Изгрызен и переломан [вбоквел к "Пуще неволи"]

ты изгрызен и переломан,

перемешен в кровавом меле...

      Робер заходит в комнату быстрым кавалерийским шагом и резко останавливается. Человек в колодках даже не дёргается — его тело лежит, едва обмытое слугами, на кровати, руки и голова безвольно висят в воздухе. В комнате холодно, окно сейчас полуотворено, а недавно было явно распахнуто настежь, чтобы проветрить помещение, несмотря на зиму. Но дыхание Иноходца все равно перехватывает от тухлого сладковатого запаха крови, нечистот и похоти. Робер краем глаза замечает — не может не заметить — как истерзан Ворон, как тесной сетью ссадин и синяков покрыты его бедра, ноги и иссеченная спина. Робера мутит и хочется немедленно выйти. Он не понимает, как они могли дойти до подобного бесчестья и как люди... как хоть кто-то может соблазниться этим... Надо быть зверем, чтобы захотеть Ворона т а к. — Это вы, Эпине? — произносит незнакомый, тусклый, хриплый голос. Это не может быть голос Ворона.... Он смотрит на него, болезненно изогнув шею, глаза мутные, полузакрыты. Все лицо у него тоже избито, в рубцах и царапинах. А под глазами залегли синяки долгой-долгой бессонницы. Мелькает догадка. — Вам не дают спать? Что-то хрустит. Ворон опускает голову обратно — из-за колодок она висит, не доставая до кровати. — Один знакомый епископ... говорил, что сон есть буйство плоти, благочестия не знающей... ваш белоштанный сюзерен, очевидно, придерживается того же мнения... — к концу предложения голос его становится совсем неразборчивым. Робер резко подходит к кровати — замерзшее тело Ворона вздрагивает от этого звука — и, сняв плащ, сворачивает его и подкладывает под голову и руки Алвы, стараясь дать им опору. Ворон поднимает на него безралично рыбьи, тускло-голубые сейчас глаза: — Что вы хотите взамен? Лэйе Астрапэ... — Да ничего, Рокэ... Я выкупил четыре часа, больше не разрешено. Постарайтесь поспать. — Щедро, герцог... — сказав это, Ворон в мгновение обмякает, будто теряет сознание, зарывшись носом в плотную бордовую ткань. Робер стоит, не двигаясь, несколько мгновений — в мучительном раздумье углубляется складка на переносье, и бегают из стороны в сторону зрачки глаз под опущенными веками. Он ищет выход и не находит. Названный Альдо выкуп до безумия огромен, а устроить в одиночку побег — неосуществимая фантазия. Робер трет натруженные, слезящиеся глаза. Он очень устал за последние недели. Устал от двойной жизни, от лицемерия и одиночества. Но здесь, когда он смотрит на обесчещенного, измученного Ворона, ему хочется надавать себе пощечин за то, что он посмел чувствовать усталость и отчаяние. Он не имеет права. Слишком многим больше не на кого рассчитывать, кроме как на него. Робер устало выдыхает ледяной воздух комнаты и, расстегнув камзол, укрывает им спину Ворона. Тот не вздрагивает, сон его больше похож на беспамятство. После Робер брезгливо обходит спальню, осматривая ее, лишний раз дергает запор на двери и осторожно садится на кровать — другой мебели здесь нет. Он несколько десятков минут спорит с самим собой, а после плюет на приличия и засыпает тоже — на расстоянии вытянутой руки от похожего на покойника Ворона.