Без права на дыхание

— Любомир, я... Я не знал. Я не хотел... Лукьян отшатнулся, наткнувшись спиной на прохладную стену, которая давала понять, что пути для отступлений нет. Он зашёл слишком далеко в своих шутках и прекрасно осознавал это, хоть и не готов был получать по лицу за свой длинный язык. Любомир же его даже не слышал. Он видел перед собой не Лукьяна вовсе, а кого-то... Совсем другого. Того, с лица кого хотелось стереть эту улыбку и вечно довольное выражение лица. Того, кого хотелось спустить с небес на землю за всё совершённое ранее. Годы сдержанной ярости, холодного самоконтроля, которые похоронили эту боль так глубоко, что он и сам забыл о ней, прорвались наружу единым импульсом. Его сильная и весьма крепкая рука молниеносно взметнулось и впилась прямо в горло Лукьяна. Не с целью убить, конечно, но с целью заставить его замолкнуть достаточно надолго. И тот за хрипел, пока глаза медленно расширялись от непонимания и шока. Бедный шутник схватился за руку озверевшего Любомира, но сил на сопротивление было крайне мало. Воздух перекрыло, а в ушах начинало звенеть. Лукьян всё пытался оттолкнуть крупное тело от себя, но безуспешно. Мир медленно плыл, окрашиваясь в цветные пятна и последнее, что могло остаться в памяти – искажённое нечеловеческой болью и гневом лицо Любомира. И вдруг, хватка ослабла. Наконец-то Любомир осознал, ЧТО сейчас делает и отдёрнул руку, как от огня. Он отступил на шаг, переваривая произошедшее, пока взгляд метался между собственной рукой и Лукьяном, который кашляя и хватая ртом воздух, сполз по стене на пол. Настоящий ужас стоял в глазах обоих парней, ведь только что могло произойти самое что ни на есть убийство. Лукьян продолжал какое-то время сидеть на плитке, игнорируя мелкую дрожь в теле. Слёзы сами по себе текли от боли и такого потрясения. Он смотрел на Любомира, слушал, как тот советовал ему дышать или сфокусироваться на чём-то в комнате, пока не почувствовал щелчок в собственной голове. Может, моча какая-то ударила, но пережитый ужас заставил что-то внутри Лукьяна отозваться. Как-будто... Всё не должно закончиться так. Не так быстро. Медленно встав на ноги, парниша всё-таки взял руку Любомира и мягко, почти нежно, приложил её обратно к своей шее. Его пальцы легли поверх пальцев Любомира и пусть не давили, но создавали опасное положение. Он, блин, не оттолкнул, не ушёл, не рассыпался в оскорблениях. Он приглашал. И Любомир замер. Недоумение, всё ещё смешанное с ужасом, застыло на его лице. Он чувствовал под своей ладонью тёплую кожу, учащённое пульсацию крови и видел это не моё ожидание в глазах Лукьяна. Сейчас, этот придурок буквально позволял выместить всю злость на нём. Не только злость, но и весь этот спектр омерзительных, непростительных чувств. И что-то в нем, годами сдерживаемое и отрицаемое, сдалось. Мозг уже даже не пытался думать, зато тело, которое долгие годы терпело контроль – взбунтовалось, пойдя на поводу у этого кучерявого придурка. Пальцы сжались вновь, но уже не с той силой, что в прошлый раз. Теперь он не пытался убить, но давил достаточно, чтобы Лукьяна снова захрипел, а глаза того закатились. Тот же в свою очередь не сопротивлялся, тело было парализовано уже не страхом, а шоком от собственной реакции. Каждый спазм в горле, каждое чёрное пятно, что наползало на зрение, посылали по телу странное, неконтролируемое возбуждение и, кажется, Любомир почувствовал тоже самое. Он отпустил горло Лукьяна и почти рывком поставил того на колени перед собой. Характер ситуации весьма быстро изменился и далеко не в ту сторону, в которой хотел видеть её кучерявый. Да, было приятно почувствовать "хождение по грани", но это не значило, что нужно резко бросаться друг на друга с желанием переспать. Он попытался что-то сказать, но получил лишь безжалостную хватку в волосы, заставляющую ещё раз прохрипеть что-то невнятное. Лицо оказалось прижатым к жёсткой ткани брюк и это заставило почувствовать во всей красе возбуждение Любомира. — Л-Любомир, подожди... Протест прозвучал откровенно жалко в своей неуверенности и был проигнорирован, Любомир уже расстегнул ширинку. Его движения были резкими, лишёнными какой-либо нежности. Это не был простой секс между двумя любовниками, а потребность, которая не могла терпеть ни минуты. Кинув короткое «Заткнись, ты сам об этом просил.», Любомир продолжил. Но это было не так. Лукьян просил боли, просил, чтобы Любомир выместил на нём весь свой гнев, но не об этом. Это откровенно унизительный односторонний акт, но протестовать было бесполезно. Челюсть Лукьяна с силой разжали и рот моментально заполнила чужая, солоноватая на вкус, возбуждённая плоть. Он поперхнулся, пытаясь отодвинуться, но рука Любомира в волосах держала с железной хваткой. Слёзы непроизвольно стали течь сами по себе и смешивались со слюной, а низ живота горел предательским огнём. Унижение и возбуждение сплелись в тугой, неразрывный узел. Лукьян не умел делать минет и никогда даже не думал, что будет делать его. Он давился, кашлял и каждый его спазм, казалось, лишь сильнее заводил Любомира. Тот задавал ритм движениям головы Лукьяна, глубже вгоняя себя в его горло, а дыхание становилось прерывистым. Лукьян пытался хоть как-то уйти в себя, игнорировать, отстраниться от этого унижения, но всё бесполезно. Оставалось только терпеть, пока всё не закончится. Любомир почувствовал, когда был близок к тому, чтобы кончить и вместо того, чтобы позволить себе это, он резко оттянул Лукьяна за волосы, заставив того откинуться. Слюна тонкой нитью повисла между его губами и головкой члена Любомира. Лукьян сидел на коленях, тяжело дыша, его глаза были мутными и несфокусированными, он выглядел совершенно разбитым. Любомир снова поднял своего "партнёра" на ноги и развернул, прижимая к стене. Лукьян чувствовал, как с него стягивают брюки вместе с нижним бельём и паника вернулась с новой силой. Теперь, удушение не казалось чем-то ужасным, теперь, даже прошлое принуждение казалось более заманчивым. Но только не то, что происходит сейчас. Последняя попытка вырваться и сопротивляться была прервана рукой Любомира, что вернулась на горло кучерявого. В этот раз он не душил, но слабо сдавливал, напоминая, кто контролирует ситуацию. Лукьян вскрикнул, когда что-то твёрдое и большое, хоть и влажное, но вошло в него. Крик был приглушен жёсткой хваткой на горле, превратившись в хриплый беззвучный стон. И вот, началось. Движения Любомира были жёсткими и ритмичными, он не пытался искать удовольствие для Лукьяна, хотя непроизвольно доставлял его особо глубокими толчками. Он наклонялся, касаясь губами уха Лукьяна и шептал что-то бессвязное – очевидно, не слова любви, а обрывки проклятий, слова ненависти и злобы, смешанные с рычанием. Рука на горле Лукьяна то сжималась сильнее, заставляя того задыхаться, то отпускала, давая возможность судорожно глотнуть воздух вперемешку с громким стоном. Тело Лукьяна билось в мелкой дрожи, но он больше не сопротивлялся. Боль быстро отступила, сменяясь постыдным удовольствием. Это было так грязно, так мерзко, но в моменте так хорошо, что глаза сами заказывались, а стоны становились громче. В этот же момент, в полумраке ботанического сада, за приоткрытой на сантиметр массивной дверью замер Сергей. Они с Никитой пришли на звуки борьбы, надеясь... Помочь или увидеть шоу, но в итоге, происходящее заставило того застыть в ступоре. Сергей не произнес ни звука. Он медленно, бесшумно отступил в тень коридора, пока Никита доставал того вопросами «что происходит?», «может, им нужна помощь?». Красноволосый отступил, давая напарнику лично посмотреть на эту картину маслом и пытался осознать происходящее. В этой смертельной игре, поведение этих двух парней ломало всё представление о том, кто они и до чего могут дойти под давлением обстоятельств. И в голове Сергея стучала лишь одна, ясная и отчётливая мысль: «Охренеть.»