Последний снег нашей встречи

***

Искристая лунная ночь сопровождала меня на моем пути к тому, к чему нормальные люди бы никогда не стремились, а я просто уже не видел в своей жизни иного пути. Эта пустынная тропа, ведущая меня прямо в пропасть — лучшее, что я могу придумать, чтобы…чтобы оказаться вновь с тобой. В ту ночь же тоже шел снег. Он мелко осыпался на землю, попадая на одежду и волосы. Если приглядеться, можно было заметить, что на густых ресницах оставались маленькие снежинки, прибавляя тебе шарма, который я ранее не замечал. Или только лгал себе в том, что не замечал, а на самом деле я прекрасно все понимал. Ты была намного шустрее меня в этом. Ты уже тогда знала — мои чувства погубят нас двоих. Поэтому ты ушла первая. Поэтому ты оставила меня с этим снегом, что обжигал хуже любого огня. Этот снег олицетворение тебя. Олицетворение нас. Олицетворение моей погибели…

***

Последние года жизни казались лишь одним мгновением, которое постоянно переплеталось с туманными воспоминаниями из детства и планами на будущее, которое я не мог объяснить даже себе. Не то, что кому-либо из близких или знакомых. Все было так запутанно. Это пугало и в тоже время заставляло забыть обо всем, оставляя меня в состоянии «сейчас и никогда больше». Многие бы сказали, что так жить даже лучше, ведь мозг не загрязнен множеством размышлений. Множеством воспоминаний и желаний, но я не могу с ними согласиться. Мои воспоминания, мои желания. Что люблю, что ненавижу. На кого злюсь, кого презираю и кого люблю. Все оставалось в тумане, все забывалось и больше никогда не возвращалось. Так я живу. Так существую и в этом настоящая жизнь адепта. Такова жизнь Сяо. А может и не существую? Может ли это быть лишь поток самосознания, ведущего свое существование вне физического тела и способное лишь к размышлениям о том, что такое жизнь и, что такое завтра. Чушь. Опять я несу чушь. Хватит перед сном читать книги и позволять своим мыслям думать о себе. Нужно подумать о других. О приятных…

***

Глаза медленно закрываются в попытке уснуть. Щека касается мягкой белоснежной ткани подушки и тело медленно погружается в сон. Туда, где уж точно не ожидает реальность. Туда, где можно представить себя кем угодно и не переживать о том, что о тебе подумают. Туда, где хотелось бы быть собой и помнить все. Желать и любить. И сильно ненавидеть. Сяо не умел ненавидеть. Он не умел и любить. Для него эти понятия были словно неизвестная тропа посреди знакомого леса, по которой ранее даже звери не ходили, а теперь он отправился прямиком в неизвестность. Как же быть, если на каждом шагу стопы словно пронзались тысячью иголок, не позволяя сделать шаг в сторону желаемого? Каждый раз, ступая по неизведанной тропе, он чувствовал укол. Место укола всегда кровоточило, оставляя после себя след. Боль растекалась по телу, словно яд, поглощая каждую клеточку его подсознания, но он продолжал упрямо идти, в надежде отыскать в этом омуте боли свой свет. Каждый раз он просыпался от мысли о том, что все его надежды напрасны, а полученные травмы и кровавый след, улетучивались также быстро, как и приходили с наступлением ночи. Найти же тот лес и тропу, Сяо никогда не удавалось, словно и не было в реальности такого места, как Лес его Забвения.

***

Все эти воспоминания отпечатались в разуме Сяо, как клеймо. Сидя в компании своего наставника и опекуна Чжун Ли, он трезво осознавал всю горечь и безысходность своего прошлого положения и того, насколько же сильно он был зависим даже от капли воспоминаний и информации о ней. Из этих мыслей его вытянул низкий, обеспокоенный голос, заставив парня поднять голову от своего бокала и взглянуть в чужие глубокие глаза: — Сяо, все ли в порядке? Кажется, ты чем-то обеспокоен. Не скрывай от меня…если симптомы снова вернулись, я сейчас же вызову машину, и мы… — Нет-нет, Чжун, остановись. — Впервые за последние 20 минут сорвался из его уст голос и, к его неожиданности, во рту настолько пересохло, что Алатус закашлялся, не в силах продолжить говорить об этом. Чжун же продолжил держать в руках телефон, нервно смотря на попытки своего подопечного оклематься. — …со мной правда все хорошо. Не нужно вызывать машину, это просто мимолетное воспоминание…

***

Мой взгляд упал на тебя. Такого усталого и, казалось бы, несчастного просто от того, что находился рядом с этими людьми. Поэтому я не заметила, как моя рука потянулась вперед и коснулась твоих грязных волос, за которыми давно уж нужен был стабильный уход. Даже несмотря на это они были прекрасны. Необычный цвет, слегка отливающий оттенками северного сияния и твои глаза, что смотрели на меня, как на чудо, что посмело прикоснуться к тебе хотя бы на миг. Ты ведь пытался скрыться от него, не так ли? А тут пришла я. В следующее мгновение, мои руки скользнули вниз по лицу, касаясь бледных, впалых щек и потрескавшихся губ, которые ты так поспешно прикусил, пуская капельку крови. Я прекрасно помню, как вздохнула и отпустила твое лицо из своих рук, но лучше бы я тогда никогда его не отпускала. Неужели я уже тогда была влюблена в тебя? Неужели уже тогда я видела в тебе не только жертву сей жизни, но и будущую свою всепоглощающую любовь? Даже не знаю. Сейчас я уже знаю, что вся наша жизнь с тобой, была ошибкой, которую я должна была исправить раньше. В тот миг, когда я убрала руку, я совершила самый худший свой грех, за который до сих пор буду нести вину позади себя, как шлейф из духов с запахом сосны. Твой любимый.

***

Я жила размеренной жизнью обычной современной девушки, чьи будни крутились вокруг учебы, работы и редких попытках выйти погулять с подругами. К сожалению, я не могла тогда проводить много времени как обычная 20-ти летняя студентка, от чего моих подруг становилось все меньше и меньше. Уходя, они все вторили одно и тоже: «ты стала крайне скучной.» Я не злилась, понимая, что это и вправду было так. Моя работа отнимала фактически все мое внеучебное время, а то, что оставалось, пускалось на выполнение домашки. Глупо, тяжело и удручающее проводились тогда мои дни, пока я не встретила одного парня, что в декабрьские холода сидел около кафе в одном лишь свитере, что, благо, имел воротник. Не хотелось бы мне оповещать начальство, почему около их рабочей точки умер человек от переохлаждения. Но лучше бы я тогда не выходила. Не протягивала ему руку и не накидывала бы свое пальто на замерзшие плечи, покрывшиеся тонким слоем выпавшего снега. Он был настолько замерзшим, что тот даже не таял, быстро засыпая все новым слоем пушистых снежинок. Я хорошо помню тот день и тот вид, с которым он предстал передо мной. Словно бродяжный щенок, у которого не осталось ничего кроме как сидеть и надеяться на то, что его кто-то заберет. Правда, казалось, что именно он не нуждается в том, чтобы его приютили. Казалось…он и хотел замерзнуть тут до смерти, чтобы его нашли и не могли уж больше спасти. Но тогда я не могла пожалеть о своем поступке. Он казался мне таким несчастным, бледным…и в тоже время неимоверно красивым, словно высеченный из камня, с правильными чертами лица, которые от холода налились красками.

***

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я встретил своего ангела, что появилась из снежной метели и укрыла меня своим пальто, несмотря на то что ее собственные плечи тут же покрывались слоем снега. Это была первая наша встреча и ее ладонь на моей щеке стала бывать чаще, чем вода, которой я умываюсь. Возможно потому, что я стараюсь меньше умываться, дабы не стереть ее тепло со своего лица? Возможно…но я не хочу потерять это чувство, сколько бы она не говорила мне, что это того не стоит и она всегда готова прикоснуться ко мне. Ей это нравилось. А может всего лишь из жалости говорила мне, что нравится, но на самом деле ей тошно от одной лишь мысли, что нужно прикасаться к такому существу, как я. Мысли все чаще и чаще посещали мой мозг своей гнетущей тяжестью, заставляя меня снова и снова смотреть в окно своей комнаты и не находить сил даже встать. Но приходилось выходить на работу. Там был малейший шанс увидеть ее, почувствовать запах ее духов, которые мне так полюбились и которые я готов слышать хоть каждую минуту своей жизни. Заполнить легкие этим легким сосновым ароматом и дышать только им, лишь бы она была рядом со мной и больше никогда не покидала мое поле зрения. Она ведь читала меня, как открытую книгу. Каждый раз, ее прикосновения несли в себе столько покоя и умиротворения, что я не мог сдержаться от сладостного вздоха, словно больной, который наконец-то получил долгожданное лекарство, но в тоже время это лекарство в больших дозах становилось ядом. Она стала моим ядом. Той самой текучей, густой жидкостью, что разливалась теплом по венам, но душила своей сладостью и забвением, в который я погружался каждый раз. Почему же она просто не бросила меня тогда, когда видела какой я омерзительный, грязный и уродли…нет, она говорила, что расстроиться, если я буду говорить о своей внешности так…нет…но ведь я…она…черт.

***

— Итак, беря в расчет информацию, которую мы получаем из проведенных исследований и испытаний, мы можем выдвинуть следующее предположение касающееся… Алатус! Вы опять не слушаете мю лекцию. Неужели снег в окне кажется вам более интересным, нежели моя лекция по биохимии и подготовка к предстоящей лабораторной работе? Алатус, я к вам обращаюсь! — Голос преподавателя, словно гром среди ясного неба, заставил каждого в аудитории встрепенутся. Даже те, кто внимательно слушал и записывал каждое его слово, на секунду вздрогнули и разом повернулись к человеку, что в который раз привлек внимание их неугомонного препода. Тот же безразлично отвернулся от окна и вздохнул, еще больше раздражая профессора своим поведением. — Нет, это немыслимо! Сколько это может повторяться, я вас спрашиваю?! Неужели вам, будущим биохимикам настолько неважен ваш профильный предмет, что вы смеете вздыхать на меня?! — Профессор, сегодня выпал первый снег! — Выкрикнул кто-то с задних рядов и все подхватили, вспоминая, что их однокурсник всегда такой в это время года. Преподавателю оставалось только сетовать на то, что ему приходилось иметь дело с ними зимой.

***

Его состояние становилось все хуже. Казалось, что мое нахождение рядом с ним приносило ничего кроме ухудшения. Вместо того, чтобы пойти на поправку, он все больше утопал в том, что пытался утопиться во мне. На дворе стоял конец февраля и морозы били словно черти, пытаясь заморозить любого, кто насмелился выйти в час их правления, но меня это не слишком волновало. Я шла туда, где меня ждали, и я точно знала, что ждут. Его жалобное сообщение с просьбой прийти, написанное с кучей ошибок и смайлов, не могли не обеспокоить. Он никогда так не писал, даже когда был не в состоянии связать и пары слов из-за истощения, а тут… Придя на место встречи, я увидела странную, почти немыслимую, картину. Сяо в окружении большого количества ребят допивал очередной, как я поняла, бокал с намешанным там алкоголем. Не знаю, где они нашли эту игру, но по бледному, исхудавшему лицу парня было видно, что он скоро выплюнет все обратно. Запах алкоголя был отвратительным и мне не хотелось подходить, но ноги уже сами несли меня в ту группу, расталкивая зевак и подбадривающих участников. Я помню, как оттолкнула последнего и встретилась взглядом с янтарными, покрытыми алкогольной дымкой, глазами, что выражали только…смущение и полное отсутствие ориентации в пространстве и времени. Моего минутного замешательства хватило, чтобы пьяная ребятня подхватила меня и усадила туда же за стол, чтобы напоить и продолжить свое веселье. Что было дальше я уже и не вспомню…

***

Наш первый поцелуй был со вкусом алкоголя и крови. Я долго помнил его и покусывал губы, в попытках ощутить тот самый вкус, хотя бы с одной из сторон. Металлический привкус будоражил, а терпкий вкус алкоголя согревал, покалывая язык. Я всматривался в ее глаза, такие…такие красивые и глубокие, что я тонул в них, пока ее мягкие губы сминали мои. Ощущения были столь ощутимы, что казалось, я мог полностью изобразить этот момент на бумаге, но стоило только взять карандаш, как все стиралось, словно и не было ничего. Полная неразбериха и вспышка раздражения. Новый лист летел в мусорку, испорченный моими руками. Изорванные куски сыпались на пол, оставляя после себя тропинку, ведущую от рабочего стола к коридору. Словно снег. Да…да! снег!

***

Его рисунки становились все прекраснее, а внешний вид все ужаснее. Я не могла понять, что шокировало меня больше. То, как кисть в его руках становилась инструментом создания произведения искусства или же то, как под прекрасными глазами снова сгущались тени в оттенках неба на его очередной картине. Он рисовал теперь больше зимней поры, словно поймал вдохновение в чем-то…или в ком-то. Мне не хотелось думать о том, что это из-за меня. Это было бы слишком тяжело. Видеть, как на его лицо все больше и больше признаков того, как увядает, забыв о банальной гигиене. Смотреть на то, как безумно бегают его глаза в попытке встретиться со мной взглядом. Как ему помочь? Как остановить этот процесс, в котором он сам себя утягивал, оправдываясь тем, что словил музу и теперь обязан был творить. Даже на его одежде оставались маслянистые следы от красок. Иногда он приходил на работу во вчерашнем, с кистью в кармане, на которой засохли голубые краски. Я помню, как посоветовала ему нарисовать что-то более радостное, весеннее, но он лишь прижал свою картину к груди и с жалобным выражением лица сказал, что лишь зима принесла ему радость. Только зима? Почему? Почему? Почему же я не могу найти ответа на этот вопрос? Я ведь, и сама стала зависимой. Стала…на дворе стояла весна, а в душе нагревала буря, как на картине убежавшего тогда юного художника и я не могла найти в себе силы ни чтобы остановить его, ни чтобы найти решение на вопрос, в который попала сама.

***

Она меня не понимала. Она отказывалась понимать мои чувства! Она! Я…я…я ведь пытался донести до нее, что она…она моя муза! Она мой снег! Моя…моя…а…она мне никто…это я лишь навязывался ей, чтобы почувствовать касание ее губ к своей коже. Снисхождение. Только тогда я наконец-то осознал. Она жалела меня, а не чувствовала что-то сильнее. Хотя ее жалость и была столь сильна, что она тратила на меня время, но…это не любовь. Моя любовь…мои чувства…я ведь так сильно люблю. Я ведь так сильно…сильно! А она…! Она…слишком прекрасна даже, когда над ней нависло слово «жалость». В душе словно что-то надкололось и пошло трещинами. Я никогда еще прежде не испытывал такую жгучую…тяжелую боль, как тогда, когда осознал этот факт. Его спасение, его искренность, его…его зависимость — никогда не испытывала тех же чувств к нему и никогда не испытает. Тогда стоило ли ему сделать так, чтобы она изменила свои мысли о нем? А сможет ли она исправить свое мнение? Сможет ли ответить ему взаимностью. Стать одним целым с ним и проводить время только с ним. Сможет ли? Сможет же?

***

Его мысли блуждали в этом потоке сознания, как водоворот. Он не мог остановить их неприкаянность. Словно…словно те были отделенные от него самого. Что он чувствовал, что он думал и как это объяснить. Он не понимал. С одной стороны, он хотел почувствовать с ней только самое лучше, светлое, подарить ей наилучшие свои работы и увидеть, как на ее лице расплывается радостная улыбка. С другой…с другой он хотел заставить ее плакать. Чтобы она признала, что просто жалела его и испытывает отвращение к ему такому грязному и вульгарному виду. Заросший, с сальными волосами и мешками под глазами. Он хотел, чтобы она стала зависимой от него, чтобы никогда не уходила и не могла жить без него. Чтобы чувствовать тот самый терпкий вкус, смешанный с металлом. Любить…и разорвать, как плохую, неудавшуюся картину. Уголки его губ предательски задрожали в такт бегающим, сузившимся зрачкам. Он смотрел на свое отражение и пытался понять. Как…как ему сделать ее своей настолько, насколько это только возможно физически. Сначала было противно. Потом же…наступила тишина в голове и согласие и наступающей, тихо накатывающей эйфорией. Обладать ею полностью. Душой и телом. Даже если все, что она испытывает к нему это жалость и отвращение. Даже так. Даже так он хотел это сделать. Уголки губ наконец-то расплываются в улыбке и изо рта срывается нервный смешок. Что он только что хотел сделать? И с кем же? С ней? Своим снегом?

***

Звук шагов медленно отбивал свой неспешный ритм по каменной плитке. Алатус шел по улице, вдыхая морозный зимний воздух. Так тихо и сверкающе. Сверкающе…ужасно отбивался снег в лунном свете. Вдохновение не приходило, а недавняя вспышка злости на Чжун Ли за его попытку вызвать скорую ник чему хорошему не привела. Лишь усугубила отношение того к Сяо. Он пытался. Правда пытался исправить это состояние при виде снега, но каждый раз натыкался на стену. Стену из мимолетно пролетающих снежинок, что в своей красоте и невозможности коснуться, превращали его старания в пыль. Вот и сейчас, он просто рухнул в близлежащий снежный ком. Холодно. Слишком холодно и одновременно знакомо.

***

С того дня он приносил мне так много картин. Каждая лучше предыдущей, но чем дальше, тем сложнее и опаснее выглядели сюжеты на них. И тем хуже выглядел он сам. В какой-то момент я не выдержала и высказалась ему о подобного рода картинках, но…кажется тогда я поступила слишком опрометчиво. Его взгляд, дрожь, которую я почувствовала сквозь одежду, и улыбка, в которой он тогда расплылся, словно безумец, наконец-то углядевший желанное. Тогда я впервые испугалась не за него. Эта улыбка словно прожигала меня тем, как медленно и эйфорически она расцвела на его лице. В голове опустело тогда и я не понимала, что творю, но мои руки трясли его словно тряпичную куклу в надежде убрать с его лица эту ужасную ухмылку. Я правда не знала, что делать. Я…я не знала, что тогда на меня нашло, но увидев, что он продолжает ухмыляется и даже хихикает я отпустила его. Снова. Я ушла. Я чувствовала, как дрожь и непонятное чувство страха наполняли меня с ног до головы, и каждая клеточка моего тела просто кричала о том, что нужно бежать, но я не могла. Возможно, стоило бы. Но я…я не могла отрицать то, что мой страх отходил на второй план, стоило мне услышать о нем что-то тревожное. Страх за него был сильнее чем страх за себя. Не знаю, что я тогда чувствовала, но тогда я думала, что это была любовь.

***

Я вернулась к нему в тот же день, но его уже не было. Он сбежал, оставив одну из своих картин, что ужасала своей точностью и экспрессией, с которой изображены были двое. Он и Она. Парень и девушка, стоящие под луной, засыпанные снегом. Все бы ничего, но их лица. Их лица были поистине ужасными. Но когда я вернулась, лиц не было. На их месте вообще ничего не было. Сяо вырезал их, словно напоминания о том, что произошло. Словно напоминание мне, что я не смогу быть прощена. Но мои тревоги были напрасны. Сяо приносил все новые картины. Новые и новые, погружаясь в это со все большей силой и каждый раз он вырезал из них части тела, к которым я в тот день прикоснулась. Лицо, плечи, руки. Каждый раз он делал это все более и более неаккуратно, оставляя меня с этими частями обезличенных и покалеченных персонажей в снегу. Мне стало казаться, что каждая вырезанная часть болела у меня в теле физически. Это приносило боль. Настоящую.

***

Утро перестало быть чем-то прекрасным и радушным. Скорее заставляло погрузиться в нечто ностальгическое. Каждое окно погружалось в блеклое серое нечто со сверкающими за стеклами кусочками белого снега. Где-то там остались его рассудок и здравый смысл, вновь пробуждая мотивацию совершить нечто безумное, но он лишь прикрывает глаза, снова погружаясь в сон, из которого не было выхода. Лишь бессмысленные попытки исправить то, что не исправимо. Лишь надежда на то, что боль пройдет, а вместе с болью уйдет и ностальгия. Ему в который раз выписали больничный, чтобы поправить свое состояние, но все, что он мог сейчас сделать, это лежать под тяжелым зимним одеялом, в надежде, что эта тяжесть заберет с собой другу. Внутреннюю. Ту самую, которая засела глубоко в душе и терзала своими попытками вернуться во главу.

***

Ее глаза! Испуганные. Такие живые! Влажные от страха и беспокойства обо мне. Это так…это так вдохновляет…но эти лица…эти лица недостойны даже профилем своим смотреть на эту картину. Эти уродливые лица нас двоих…они недостаточно хороши. Их нужно исправить. Сделать лучше, сделать красивее, сделать так как я вижу ее. Ах…она прикоснулась ко мне и держала так крепко, что на месте ее руку разливался жар и дрожь в животе… Мое сердце…оно бьется как барабанная дробь. Она была так взволнована. Так взбудоражена! Ее руки…тонкие и нежные…ах, как я хочу, чтобы она касалась меня вновь и вновь, не прекращая и оставаясь лишь моей в этом маленьком мгновении. Но она сбежала. Сбежала снова и снова. Который это раз, когда она меня бросает? Что же мне делать с этим безумным жжением по всему телу и точках, которых она касалась? А губы…губы словно обгорели. Я так хотел снова почувствовать вкус ее помады…но она говорила что-то…что-то странное. Разве ей не нравятся мои картины, где мы вдвоем стоим на краю запретного и желанного, благословенные снегом и луной, как дети богини? Можно ли сказать, что я буду под властью двух богинь? Одной земной, второй небесной…ах, какая же восхитительная мысль…!

***

Нервы были на пределе. Каждый вздох и каждый взгляд сулил тогда для меня нечто новое и странное. В тот период я была такой чувствительной к окружающему меня миру, что не сразу замечала какими странными взглядами меня провожали люди. Только подруги иногда били в колокол, говоря, что пора поспать и, что лучше пропустить пару, нежели снова свалиться в обморок у преподавателя. Я и без сознания…сейчас это кажется чем-то дивным, но тогда…тогда я готова была молить о пощаде каждого, кто только мимолетно был похож на Сяо. Я…я не знаю почему я видела его во всем. Словно наваждение он преследовал меня в каждом взгляде моих одногруппников и гостей на работе, а когда приходил сам — я едва узнавала в нем того человека в которого была влюблена. Или мне так казалось. Было странно и дико осознавать, что я не могу контролировать собственные мысли, постоянно вздрагивая при его прикосновении или мимолетно брошенном слове о зимней поре. Февраль стал для меня омерзительным временем, что своим морозом и отчаянностью захватывал сердце все новой и новой волной беспокойства. Только было не понятно: за себя или за Сяо.

***

Ночь для нее стала хуже дня. Стоило прикрыть глаза, как перед глазами возникали миллионы нарисованных образов, каждый из которых смотрел на нее одинаковым взглядом. Каждый излучал в себе тот ужас, что пыталась она скрыть от Сяо, но стоило голове коснуться подушки — приходили они. Их живые, сияющие глаза, так похожи на нее и его. Их улыбки. Губы, что тянутся в поцелуе и руки, что обхватывают другого за талию. Две фигуры. И каждая из них смотрела на нее с укором. В этом взгляде читалось и обвинение, и наказание. Она тихо ворочалась в кровати, собирая простыню под собой в комок. Написанные руки тянулись к ней своими поистине ужасными, живыми пальцами, с которых при касании начинали течь маленькие капли крови и слез. Одна пара рук плакала, вторая пускала кровь, но лица всегда были счастливыми, с дрожащими в любовной эйфории улыбками. Их глаза широко раскрывались, показывая свои безумные радужки глаз, что переливались всеми оттенками своих цветов, но она не могла найти среди них свои. Словно уже и забыла какие они. Когда она в последний раз смотрела на себя в зеркало? Когда касалась того самого снега, от которого теперь бросало в дрожь. Не от холода. От тревоги и страха. Страха за свою жизнь, которую она не признавала. Стоило первым вибрациям будильника коснуться поверхности, как она просыпалась. Не было ощущения, что она отдохнула. Лишь жгучая усталость во всем теле, но ни капли сонливости, словно ее отпускало, но каждую ночь вновь возвращалось, напоминая о себе галлюцинациями. Но такими странными, что не было сил объяснить: видела ли она это наяву или во сне.

***

— Как для вас выглядят ваши приступы? — Голос психотерапевта отбивался эхом в тихом кабинете, куда по ощущению не пробивались даже самые громкие звуки. Сяо казалось, что стук его сердца, обеспокоенного ранними рассказами о приступах, слышен даже в коридоре заместо той музыки, что по обычаю встречала его в вестибюле. Но она не помогала и ему пришлось ответить на этот вопрос: — Они…они как наваждение…я не могу объяснить, но стоит мне увидеть снег, почувствовать первый холод, как сознание словно накрывает странными и ужасающими воспоминаниями о том, что нельзя было допускать, но было допущено… — его голос стих, оставив лишь звуки ручки, скользящей по блокноту врача. Он внимательно наблюдал за Сяо вот уже два года и каждый подобный сеанс заканчивался лишь маленьким сдвигом в сторону понимания, но не излечения.

***

Новая картина была поистине идеальной. Я смотрел на нее и чувствовал: вот оно! Вот та самая идеальная картина моих чувств и желаний, касательно нее! Полностью. Достаточно только посмотреть на эти рваные части тела, что сливаются словно сшитые красными нитями. Она пахнет также как и наш поцелуй…тот самый металлически кислый вкус. Пока рисовал ее все время хотелось окунуться в смешанную краску лицом и вдохнуть во все легкие это слабое ощущение. Такое…такое сумбурное. Такое возбуждающее. Такое…омерзительно сладкое, от чего слипалось во рту, а взгляд на картине, который смотрел на меня с омерзением, будоражил…заставлял вздрагивать и тихо хихикать, поглаживая пальцами ее рваные края. Ах…какие же ахуенные ощущения… Никто…никто не понимает меня и моей любви. Никто не хочет смотреть на мою картину. Они говорили, что это пугает…что это странно…а я смотрел на них, как на идиотов, думая о том, что Она меня понимает. Ужас в ее глаза был настолько привлекательным, что я забыл, как хотел когда-то предаться с ней любви под благословение богини ночи и невинности. Невинность…я рисовал ее…ей понравилось…

***

Он вновь пришел с огромной сумкой. В ней были заметны очертания картинной рамки, и я понимала, что это очередное произведение, тревожащего ее сердце, искусства. Я помню, как подняла тогда взгляд и присмотрелась к его, казалось, такому безумному лицу, но увидела там…усталость. Сяо словно вливал в свои картины собственную жизнь, заставляя меня вздрагивать при мысли о том, что же там написано, раз он выглядит как бледное подобие того молодого, но грязного, юноши? Где тот парень, которого она спасла? Где тот, чей поцелуй начал сниться мне все чаще по ночам, не давая покоя ни днем, ни ночью? Где он в этой тусклой янтарной глубине? На его лице медленно расползлась та самая улыбка, что раньше заставляла сердце трепетать, а сейчас, при виде нее, все сжималось в желудке и хотелось блевать. Он заметил мой взгляд на его ношу и радостно произнес мое имя в вежливом, почти обожествляющем тоне. Его голос был хриплым и обрывистым, словно он до этого всю неделю кричал и пел. Но они видели буквально позавчера за обедом в кафе. Буквально не так давно…а он уже так изменился. В этот момент я остро ощутила, как мои руки ноги стали тяжелыми, словно наполнились свинцом.

***

Я смотрел с какой страстью она впила свой взор в мою картину. То, как она ждала моего нового творчества не могло не радовать. Она же словно пожирала мою сумку! Я поспешил улыбнуться ей, но казалось, что мои губы в последнее время уж слишком часто выражали эту эмоцию, от чего уголки губ предательски задрожали. Мне не хотелось, чтобы она думала, словно я изменяю ей и улыбаюсь с кем-то другим! Абсурд! Как я могу? Однако в тот день я испытал поистине неимоверное чувство удовлетворение, когда достал картину и представил ее ей. Я видел, как она замерла. Как ее уста предательски задрожали, не зная, как выразить весь спектр чувств. Я мог почувствовать, как ее дыхание задребезжало в воздухе при судорожном вздохе. Как ее лицо начинало прелестно бледнеть, а кончики пальцев заметно подрагивали в ожидании моей картины. Столь…столь…столь прелестная реакция! Я готов был расцеловать ее прямо там, забыв о сумке на миг. Мои руки задрожали от скрываемого удовлетворения. Сердце выбивалось из груди, а в животе разливалось дикое, странное тепло, перерастающее в поистине поглощающий жар.

***

Вечер. Холодный февральский вечер, освещаемый лишь уличными фонарями, что тихо подмигивали мне на пути. Под ногами трещал недавно выпавший снег, а изо рта вырывался густой пар, что тут же ударялся влагой о лицо, еще больше прибавляя телу холода в венах. Каждая клеточка проходилась от подбородка к кончикам ног. Мокрые брюки неприятно прилипали к бедрам, а тонкая кофта пропускала встречный ветер. Перед глазами все начинало плыть. Свет фонарей сливался в одно пятно, а холод уже полностью пронизал тело. Мысли полностью спутались, оставив лишь жалкое, гонимое в спину чувство вины и страха. Впервые за себя. Впервые так сильно. Хотелось рыдать. Кричать и плакать, уткнувшись в слабое плечо. Но плечо теперь казалось столь…столь опасным, что даже мимолетное движение заставляло отступить. Отскочить. Бешено забиться сердцу и бросить на пол пути любую свою цель. Это плечо стало шипами, вонзающее свои колючки прямо в горло, душа своим существованием. Бег сменился на шаг. Медленно, словно сквозь силу. Одна остановка. Вновь несколько шагов и вновь пауза. Сердце в ушах перекрывает звуки, мысли где-то далеко и перед глазами мутилось, все больше превращая окружающее в знакомые маски, которые, словно куклы вуду, теперь уж разбросаны по полу, напоминая минное поле, идя по которому…казалось, что больше никогда не вернешься в реальность, слыша лишь…лишь этот безумно адский эйфорический смех. Внезапно пришло осознание. Перед глазами стоял лес. Кончика носа коснулся слабый, свежий запах сосны и тяжесть с плеч разбилась вдребезги. Шаг. Второй. Третий. Вновь бег, цепляющийся за ветки и камни. Бег, несмотря на падения и боль. Просто бег туда, где слышался отрезвляющий запах в этой горькой металлически кислой среде.

***

Два года терапии, три месяца из которых принудительная госпитализация в не столь приятном месте, как отдел психиатрии. Для Алатуса эти два года были будто целое столетие, что длилось бесконечно. Постоянный присмотр врачей, стабилизаторы и общие терапии, что казалось ни к чему не приводили. В голове мутилось каждый раз, стоило им задавать вопросы, приближающие к истине, а стоило отвлечься, как все сходило на нет. Замкнутый круг, где смена психотерапевтов стала обыденностью, а запрет на приближение к местам, провоцирующим воспоминания, стало словно мантра. За ним следили все. Друзья, родственники, врачи, даже преподаватели и однокурсники, у которых номер врача Сяо был одним из первых контактов, вне очереди. Казалось, что все через чур сильно беспокоятся, но каждый боялся за себя. Никто не знал, что же может случиться, если он снова сойдет с ума. А он сходил. Прошлый год… Сяо заставил каждого воспринимать его серьезно, словно от этого зависела жизнь каждого. Только ему не было дела до этого. Пребывая в тумане собственных чувств, он лишь пытался оставаться собой…или кем-то, кто был бы похож на Алатуса. Его пути зимой всегда были странными. Он что-то всегда искал. Что-то преследовал, но также никогда не находил, словно сама судьба не давала ему отыскать эту небольшую возможность выйти из состояния полного самобичевания, но каждый день поиски продолжались до самой последней снежинки. Врачи пытались скрывать от него ее состояние. Поначалу. Но от этого состояние Сяо лишь ухудшалось, от чего приводилось связывать его, дабы тот не наложил на себя руки с помощью капельницы. Именно тогда и объявился Чжун Ли, что рассказал ему все, наотрез отказываясь смягчить свои слова. Она пребывала в то время в больнице. Ее нашли с сильным обморожением рано утром около кафе, где она работала. После длительной физической реабилитации, ее также, как и Сяо, поместили в психиатрическую лечебницу, в которой дела девушки обстояли намного лучше. Она до сих пор проходила терапию, чтобы облегчить проблемы с тревожностью и паническими атаками, но теперь могла спокойно работать и учиться в местах, где нет провоцирующих панику вещей. Однако, им никогда не давали встретиться, понимая, что это создаст только осложнения обоим. Ее держали в неведении о состоянии парня, а его — о месте ее нахождения, ведь именно девушку он искал вот уже вторую зиму подряд. Они были в одном городе, но ее не существовало рядом с ним. Она просто исчезла и на душе от этого становилось только хуже. Идя в очередной раз по улице, выдыхая теплый воздух изо рта, что тут же превращался в пар, Сяо думал обо всем, что произошло за эти года и то, что сейчас в груди его цвело нечто новое. Чувство, которое раньше он не замечал. Чувство вины. Хоть и не мог полностью избавиться от чувства зависимости, но теперь он мог здраво понимать, как испортил ей жизнь и как совершил непоправимое. Его внешний вид стал вполне нормальным. Минимальные мешки под глазами, румяные щеки и чистые, шелковистые волосы, которые он мыл лишь после принятия лекарств. В ином случае Сяо просто продолжал сидеть на краю ванны складывая все за и против. Бытовые вещи казались слишком сложными, но с каждым разом на долю секунды становилось легче. Вот и сейчас. Насильно окутанный в шарф Сяо шел по знакомой улочке. Где-то там раньше было кафе, в котором работала она, а напротив магазин спортивных товаров, где работал он. Они могли всю смену поглядывать друг на друга и улыбаться сквозь толстые витринные окна. Это тогда приносило столько радости…а сейчас лишь чувство жалости и ностальгии. Он делает еще несколько шагов и останавливается около ее кафе. Поднимает взгляд к небу и с шумом выдыхая, как пар влагой оседает на его лицо. Небо было чисто и ничего не предвещало перемены погоды, кроме парочки белых, пушистых облаков, что где-то с запада медленно плыли по небу. Сяо опускает взгляд, покачивая головой и журя себя за то, что нарушил запрет и пришел, но он был здесь. Он наконец решился посмотреть на магазинчик ее глазами и замер. Там через дорогу стояла девушка в длинном удобном пуховике и такого же цвета, что и у Сяо, шарфике, повязанного на шее так небрежно, словно владелица боялась затянуть сильнее, чтобы не испытать удушья. Темные волосы, вольно лежали на плечах, а изо рта также шел пар. Она беззвучно ахнула и сделала несколько шагов назад, упершись спиной в витрину магазина. Это была она. Ее снег. Она пришла к этому месту с той же целью. Чтобы просто убедиться в том, что никогда не надумывала. Нарушила обещание друзьям и вот…встретила его, стоящего так близко, но так далеко. Они одновременно отшатнулись, а потом бросились к светофору. Рассудок кричал им, что этого не стоило делать, но тяжело дыша, ноги вели их друг к другу. Он первый бросился через дорогу, не позволяя ей сделать первый шаг, но ей было все равно. Ее шаги были медленнее, но ее руки первее обняли его. Сяо замялся, но чувствовал, как она дрожит. Как руки сжимают его талию, а лицо утыкается в грудь. Ее плечи вздрагивали в молчаливых рыданиях, из-за которых он чувствовал себя только хуже. И вот пошел снег. Тот самый, что никак не должен был, но пошел. Его было совсем мало, но этого хватило, чтобы у Сяо перехватило дыхание. Падающие на его лицо снежинки были теплыми. И он не сдержался. Расплакался словно ребенок. Руки так и не сжали ее в объятиях, открывая путь к уходу. Он не хотел держать ее, но не хотел, чтобы она уходила. Его плач был беззвучным, глухим, тяжелым, но в тоже время приносил то самое облегчение, в котором они так сильно нуждались. Их сегодняшняя встреча не изменит того, что было. Не изменит два года терапии и отношения людей к ним двоим, но она стала чем-то, что смогло снять с их сердец ту самую преграду к улучшению. К движению. Они почувствовали, как могут двигаться дальше и как тихо в унисон бились их сердца в этот миг. Миг, когда им двоим стало легче, а тяжесть воспоминаний словно сошла вместе с этим последним снегом нашей встречи.