжелые капли. — Садись, — его голос прозвучал уже мягче. — Сейчас найду тебе что-нибудь сухое. Пока он копался в гардеробе, она позволила себе осмотреться. Книги, ноты, гитара в углу, эскизы на столе. Здесь было уютно. На девушку вдруг нахлынули воспоминания о их совместной с Деппом прогулке под дождем на Гавайях. Тогда они прибежали в ее трейлер, откуда он благополучно слинял почти сразу же, пробормотав что-то неразборчивое. Картинки в ее голове развеялись, когда актер вернулся с аккуратной стопкой одежды в руках — мягкая фланелевая рубашка в клетку и темные спортивные штаны. — Вот, это должно сгодиться. Может, великовато, но зато сухо и тепло. Она молча взяла одежду. И затем, не глядя на него, повернулась спиной и начала раздеваться. В ее движениях не было ни тени стеснения. Джонни, увидев это, на мгновение застыл. Он ожидал, что она удалится вглубь трейлера или хотя бы попросит его отвернуться. Но эта ее абсолютная, бесхитростная естественность поразила его. Он быстро опомнился и тактично отвернулся, сделав вид, что погружен в приготовление чая. Звон ложки, шипение кипятка — он создавал звуковую завесу, чтобы дать ей почувствовать себя непринужденно. Трейлер наполнился новыми звуками: шорох мокрой ткани, падающей на пол, тихий вздох облегчения, исходящий от Оливии, и наконец — мягкий шелест фланели, скользящей по обнаженной коже. Он говорил что-то о прошедшем дне, о том, как здорово она управлялась с толпой, пытаясь заполнить пространство нейтральным, рабочим разговором. Ее голос в ответ доносился то приглушенным, когда она натягивала рубашку через голову, то снова яснымным. — Спасибо, — произнесла она. — Кажется, я снова человек. — Он обернулся, чтобы протянуть ей кружку с дымящимся чаем, и застыл, будто его ударили током. Она стояла к нему спиной, наклонившись, чтобы поднять с пола спортивные штаны. На ней была только его рубашка. Она была на несколько размеров больше, огромная на ее хрупкой фигуре, но под тканью угадывались четкие линии ее тела. Подол задрался, открывая взгляду стройные ноги, бледную кожу бедер. И тонкие, темные лямки нижнего белья, слегка проступавшие сквозь светлую фланель. Она выпрямилась, и рубашка мягко упала вниз, скрывая все, но оставляя простор для воображения. В этом простом движении, в этой неосознанной грации была такая обнаженная уязвимость и такая сила одновременно, что у него перехватило дыхание. Она была абсолютно естественна, даже не подозревая, какое впечатление производит. Оливия повернулась к нему лицом, все еще держа в руках штаны. Она что-то говорила, улыбаясь устало и светло, вероятно, продолжая обсуждать его же слова о съемках. Ее волосы были растрепаны, щеки порозовели от тепла, а в глазах, наконец, угасло то адское напряжение рабочего дня. Она была прекрасна. Девушка, не замечая ступора актера подошла и мягко забрала одну кружку из его рук, продолжая что-то говорить. Он не слышал слов. Он видел только ее: живую, настоящую, красивую в этой своей естественности, стоящую в центре его личного пространства в его рубашке и нижнем белье. Это было настолько интимно, что стирало все мыслимые границы между ними. И он не смог сопротивляться. Он сократил расстояние, оставшееся между ними. Речь Оливии оборвалась на полуслове. Ее глаза, широко раскрытые, вопросительно смотрели на него, в них была глубокая, настороженная тишина. Он не сказал ни слова. Это было бессмысленно. Он просто поднял руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провел по ее щеке. Кожа под его пальцами была теплой и невероятно мягкой. Потом его рука скользнула в ее влажные волосы на затылке, и он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился к ней. Их губы встретились. Медленное, глубокое, испытующее соединение. Этот поцелуй  был похож на первый глоток воды после долгой жажды — неутолимый и жизненно необходимый. В нем был вкус дождя, который все еще стучал по крыше, соленый привкус усталости на их губах и внезапно хлынувшее, сладкое, обжигающее тепло. Оливия замерла, и он почувствовал, как все ее тело напряглось от неожиданности. Но это длилось лишь долю секунды. Затем он ощутил, как ее пальцы разжимаются, и свернутые спортивные штаны бесшумно упали на мягкий ковер у их ног. Ее рука медленно поднялась, легла на его шею, и она ответила на поцелуй. Ее ответ был таким же глубоким, таким же жадным, полным того же немого вопроса и того же внезапного, оглушительного ответа. Он притянул ее ближе, чувствуя, как влажная фланель его рубашки приминается под его ладонями, как тонкое тело под тканью отзывается на его прикосновение. Кружка, которую Оливия все еще держала в другой руке, накренилась, и несколько горячих капель попали на ее руку, а затем и на босую ступню. — Ай! — она резко, инстинктивно дернулась, разрывая поцелуй, и отшатнулась на шаг. Ее глаза, еще секунду назад полные тумана и страсти, теперь широко распахнулись от боли и внезапно вернувшейся реальности. Она сжала обожженное запястье, на лице мелькнула гримаса. — Черт... Глупость какая. — Джонни замер, его руки медленно опустились. — Аккуратнее, вот, давай я... — он потянулся к полотенцу, но она уже сделала шаг к раковине, включила холодную воду и подставила покрасневшую кожу под ледяную струю. Воздух, только что густой и сладкий, наполнился напряженным молчанием, нарушаемым лишь шумом воды и стуком дождя по крыше. Он видел, как по ее лицу пробежала волна смущения. — Оливия... — он начал осторожно, не приближаясь.  — Не надо, — она резко оборвала его, все еще глядя в струю воды. Голос был приглушенным, но твердым. — Просто небольшой ожог. Бывает. — Он понимал, что дело не в ожоге. Дело в том, что они оба переступили через невидимую черту, и теперь этот бытовой случай стал удобным предлогом, чтобы отпрянуть назад, испугавшись этой близости. — Бывает, — тихо согласился он. — Но от этого не менее больно. — Она наконец повернулась к нему, все еще держа руку под водой. В ее глазах бушевала буря — смущение, досада, остатки страсти и страх. — Джонни, послушай... то, что только что произошло... — Произошло, — перебил он мягко. — И не надо это запихивать обратно, как будто ничего и не было. — Она закрыла глаза на секунду, словно собираясь с мыслями. Потом выключила воду и, не глядя на него, потянулась за кухонным полотенцем. Он молча протянул его ей. — Я не знаю, что мы делаем, — выдохнула она, аккуратно промокая кожу. На запястье проступило небольшое красное пятно. — Это же... это сумасшествие. У нас работа. Ты... я… — Кажется, я тебе уже говорил, что же, повторю. Мы — это два взрослых человека, которые явно друг другу не безразличны, — он сделал маленький шаг вперед, но не нарушая ее личного пространства. — И работа от этого не станет хуже. Может, даже станет лучше. — Оливия нервно провела рукой по волосам, снова надевая его огромную рубашку на плечо, с которого она сползла.  — Ты так уверен? — Нет, — честно признался он. — Но иначе мы так и будем ходить кругами, обжигаясь о собственные мысли, а не о чай. — Она посмотрела на свое запястье, потом на него. И вдруг уголки ее губ дрогнули в слабой, уставшей улыбке.  — Давай все же греться, Депп. К чаю есть что-нибудь вкусненькое?— Она подошла к дивану и села, подобрав под себя ноги. — Ну, что-нибудь может и найдется, — Мужчина подобрал с пола спортивные штаны, положил их на диван и двинулся в сторону ящиков в поисках «чего-нибудь». Она осталась. И этот вечер закончился допитым чаем, тихим разговором о прошедшем дне и немым, но твердым соглашением, заключенным в одном последнем, бережном поцелуе у двери ее трейлера.