Пусть смерть никогда не останавливает тебя

Как оказалось, существует множество сомнительных вещей, которые Кенджи готова делать за деньги, и это, черт возьми, абсолютно не относится к их числу. Все это с самого начала казалось странным. Она заработала себе плохую репутацию из-за убийства своего подонка-бывшего; формально это было непредумышленное убийство, но неважно. Она оставила машину на нейтральной полосе, а он оказался пьяным у подножия холма — какая трагедия! Подобное дерьмо — черное пятно в обществе, построенном на героях, и Кенджи никогда не заботилась о системе настолько, чтобы попытаться примирить свои поступки и снова вписаться в рамки, которые она всегда ненавидела. Поэтому она начала устраиваться на сомнительную работу, которая со временем становилась все более сомнительной, но более высокооплачиваемой. В ее послужном списке появилось еще больше подозрений. Она никогда не собиралась втискиваться обратно в те рамки, которые требовало от нее общество, так какая, на хрен, ей была разница, назовут ли ее злодейкой или преступницей? Она всегда была изгоем. Назовите это преступной жизнью или просто личным опытом, наделившим ее шестым чувством, но она за милю чуяла недоброе дело, и в тот момент, когда она добралась до этого леса, она поняла, что эта ночь добром не закончится. Тем не менее, работа есть работа, и девушке надо как-то платить за квартиру. Она не думает, что у нее есть воровская честь или что-то в этом роде, но она серьезно относится к тому, когда кто-то платит ей деньги за то, чтобы она что-то делала. Расправиться с кучкой избалованных сопляков-героев — это одно. Ублюдкам не помешал бы хороший сигнал к пробуждению. Но похищать студентов из UA? Убивать студентов UA? Это был нешуточный скандал. Кенджи не была заинтересована в том, чтобы добавлять подобное дерьмо в свою бухгалтерскую книгу. Поэтому в тот момент, когда они все разделяются, чтобы заняться студентами, она расходится. Оставляет своего придурковатого сообщника-ящера и блок парня наедине и просто пробирается сквозь деревья, полагая, что если она будет двигаться на запад достаточно долго, то как-нибудь вернется к цивилизации. Может быть, она сможет просто вернуться в город автостопом, если ее телефон не будет работать в ближайшее время. После этого крики становятся громче. Дети кричат в ужасе; безумные голоса перекрывают тихий свист горчичного газа. Она почти останавливается и оборачивается. Эти парни не просто хотят столкнуть кого-нибудь лбами — они вполне способны и готовы убивать за свое дело. Некоторые здесь вообще ни по какой причине, просто интересуются каким-нибудь видом убийственного спорта. Некоторые из них являются закоренелыми фанатами Стейна, и в них может быть где-то есть доля порочащей чести, но Кенджи не стала бы на это рассчитывать. Да, она не хочет участвовать в этом безумии, но действительно ли она согласна просто оставить их? Кенджи фыркает. Она ни хрена не герой. Она классный боец и вполне приличная злодейка. Вокруг полно героев, которые могли бы навести порядок в этом бардаке; она просто предоставит это им и уберется отсюда. Из-за деревьев неподалеку доносится шорох. Кенджи напрягается, обхватывая одной рукой магнит. Снова шорох. Она приседает на цыпочки, готовясь нанести удар. Из кустов высовывается маленькая головка с копной черных волос. Знакомая голова. Они пристально смотрят друг на друга. Кенджи запоздало понимает, что отчаянный голос, который она слышит сквозь крики всех остальных, женский, и это постоянная мольба: — Кодай-тян? Кодай-тян!! Ты здесь?! Ее коллега по группе смотрит на нее, разинув рот. Это самое большое удивление, которое она когда-либо испытывала, видя стойкого барабанщика. Даже в тот раз, когда Ру-кун переоделась в Сэйлор Мун, это не вызвало у нее никакой реакции. Но теперь ее глаза стали огромными, как тарелки, а выражение шока сменилось недоверием. — ...Кен-тян? — непонимающе произносит она, указывая на нее. — ...Юи-тян, — говорит Кенджи таким же пустым голосом, как и она, указывая в ответ. Телефон девушки выскальзывает из ее онемевших рук и с глухим стуком падает на лесную подстилку. Возникает странное ощущение, похожее на нарастающее давление или движущиеся воздушные потоки. Что-то неосязаемое, но все же неукротимое. Затем на поляне с ними появляется еще один человек. Такой же знакомый. Кенджи разинула рот. Она тычет пальцем в его сторону и издает звук, похожий на кваканье умирающей лягушки. Ру-кун разевает рот в ответ и тоже указывает на нее, слишком потрясенный, чтобы что-либо сказать. Ру-кун, ее коллега по группе, был одет полностью в черное с печально известной повязкой на глазах, закрывавшей большую часть его лица. Гребаный шедевр из точек, которые выстраиваются каскадом, как костяшки домино, соединяясь в ее голове, достаточно внезапно, чтобы у более слабой леди пошла носом кровь. А так Кенджи просто хотелось бы пустить себе кровь из носа, может быть, даже просто врезаться лицом вон в то дерево и вырубиться. Все что угодно было бы лучше, чем быть достаточно сознательной, чтобы справляться с этим дерьмом. Юи-тян не просто старшеклассница — она студентка UA. Это странно, но не самое странное на свете. Не то чтобы Кенджи не знала, что она учится в старшей школе. Просто она никогда не спрашивала, в какой именно. А Ру-кун — это Даби… Что ж, если посмотреть на него вблизи, становится чертовски очевидно, кто он такой. Да, повязка на глазах закрывает большую часть его лица, но Кенджи ударилась об нее лицом, когда они несколько раз вместе кричали в микрофон. Она запустила руки в его белые волосы, чтобы покрасить их в разные эпатажные цвета для показов. Она несколько раз красила их в тот же самый полуночно-черный цвет, в котором он сейчас щеголяет. На самом деле, она совершенно уверена, что красила его на прошлой неделе! — О, черт возьми, нет! — решительно заявляет она, опуская магнит обратно на плечо. — Я не собираюсь ввязываться в это дерьмо. Я собираюсь съебать с этой хреновины. Увидимся, ребята, на репетиции. Ага. Приходить сюда было ужасной идеей. Ценность денег в любом случае переоценена. Она всегда может просто ограбить другой магазин или что-то в этом роде. Она топает прочь, озадаченно качая головой, решив, что просто не будет даже думать о том, чему стала свидетельницей. Ру-кун, этот ужасный человек, самый отъявленный злодей в стране? Юи-тян, их тихая и уравновешенная барабанщица, тренируется, чтобы по-идиотски броситься навстречу опасности? Что дальше — Макото станет кем-то вроде первоклассного детектива? Продолжая свой веселый путь, она слышит, как Ру-кун недоверчиво спрашивает Юи-тян: — Э-э, что только что произошло? — Я думаю, Кен-тян только что пересмотрела свой жизненный выбор и встала на правильный путь, — говорит Юи. Она делает паузу. — Ты мог бы кое-чему у нее поучиться, Сатору. — ...Эй!! Кенджи, фыркнув, качает головой. Да нет! Если эти идиоты в этом замешаны, она не хочет в этом участвовать. // @ру-кун | Эмоционально избегающая Дива™   @юи-тян, @кен-ни-тян, О, ПРИВЕТ, РАД ВИДЕТЬ ВАС ЗДЕСЬ, РЕБЯТА.    *картинка, где три человека-паука указывают друг на друга* // Годжо требуется пять минут, чтобы ответить на сообщение Юи.  Это были худшие и самые долгие пять минут в его жизни, по крайней мере, в этой жизни.  — Мне нужно идти, — говорит он Ястребу ни с того ни с сего.  Герой внимательно изучает его с того места, где он просматривает файлы, которые они выудили из секретного сейфа, и записывает их на свой телефон. Годжо делал то же самое, пока на его телефоне не высветилось международное сообщение от контакта с надписью "Маленький мальчик-барабанщик". Юи это терпеть не может, но ей ни разу не удавалось вытащить его телефон достаточно надолго, чтобы сменить его.  Используй трекер Два слова, от которых кровь застыла в его жилах. Юи никогда бы добровольно не обратилась к нему с просьбой найти ее, если бы не считала, что ее жизнь в опасности.  — Что? — безучастно произносит Ястреб, опуская телефон.  После недолгого притворного блуждания, как пьяные голубки в поисках тихой комнаты, они нашли компрометирующие улики герцога именно там, где, по словам Годжо, они и должны были быть — в самом вычурно оформленном и хорошо запертом месте на корабле. В данном случае это был его роскошный кабинет, заставленный большим количеством шотландского виски в графинах и позолоченной мебелью. И больше замков, чем в банковском сейфе. К счастью, Ястреб со своими ловкими перьями был непревзойденным отмычщиком, и они открыли его в мгновение ока.  Годжо терпеть не может оставлять его вот так, в разгар операции, но он не может просто игнорировать мысль о том, что Юи и другие дети в опасности.  Он знает, что если бы он мог просто сказать ему, Ястреб бы всё понял. Но Годжо даже не знал бы, как начать объяснять, почему студентка из UA пишет ему сообщение с просьбой о помощи, не говоря уже о том, хочет ли он вообще что-либо объяснять. Так много людей и без того раздражающе скептически относятся к его статусу злодея, а слухи о том, что он отправляется спасать маленьких героев, на самом деле не улучшат его имидж.  — Ты можешь извиниться за меня? — быстро спрашивает он. — Мне нужно десять, нет, пятнадцать минут.  Ястреб просто продолжает смотреть на него с озадаченным выражением лица. Годжо понимает, что спрашивать об этом абсурдно. Они раскрывают международный заговор на вражеской территории под полным прикрытием. И Годжо просто оставит его здесь? Но Ястреб профессионал. Он может постоять за себя. С другой стороны — дети…  — Для чего?  Выражение его лица меняется, когда становится ясно, что Годжо не собирается ему отвечать.  — Я не могу сказать, — признается Годжо. — Но это не займет много времени.  Ястреб наблюдает за ним своим странно пронзительным взглядом, который нисколько не затуманивают темные очки. Годжо не обязан давать ему никаких объяснений, напоминает он себе. Ястреб согласился прийти, потому что у них обоих есть общий интерес в уничтожении Хумарайс. Кроме этого они ничего друг другу не должны.  — Хорошо, — соглашается Ястреб сдавленным голосом. — Я, наверное, смогу что-нибудь придумать, но люди начнут болтать, если ты задержишься.  — Я не буду, — обещает он и надеется, что сможет сдержать это обещание. // Годжо дико оглядывается на Юи, которая, похоже, оправилась от пережитого ранее потрясения и наклонилась, чтобы поднять свой упавший телефон.  — Это действительно была Кенджи, верно? — уточняет он на случай, если у него галлюцинации. Он действительно так много выпил на приветственной вечеринке? Он так не думает, но на всякий случай должен спросить.  Юи пожимает плечами. — Наверное, — похоже, ей тоже не особенно интересно это выяснять.  Годжо наклоняет голову. — Я полагаю, ты позвала меня сюда не из-за нее, верно?  — Лига атакует этот лес. Оба класса UA 1-A и 1-B здесь. С нами только два учителя, а также Дикие Кошки.  Годжо яростно моргает. — Дикие… Дикие что?  Бровь Юи подергивается — это единственный признак того, что она сейчас хоть немного встревожена. — Не обращай на это внимания. Они — группа героев. В этом лесу больше сорока учеников, и я только что слышала, как люди кричали, что Мидория-кун просто убежал один.  Разум Годжо лихорадочно работает, пытаясь осмыслить ситуацию, и сила его Шести Глаз распространяется по всей округе.  Хм. Дикие Кошки — самое дурацкое название, которое он когда-либо слышал, но у их участниц одни из самых крутых причуд, которые Годжо когда-либо видел в этой вселенной. Одна из них даже очень напоминает ему о всеведущем зрении его Шести Глаз, чего он никак не ожидал увидеть в этом мире. Кроме того, он понимает, что Юи права — в этом лесу больше трех дюжин молодых людей, включая его брата, и еще больше в том, что, похоже, является чем-то вроде штаб-квартиры дальше по течению. Он изучает все причуды (наконец-то осознав, почему причуды Тенсея показались ему знакомыми, когда он увидел ребенка с идентичной сигнатурой) как студентов, так и злодеев. У Диких Кошек есть свои уникальные причуды, но и у некоторых злодеев в этом лесу они такие же. Одни хуже других.  Тем не менее, он нашел Шото, младшего брата Тенсея, Сотриголову и десятки других, но он не почувствовал…  — Мне нужно идти, — внезапно говорит он.  Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Что?  Он чертыхается себе под нос. У него нет времени на объяснения. — Изуку, — это все, что он может сказать срывающимся голосом. — Я найду тебя.  Глаза Юи становятся еще ширше, но она серьезно кивает. — Верно.  Он телепортируется в мгновение ока.  Дело не в том, что он не верит в Изуку.  Он верит, конечно, верит. Он видел целеустремленность этого парня вблизи, знает, насколько он предан своему делу. Какой у него быстрый и блестящий ум! Какой же он серьезный и заботливый — это золотое сердце, которое всегда видит в людях лучшее. Противник, с которым он сталкивается, силен — намного сильнее, чем он имеет право быть. Однако Изуку тоже силен. Если бы дело дошло до этого, Годжо поставил бы все свои деньги на Изуку. Он знает, что маленький бобовый росток справится. Он очень похож на другого целеустремленного юношу, которого знал Годжо — с золотым сердцем и способностью всегда видеть светлую сторону вещей.  Дело не в том, сможет ли Изуку это сделать или нет.  Он не должен был этого делать. В этом мире героев пруд пруди. Их великое множество: так много людей, между которыми нужно разделить работу, так много людей, которые разделяют одно и то же бремя. Мир джиу-джитсу был не таким. В нем было так мало магов и так много ужасающих проклятий. Проклятия, казалось, с каждым годом становились только сильнее, и все больше и больше колдунов погибало, не успев полностью раскрыть свой потенциал. Ученики Годжо никогда не могли позволить себе роскошь тренироваться без последствий. Они были брошены прямо в бой, на боевое крещение, с того самого момента, как надели школьную форму. Не было HPSC, который защищал бы несовершеннолетних от переутомления, не было лицензионного комитета, который был бы авангардом между детьми, готовыми к восприятию реального мира, и детьми, которые не были готовы. Предполагается, что этот мир дает детям время вырасти, насладиться своей юностью, стать самостоятельными в своем собственном темпе. Независимо от того, какую судьбу уготовит ему эта унаследованная причуда, Годжо вовлекает в это Изуку. Он телепортируется прямо над ребенком; на скалу, возвышающуюся над долиной внизу, открывается приятный вид, который должен был бы быть приятным, если бы половина ее не была охвачена пламенем. Он сразу же понял, что Изуку пытался использовать эту ужасно неподходящую обстановку в своих интересах. Должно быть, он заставил мускулистого злодея ударить кулаком прямо в скалу, вызвав обвал между ними двумя и мальчиком, которого, как полагает Годжо, он пытается защитить. Это хорошо помогало держать маленького ребенка вне поля зрения и давало ему возможность убежать (чего этот идиотский сопляк не делал; благослови его господь — вот почему Годжо ненавидит маленьких детей), но имело и обратную сторону: он загонял себя в угол на ограниченном пространстве с человеком, который мог разрубить его пополам. Через несколько мгновений наблюдения он видит, что Изуку уже умудрился сломать себе обе руки — это особенность его чертовски обоюдоострого меча. Злодей, с другой стороны, не выглядит особенно потрепанным. Причуда Изуку должна была, по крайней мере, повредить один или два внутренних органа. В причуде злодея должен быть какой-то незначительный регенеративный аспект в дополнение к усилению его мускулов. Не то чтобы это имело значение для Годжо. Никакая регенеративная сила в мире не может помешать кому-то исчезнуть из жизни. Он ждет, пока светловолосый злодей не отступит, чтобы нанести новый удар, прежде чем телепортироваться между ними. Изуку лежит на земле в воронке, которую сам же и создал; его тело так сильно изранено, что удивительно, как он еще может хотя бы поднять руку, не говоря уже о том, чтобы сжать ее в кулак, как будто он намеревается отразить удар злодея своим собственным. Годжо переступает через него и активирует Бесконечность как раз вовремя, чтобы отразить оба их удара. Изуку громко ахает, когда видит, кого он только что пытался разгромить Детройтом. — ...Сатору-сенсей? — произносит он дрожащим голосом. Его голос едва ли громче хриплого шепота, как будто он кричал до хрипоты. В этом тоне много шока и растерянности, но Годжо не упускает из виду и чистое, абсолютное облегчение, звучащее в нем. От его внимания не ускользнули и дорожки слез вперемешку с кровью на его щеках. Он не отвечает. Одна его рука поднята, чтобы поймать кулак мускулистого злодея в свою ладонь. Он достает другую из кармана и держит ее ладонью вверх перед явно смущенным мужчиной. — Чт... — У злодея даже не было времени как следует растеряться, прежде чем он исчез. Какая-то часть его ненавидит эту его причуду. Он скучает по чистой разрушительной способности своих безграничных техник, по потрясающей силе, которая выплескивается во вселенную вокруг него. Огромные разрушения, которые они оставляют после себя, — это знак его силы, навсегда укоренившийся в мире. Непревзойденная божественность бога, выставленная на всеобщее обозрение. Однако Кремация работает по-другому. Когда он использует её на полную мощность, от неё не остается никаких следов. Даже пыли или костей. Он предпочёл бы сжечь этого человека заживо. Или раздавить его на мелкие кусочки синим, проделав в нём дыру красным. Или, ещё лучше, превратить его в небытие с помощью огромной чёрной дыры фиолетового. Годжо редко убивает ради забавы, если вообще убивает. Но не сейчас, когда его противники больше не проклятия, а люди. А вот этот парень... Годжо бы это понравилось. Вместо этого он уже преисполнен сожаления. Возможно, он недооценил свою собственную реакцию на то, что один из его "детей" так пострадал. Он знает, что технически не имеет на них никаких реальных прав, но они всё равно прицепились к нему, как ракушки. Он не хотел, чтобы Изуку когда-нибудь увидел, как он убивает другого человека у него на глазах. Ещё меньше он хотел, чтобы Изуку увидел, как он убивает другого человека у него на глазах и узнал, что Годжо убил его из-за Изуку. Если бы он был терпеливым человеком, он бы телепортировал Изуку и того маленького ребёнка обратно туда, где находится Сотриголова, а затем вернулся сюда и закончил работу без их свидетелей. Если бы он мыслил трезво, то принял бы во внимание эмоциональное благополучие Изуку, прежде чем буквально уничтожать другого человека прямо у него на глазах. Но он никогда не был терпеливым человеком, и у него совершенно не получалось мыслить рационально, когда дело касалось людей, о которых он заботился. Это была его собственная чертова вина — он отвлёкся. Он так долго сопротивлялся привязанности, что забыл, как с ней обращаться. Теперь это было для него как оголённый провод под напряжением, оголённый и искрящийся. — Изу-кун, — запинаясь, начинает он после минуты обречённого молчания. — Я… — Сатору-сенсей!! — Он не готов к тому, что Изуку бросится на него со сломанными руками и всем прочим и едва успевает вовремя отключить Бесконечность, чтобы поймать его прежде чем он врежется в твердую стену вместо тела. Сбитый с толку, он понимает, что впервые в жизни обнимает ребёнка. Изуку почти иссяк, кутаясь в куртку, дрожа как осиновый лист и безудержно рыдая. Он вдруг очень радуется, что у него хватило предусмотрительности сначала телепортироваться в свой гостиничный номер и захватить первую попавшуюся тёмную одежду, потому что этот пиджак будет непоправимо испорчен. Если бы это был его костюм от Тома Форда, он бы и сам немного всплакнул. Годжо неуверенно протягивает руки и кладёт их на обнажённые плечи мальчика, чувствуя, как лихорадочно горит его покрытая синяками кожа. Он никогда не знает, что делать, когда люди плачут, но у него не хватает духу попросить мальчика остановиться. Только не после того, что он только что пережил. Он должен телепортировать их отсюда. Отвести Изуку и ребёнка в безопасное место и "убрать" остальных злодеев, желательно там, где никто из детей не сможет этого увидеть. Он не может. Его техники Безграничности могут быть неукротимыми и непогрешимыми, но даже он не может контролировать течение времени. Он знает, что ещё есть студенты, которых нужно спасти, и злодеи, которых нужно остановить; что Ястреб ждёт его на яхте. Но он хочет украсть ещё несколько минут просто чтобы подарить Изуку этот момент. Парень всегда так старается выглядеть храбрым ради всех: ради Годжо, ради Сотриголовы, ради Всемогущего, ради всех своих одноклассников и друзей. Он чувствует, что ему нужно проявить себя, оправдать данное ему наследие и оправдать веру, которую все они в него вложили. Мальчик возлагает на него большие надежды, и Годжо с грустью вынужден констатировать, что он ничем не поможет в этом вопросе. Он знает, что Изуку думает, будто должен быть лучшим во всем, чтобы произвести на него впечатление, и выходит за рамки своих возможностей только потому, что знает: Годжо наблюдает за ним. Годжо не поощряет это — на самом деле, наоборот, — но он понимает, к чему клонит зеленоволосый студент. Трудно перестать стремиться вперед, когда знаешь, что все этого от тебя ждут. Он слишком хорошо помнит, каково это — быть ребенком, обремененным тяжестью судьбы. Возможно, ему было бы лучше, если бы он когда-нибудь смог вот так расплакаться в этом возрасте.  Поэтому он позволяет Изуку плакать и пытается подбодрить, слегка поглаживая его по голове.  — Я был... я был по-настоящему напуган, — всхлипывает Изуку. — Я действительно думал... он был таким сильным, что я не знал, что делать, и я не мог... я был недостаточно силен.  — Ты был достаточно силен, — не соглашается Годжо. — Даже если бы меня здесь не было, ты бы справился.   — Ты этого не знаешь! — Он рыдает, уткнувшись лицом в грудь Годжо.  — Вообще-то, знаю, — весело отвечает он. — Я многое вижу, разве ты не помнишь? Я мог бы сказать. Я мог бы сказать ещё до того, как приехал сюда: ты бы выиграл. Но я не хотел, чтобы тебе пришлось побеждать таким образом.  Изуку и так уже достаточно натворил. Он был достаточно обременён. Он защитил невинного ребёнка от опасного злодея-ветерана, который был вдвое старше его и втрое крупнее, и держал его на расстоянии. На маленьком ребёнке нет ни царапины.  — К-Кото-кун, — выдыхает мальчик. — Он...  — С ним всё в порядке.  Изуку качает головой. — Нет, я не хочу, пожалуйста, я... — Его сердцебиение бешено колотится, а плечи напрягаются, словно он готовится к бою или бегству. — Он видит? Я не хочу, чтобы он видел меня таким, он не должен... Ты так стараешься быть сильным ради него, с грустью думает Годжо. Но кто-нибудь когда-нибудь делал то же самое для тебя?  Он не забыл Изуку, которого встретил на той крыше, того ужасно одинокого паренька, который смотрел на движение внизу с таким выражением ввалившихся глаз, что Годжо забеспокоился, не собирается ли он спрыгнуть. Он никогда не спрашивал мальчика, такой ли он. Не думаю, что он сможет переварить ответ.  — Он ничего не видит, на пути у него довольно внушительная груда камней, — уверяет его Годжо. — Отличная работа. Я полагаю, ты специально это устроил?  Изуку кивает, всё ещё шмыгая носом. — Я... я должен был увести его отсюда… и постараться сдержать Мускула, если бы я... если бы я не смог... — Ты отлично поработал, — успокаивает его Годжо. — Ты защитил его. С ним всё в порядке благодаря тебе.  Это произвело эффект, прямо противоположный тому, на который рассчитывал Годжо. Вместо того чтобы успокоить мальчика, он просто разразился новым потоком слёз.  — Я так испугался! — он икает. — Я думал, что умру.  Его сердце сжимается в груди. Почти непроизвольно рука Изуку крепко сжимает его волосы на затылке, словно напоминая ему, что парень всё ещё здесь и его голова цела.  Я бы никогда этого не допустил, хочет сказать он, но это обещание он никогда не смог бы сдержать. Ни в этой жизни, ни в прошлой.  — И всё же ты всё равно собирался продолжать борьбу, да? — мягко замечает Годжо. — Ты посмотрел смерти в лицо и не сдался. Знаешь, для этого нужна особая сила.  Изуку на мгновение замолкает; тишину заполняет только его приглушённая икота. Годжо продолжает гладить его по волосам; непослушные, влажные от пота локоны успокаивающе тяжелеют под его пальцами.  — ...Вам когда-нибудь бывало страшно, Сатору-сенсей? — спрашивает он тихим голосом.  Годжо быстро моргает, совершенно не готовый к такому вопросу.  — Постоянно, — честно отвечает он.  Изуку настолько не верит его словам, что даже отрывается от того места, где он прятал лицо в куртке Годжо. Его лицо все еще в пятнах крови и слез, а под глазом серьезный синяк, но это ничего, что несколько дней отдыха не залечат. — Ладно, может, и не всё время, — поправляется он, заставляя Изуку громко фыркнуть. Или, по крайней мере, не так, как ты думаешь. На самом деле его страхи — это не те осязаемые страхи жизни и смерти, боязни сражаться или убегать, о которых говорит Изуку. Он редко испытывает страх в бою. То, что не дает ему спать по ночам, — это смутные экзистенциальные страхи, которые мучают его, как бы сильно он ни старался похоронить их в дурных пороках. Всепоглощающий страх от осознания того, что он может быть непобедим, но люди, о которых он заботится, — нет. Что в этом мире есть вещи, которые он никогда не мог и не сможет контролировать. — Но я уже был там раньше, на краю пропасти между жизнью и смертью, глядя в лицо своему собственному концу,— признается он, медленно выговаривая слова, словно перенесенные из того времени, о котором он ненавидит вспоминать. Изуку смотрит на него широко раскрытыми восхищенными глазами. Даже всхлипывать перестал. Может быть, это то, что ему нужно услышать, смирившись, думает Годжо. У него совершенно не получается утешать людей. Если Изуку сейчас нужно услышать о собственном опыте Годжо, он полагает, что может сделать это. — Я уверен, тебе будет ужасно трудно в это поверить, но когда-то я был высокомерным мальчишкой, которого никогда не волновала собственная смертность. Изуку издает испуганный влажный смешок. Годжо поворачивается к нему с кривой ухмылкой. — Я заплатил за свое высокомерие. На самом деле — своей жизнью или почти жизнью. Я не могу сказать, что был таким же альтруистом, как ты, и мне удавалось продолжать в том же духе, потому что я знал, что мне нужно кого-то защищать, и люди полагались на меня. Человек, которого я должен был защищать, уже умер из-за меня. — Изуку тихо втягивает воздух. Годжо продолжает: — Возможно, именно злоба заставила меня вырваться из объятий смерти. Злоба и желание использовать свои силы далеко за пределами моих собственных возможностей. — На самом деле я полагаю, что не имеет значения, что тобой движет. Пока внутри тебя есть что-то, что заставляет тебя продолжать бороться, ты можешь преодолеть свои собственные страхи. Но я думаю, ты уже понял это, не так ли? Изуку медленно кивает. Он поднимает руку, как будто хочет вытереть глаза, но тут же морщится от боли, когда пытается ими пошевелить. Годжо хмуро смотрит на него сверху вниз: окровавленного, без рубашки на холодном летнем ночном воздухе, со сломанными обеими руками; и признает, что они, вероятно, не могут тратить на это больше времени, чем у них есть. Он расстегивает молнию на своей куртке, стягивает ее с плеч и набрасывает на Изуку, несмотря на взволнованные протесты мальчика. Он крепко хватает его за талию и телепортирует их на другую сторону скал, где маленький брюнет такой же сопливый и плаксивый, как и Изуку. Он не ждет, пока сопляк запротестует; просто прижимает его к себе и уводит их обоих обратно на территорию, где он почувствовал Сотриголову. — Оставайся здесь и жди своего учителя! — приказывает он, мысленно выругавшись, когда осматривает местность своими Шестью Глазами и понимает, что Ластик покинул помещение. Маленький ребенок слишком потрясен и ошеломлен телепортацией, чтобы ответить, но Изуку карабкается за ним, когда он выходит на улицу. — П-Подожди! Изуку догоняет его за деревьями, где Годжо оборачивается к нему с неодобрительным взглядом. — Ты же на самом деле не собираешься идти туда, не так ли? Изуку хватает такта выглядеть смущенным — потому что это абсолютно безрассудный поступок, который он обычно совершает, — хотя он и качает головой. — Нет, я просто... — он смотрит себе под ноги, плотнее кутаясь в куртку Годжо. — Я не успел тебя поблагодарить. — Благодарить меня? — недоверчиво повторяет Годжо. — За то, что я убил человека у тебя на глазах? На самом деле, это я должен извиниться за это. Изуку снова качает головой. — Ты спас меня. И Кота-куна. Что касается Мускулов... — Изуку вздрагивает. — Мало кто более достоин такой судьбы, чем он. Годжо слегка удивлен, услышав это. Казалось, Изуку всегда испытывал дискомфорт из-за этой части своей жизни. — И я не хочу просить тебя о большем, — нерешительно добавляет Изуку после паузы. — ...Но мои одноклассники. Они все там, и... и я... — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы присмотреть за ними, — обещает Годжо. Затем мысленно проклинает себя еще больше, когда понимает, на что он подписался. — Просто... оставайся внутри, пожалуйста? Сегодня ты сделал более чем достаточно. — Мандали-сан, — быстро говорит Изуку. — У нее телепатические способности. Если бы вы могли предупредить её о том, насколько опасны эти злодеи... Просто нам не разрешается использовать причуды без разрешения, это незаконно, но эти ребята действительно сильны. И они охотятся за Качаном! — добавляет он, задыхаясь. — Учителя должны знать! Как раз в тот момент, когда он думает, что индустрия героев не может стать еще более бессмысленной, чем он уже думал, он сокрушается. Неужели они просто ожидают, что эти дети сдадутся и умрут? Когда их единственной альтернативой является соблюдение закона или борьба за свою жизнь, действительно ли они будут наказаны за то, что ставят выше собственную безопасность? Годжо не стал бы упускать из виду то, что он знает о правилах поведения героев, чтобы ввести такое возмутительное правило. — Хорошо. Я присмотрю за ней. — Он делает паузу. — Но кто такой Качан? — спрашивает он. — Бакуго Кацуки, — смущенно объясняет Изуку. — Он студент. Изуку с облегчением оседает, выглядя так, словно адреналин наконец-то покинул его, оставив совершенно измученным. — Спасибо, Сатору-сан. Вся эта благодарность, искренность и эмоциональная открытость начинают вызывать у него аллергическую реакцию. Он в последний раз гладит Изуку по голове. — Конечно, Изу-кун. Я же говорил тебе, что ты всегда можешь позвонить мне, если тебе понадобится помощь, не так ли? Только когда Даби исчезает и Изуку остается один, уставившись на темную опушку деревьев, он понимает, что понятия не имеет, как Даби вообще здесь оказался. Затем он вспоминает о своем сломанном телефоне, оставленном на скале. О боже. Как, черт возьми, он должен объяснить всё это своей матери? // — Осталось девять минут, — смеется про себя Годжо. Почему он постоянно оказывается в таких хаотичных ситуациях, с десятками заложников и множеством противников, на больших расстояниях, в условиях значительного дефицита времени? Что ж, пусть никто не говорит, что Годжо не любит сложных задач. Сначала он телепортируется к женщине с телепатическими способностями, стремясь сдержать свое слово, данное Изуку. Он ныряет под защиту худощавого на вид парня-ящерицы, появляясь прямо между ним и мужчиной в нелепо вычурном кошачьем косплее как раз в тот момент, когда они собираются подраться. Его Бесконечность останавливает обе атаки на полпути, когда он окликает даму, одетую в наряд, который, как он может только предполагать, должен олицетворять название команды, например, «Дикие-Дикие Кошки». — Эй! Ты Мандали? Она смотрит на него, открыв рот. Её лицо становится очень бледным, почти пепельным. — Ты... Человек-ящерица, зажатый в тисках его Бесконечности, задыхается. Однако это звук не страха, а ликования. — Даби!!! — Это вызывает второй вздох у его напарника, злодея с блок-головой. Они оба смотрят на него с чем-то, слишком похожим на поклонение, чтобы он мог чувствовать себя комфортно. — У меня для тебя сообщение, Мандали-тян! — окликает он её, не обращая внимания на злодея, который смотрит на него со звездами в глазах. — Один из студентов хотел, чтобы вы знали, что в лесу много злодеев и их цель — захватить Бакуго Кацуки. — Бакуго! — повторяет она, выглядя пораженной. — Они охотятся за студентами? — Отлично, значит, теперь вы позволите каждому использовать свои причуды? Круто. — Годжо кивает. — Похоже, вы двое справились с этим парнем. Итак, с этим покончено… — Ты, блядь, никуда не пойдешь, злодей кремации S-ранга Даби! — кричит мужчина в трансвеститной одежде, бросаясь на него. Он, конечно, быстр, но Годжо намного быстрее. Он уклоняется от захвата и отступает к кромке леса. — Наконец-то я получил S-ранг, да? Интересно, когда это случилось? — Даби! — восклицает ящер-злодей с выражением, слишком похожим на обожание. — Ты пришел сюда, чтобы присоединиться к нам и продолжить философию Стейна? Он всегда говорил, что ты лучший из нас. Годжо морщит нос. — Действительно? Черт, я думаю, это самое худшее, что я слышал за всю неделю. У негодяя отвисает челюсть. — Но ты... Годжо даже отдаленно не заинтересован в том, чтобы услышать, что скажет ему очередной фанатик, и телепортируется к чертовой матери оттуда, пока ситуация не стала по-настоящему психопатической. Двое возмутительно одетых героев, казалось, неплохо справлялись с двумя злодеями. Чего нельзя было сказать об остальных злодеях, которые разбрелись по лесу, молясь на студентов.