Пусть смерть никогда не останавливает тебя

Ястреб лежит без сна и смотрит в потолок, методично перечисляя все свои ужасные решения, которые привели его к такому положению. Их, кстати, немало, но не все они полностью его вина. Иногда жизнь просто преподносит тебе дерьмовые расклады, например, вора-убийцу в отцы и алкоголичку в матери, и всё, что ты можешь сделать, это извлечь из этого максимум пользы. В иных случаях ты (с энтузиазмом) ложишься в постель со злодеем, которого должен был обмануть, взращиваешь в себе чувства к этому злодею, а потом лежишь без сна в экзистенциальной панике рядом с человеком, которого тебе, скорее всего, придется убить в ближайшие месяцы. Итак: у Ястреба много проблем, большинство из них — его вина, и вместо того, чтобы как-то их решать, он продолжает спать с худшей из них. И ему не то что бы есть что сказать в свою защиту. Он только может представить себе, какой цирк в СМИ устроит судебный процесс, в центре которого окажется он сам. Разгром будет апоплексическим, потому что он ни за что не упустит возможности утащить за собой Комиссию. Да, ваша честь, я с полным энтузиазмом согласился переспать с самым разыскиваемым преступником страны. Да, Комиссия единогласно одобрила моё проникновение в верхний эшелон преступного мира любыми способами, вплоть до траха. Что я могу сказать в свое оправдание? Ну. Он чертовски красив. Ястреб, возможно, пойдет на дно, но, чёрт возьми, он сделает это с невероятным стилем и помпой, которых заслуживают его фанаты. Как по команде, объект его нынешней истерики с сонным шелестом протягивает к нему руку. Он всё ещё совершенно мёртв для мира. Длинные серебристо-белые ресницы вздымаются над бледными щеками, эти его безнравственные губы опущены и приоткрыты во сне. Уже не в первый раз Ястреб задаётся вопросом: о чём он, золотой мальчик и ходячая реклама для общественности, выполняющий приказы Комиссии до самых бесполезных мелочей, думал, когда влюбился в эту непочтительную человеческую помойку? Не в первый раз Ястреб смотрит на него и понимает, что в конце концов Даби просто до глупости красив и очень-очень блестящ, и, вероятно, в этом решении вообще не было никакого смысла. Рука, лежащая на его груди, теплая, как растопленная печь. Худая, бледная и неиспорченная, как и весь он. Безупречный. Отрешённый от всех испытаний и невзгод земной жизни. Ничто и никогда не трогает Даби — всё в нём идеально и неприкосновенно. Десятилетие злодейства, управление огнем, способным расплавить алмазы, а он остаётся таким же непоколебимо безупречным, как и прежде. Это почти нечеловеческое зрелище. Нет ни одного изъяна, свидетельствующего о хорошо прожитой (или вообще прожитой) жизни; ни одного шрама от несчастных случаев в детстве в виде ободранных коленок об игровые площадки, от тренировок со смертоносной причудой, от жизни, полной преступлений и убийств. Ястреб обхватывает рукой тонкое запястье, лежащее на его груди, и просто размышляет. Его Бесконечность опущена. По понятным причинам это всегда происходит, когда они в постели. Но обычно она возвращается, когда он действительно спит. Ястреб задается вопросом: не является ли это подсознательной вещью? Возможно. Тогда ему интересно: что вообще означает это отсутствие защиты прямо сейчас? Его острый взгляд метнулся к лицу рядом с ним. Он выглядит спокойным, дыхание ровное. Возможно, он притворяется, и это ловушка. Он проверяет Ястреба, чтобы узнать: клюнет ли тот на наживку и нанесет ли удар, пока этого не ждут. Самое страшное, что это даже не имеет значения. Будь то проверка, трюк, уловка или просто случайный знак доверия. Действительно, надо использовать это открытие в своих интересах. Ведь не составит труда просто призвать перо, заточить его в смертоносный клинок и вонзить прямо в незащищенное сердце, ничего не подозревающего человека. Неизвестно, представится ли ему ещё когда-нибудь подобная возможность расправиться с одним из самых опасных преступников страны (и мира). Такая возможность выпадает раз в месяцы, годы, а то и единожды в жизни: Даби, как известно, неуязвим. Его силовое поле не лишено слабых мест, но настоящую опасность в злодее представляют не телекинетические способности и даже не катастрофическое пламя, а его разум. А сейчас он спит вот так, бескостно, расслабленно и без сознательно, беззащитно — люди умирали за такой шанс. Прошло несколько минут с тех пор, как он моргал в последний раз. Если бы Даби действительно проснулся, то это никак не могло бы заставить его сделать какое-то непроизвольное движение. Он действительно сейчас совершенно беззащитен. И вместо того, чтобы вонзить клинок в грудь, Ястреб просто вздыхает и переворачивается. Потому что, если бы ему следовало вонзить клинок в сердце другого человека, это было бы равносильно тому, чтобы в то же время вонзить его в своё собственное. А с этим уже ничего не поделаешь. Осознанно или нет, но Ястреб уже, к сожалению, сделал свой выбор. Устроившись поудобнее, чтобы заснуть, он не замечает поразительных аквамариновых глаз, выглядывающих из-под перламутровых ресниц. Нечеловеческий и пугающий вихрь Шестиглазого фокусируется на бессознательном герое, взгляд становится тёмным и созерцательным. //ПУСТЬ СМЕРТЬ НИКОГДА НЕ ОСТАНАВЛИВАЕТ ТЕБЯ. 1. Тодороки Тоя родился с белыми волосами матери и голубыми глазами отца. Так говорят все и Годжо никогда не считает нужным их поправлять. Его сознание приходит в шокирующее понимание в четыре года — вероятно, раньше, чем его развивающийся разум смог воспринять сознание взрослого человека и силу, способную превращать людей в богов. Его большие голубые глаза становятся поразительными и острыми, переливчатыми и фрактальными, нечеловеческими настолько, что большинству людей не хочется смотреть прямо. Поговаривают, что после появления Шести Глаз у всех возникли подозрения, но после того, как он почти сразу после инцидента создал пламя, все это списали на странные обстоятельства. Поначалу отец кажется заинтригованным его пламенем. Он становится гораздо менее заинтригованным, когда врач сообщает ему, что тело его сына лучше подходит для ледяной причуды и, следовательно, не очень подходит для огненной причуды. Честно говоря, Годжо его мнение волнует меньше всего. Он был бы рад, если бы его отбросили как бесполезный запасной вариант, как его брата и сестру, когда у них проявились ледяные причуды, но пока Годжо оставался лучшим вариантом для его отца. Может быть, он физически слаб и не приспособлен для той причуды, которой владеет, но, по крайней мере, его пламя обещает быть сильным. Тренировки были жестокими. Взрослый разум Годжо сразу же распознал в них тиранию, лишь едва прикрытую претензией на «дисциплину». Насколько он мог видеть — а это значило очень многое, поскольку он мог видеть буквально всё, — физическое насилие отца было сосредоточено вокруг него. Для его младших и матери он был таким же пренебрежительным и отсутствующим патриархом, каким, по воспоминаниям Годжо, был его собственный отец в прошлой жизни. Он был излишне жесток, легко злился и был настолько зациклен на своих целях и навязчивых идеях, что не мог видеть ничего дальше их. Лично Годжо считал, что без него миру было бы лучше, но, вероятно, так думал только он один. Очевидно, Старатель был героем номер два в стране, человеком, спасшим бесчисленное количество жизней. Называть его героем, по мнению Годжо, было смешно, но, опять же, в этом мире данный термин употребляется гораздо чаще и пренебрежительнее, чем ему хотелось бы. Слово полностью утратило свое значение, больше относясь к капиталистической корпоративной индустрии, чем к качеству, к которому можно стремиться. Он проводил каждую ночь, используя технику обратного проклятия, чтобы залечить самые серьезные ожоги и царапины, полученные за день, чувствуя себя полностью отстраненным от своей жизни и существования так, как никогда не позволял себе в своей первой жизни. Он убил бы своего отца, если бы считал, что это принесет хоть какую-то пользу, но сейчас он все еще был ему нужен. Причуды были для него все еще в новинку и совершенно не походили на проклятую энергию, на совершенствование которой он потратил целую жизнь. А огненные причуды таили в себе столько опасностей, что проще было поучиться у эксперта в этой области, чем пытаться разобраться в них самостоятельно. Не обращать внимания на словесные оскорбления было достаточно легко, а когда он чувствовал, что его молодое тело достигает предела, он не собирался переступать границы. В первый раз, когда он остановился посреди тренировки и заявил, что с него хватит, он думал, что дело дойдет до драки. Он, конечно, победит, но не без раскрытия техник Бесконечности и, возможно, уничтожения одного конкретного человека в процессе. Но, видимо, отец оказался проницательнее, чем он думал, потому что он посмотрел на Годжо непоколебимым взглядом и уступил. Как два хищника, которые, встретившись взглядами, нехотя согласились разойтись. (На самом деле именно его глаза выиграли эту битву. Этот нечеловеческий и тревожный взгляд, непреодолимый и непостижимый гнев Вселенной, вырывающийся через трещины его человеческой оболочки. Старатель впервые заглянул в них, по-настоящему и целиком, и понял, что все ошибались. Люди постоянно говорили, что старший унаследовал его глаза. Но это были совсем не они). // До того как Годжо стал самым страшным злодеем в стране, правящим преступным миром с непоколебимой властью, похожей на бога, потерявшего надежду и веру, ходящего среди простых смертных, он был невыносимым сопляком, проживающим дни своей славы в средней школе. Он провел одну юность в роли эгоистичного сопляка со всем высокомерием ребенка, рожденного быть лучшим, и ему вовсе не требовалась другая такая же. Но можно было быть высокомерным придурком, считающим себя лучшим и выше всех — потому что так оно и есть, — а можно было быть эксцентричным и непочтительным шутником из класса и преступником-балагуром всего района. Что ж, надо сказать, что есть более худшие способы потратить молодость, чем мелкие поджоги и банда байкеров. Он делает тонны пирсинга, потому что в прошлой жизни у него не было такой возможности, терроризирует местных якудза, попадает в гостиные нескольких сомнительных личностей и проводит как можно больше времени, крича в микрофон на площадках альт-панковских шоу и избегая неприятное место, которое он называет своим домом. Удивительно, но это довольно катарсический опыт — просто делать все, что ему вздумается, не обращая внимания на ожидания и потребности общества. Он был бы лучшим в классе, если бы не был на грани исключения за прогулы, а на экзаменах он неизменно получает самые высокие оценки. Мать тихо переживает за него, но так и не может набраться смелости и поговорить об этом. Отец бушует, и в конце концов дело доходит до драки, и Годжо доказывает свое превосходство в этой стезе, перебросив через плечо человека в три раза больше себя через две стены, сбросив его прямиком в пруд кои на улице. Затем он проклинает его, к восторгу брата и шоку сестры. Самый младший из них, весь гетерохромный, едва научившийся стоять на двух ногах, о существовании которого Годжо даже не подозревал, слишком мал, чтобы понять, что происходит, и вместо этого просит мороженого. Годжо заливисто хохочет, прикуривает сигарету прямо в доме и соглашается отвести его вместе со всеми младшими в местный конбини, оставив отца барахтаться в пруду. Подростковая преступность ему очень идет, если, конечно, спросить его самого. Когда-то он делал то, чего от него хотело и требовало общество. Все вышло ужасно. // Фуюми любит своего старшего брата, но не совсем понимает его. Она любит его, потому что он самый лучший и всегда был так добр к ней. Он играет с ней, когда мама не может, помогает ей с домашним заданием и всегда все делает правильно, он всегда так терпелив и находит для нее время. Когда она расшибает коленку или спотыкается и ударяется мизинцем, он всегда успокаивает ее и наклеивает на раны симпатичные пластыри. Когда у нее что-то не получается, Тоя-нии всегда первый, к кому она приходит. Ей и в голову не приходит, что это немного странно, ведь теоретически у нее есть два дееспособных и живых родителя. Но иногда она просто не понимает его. Он всегда кажется намного старше и взрослее других детей, и иногда говорит странные вещи. Но он все равно очень милый, поэтому Фуюми не возражает. Он не смотрит на нее холодно и молча, как их отец, и не волнуется, как их мать. А еще он очень классный. Самый классный. Все так говорят. Все ребята в их начальной школе и даже учителя. У него все получается лучше всех, даже если он делает что-то впервые. Он так хорошо владеет своей причудой, что теперь может устраивать целые театральные представления со своим пламенем, маленькими танцующими актерами, реквизитом, занавесом и всем остальным. Он был бы лучшим учеником в школе, если бы не спал на уроках и делал домашние задания. Тоя-нии всегда окружен «кучей поклонниц», как он их называет, даже когда они вместе идут из школы домой. — А удар тот трехочковый был таким высоким, что Широ его даже не заметил! – восторгается один из мальчиков, следя шаг в шаг за Тоей-нии. Тоя-нии со скучающим выражением лица хрустнул шеей, засунув руки в карман толстовки. – Тодороки — лучший игрок в школе, — восторгается другой мальчик. – Мы бы выиграли весь турнир, если бы он был в команде! – Пас, — вклинился Тоя-нии, начиная звучать немного раздраженно. – В любом случае, ребята, разве вы не пропустили свой поворот? – Ааа, но мы хотели пообщаться с тобой, Тодороки! – Да, пойдем в зал игровых автоматов! – Мне не очень хочется. – Тоя-нии отвечает невнятно. – В любом случае, я хочу проводить сестру домой. Фуюми краснеет, когда все вдруг оборачиваются и смотрят на нее. Она трусит от такого внимания, прячась за Тою-нии. Ребята ворчат, но в конце концов уходят в сторону торгового центра. Когда они уходят, Тоя-нии испускает долгий вздох, выглядя при этом очень усталым. Еще пару кварталов они шли молча, Фуюми беспокойно возилась с одним из брелков, пристегнутых к лямкам ее рюкзака. Это маленькая Hello Kitty, которую Тоя-нии выиграл для неё в игровом зале; Фуюми, наверное, следовало бы отругать его за то, что он просто встал и ушел посреди школьных занятий, чтобы пойти в игровой зал, принеся ей сувенир, и, наверное, так же поступили бы мама и папа, но она была слишком счастлива и рада подарку, чтобы сделать это. Мама каждый год дарит ей что-нибудь на день рождения, что очень приятно, и папа тоже, хотя он и пропустил три последних празднования. Но это что-то другое, когда Тоя-нии дарит ей эти мелочи — игрушки, которые он выигрывает в игровом зале (потому что, конечно, он хорош во всех играх, даже в таких), маленькие безделушки из магазинов аксессуаров, конфеты и лакомства из пекарен — что-то настолько бездумное, что кажется более значимым, чем формальные подарки, которые дарят ей родители. В прошлом году она получила от мамы новое платье, а от папы — шарф. Платье Фуюми понравилось, а шарф, как она считает, был красивым, хотя он ей и не нужен, потому что она никогда не мерзнет из-за своей причуды. Но она полагает, что важны именно намеренья. – Прости, что тебе придется проводить меня до дома, — наконец говорит Фуюми, глядя вниз. – Ничего страшного, Юми-тян, — не соглашается Тоя-нии, сцепив руки за головой. – Я все равно не хотел идти с ними. Фуюми вцепилась руками в лямки рюкзака. – Они тебе… не нравятся? Тоя-нии безразлично пожимает плечами. – Думаю, они неплохи. Хотя немного раздражают. Фуюми ничего не говорит, сжав губы. Она не хочет спрашивать, но иногда ей действительно интересно… – Нэ, Тоя-нии, — прикусила она губу. – Хм? – Тебе… не нравится здесь? – тихо спрашивает она. Со мной, — не добавляет она. С нами. Тоя некоторое время не отвечает. – В школе, ты имеешь в виду? Настала очередь Фуюми безразлично пожать плечами. Конечно, в школе. Но на самом деле, она имела в виду… все. Тоя, похоже, не очень-то и заинтересован. Он поднимает руки над головой, потягиваясь. – А-а-а, ну… – тянет он. – Я не ненавижу это. Просто мне это совсем не нравится, и я думаю, что это ужасно. –О. – Фуюми говорит тоненьким голоском. Тоя-нии постоянно окружен людьми, которые преклоняются перед ним; люди, которые считают, что он выглядит круто, которым нравится, что он лучший во всем, которые хотят с ним дружить, проводить с ним время и все такое. По сравнению с ним Фуюми немного застенчива и замкнута, ей не так легко завести друзей, но, тем не менее, у нее в классе есть несколько человек, с которыми она очень близка. Она никогда не чувствует себя одинокой. А вот Тоя-нии, куда бы он ни пошел, везде с толпой людей, и он всегда кажется самым одиноким из всех. Он существует в своем собственном пузыре, отделенном от всех остальных, даже когда идет бок о бок с ними. Она задается вопросом, сможет ли она однажды взять его за руку и напомнить ему, что он не одинок. Что у него есть она, Нацуо и даже малыш Шото. Но расстояние между девятилетним Тоя-нии и восьмилетней Фуюми кажется непреодолимым, эта неосязаемая, неподатливая стена, разделяющая их, так же непроницаема, как и всегда. Даже когда Фуюми оказывается достаточно близко, чтобы протянуть руку и схватить его за рукав, кажется, что он находится за миллион миль. Как будто он — нечто недостижимое, нечто, что можно наблюдать и обожать на расстоянии. Может быть, когда-нибудь ей удастся преодолеть это расстояние. // Энджи никогда не понимал своего старшего сына. Уже с того момента, как ребенок открыл глаза и расфокусированными младенческими зрачками уставился на мир, ему казалось, что он смотрит на что-то потустороннее. Он объяснял это тем, что младенцы — это немного далёкая для него реальность. Он знал, что они необходимы для того, чтобы превзойти Всемогущего, но реальность их была несколько больше, чем просто идеальное сочетание причуд. Даже в младенчестве Тоя был странным. Он почти не плакал и не суетился, что всегда приводило Рей в замешательство. Видимо, младенцы должны быть гораздо громче, чем Тоя. Он родился немного недоношенным, поэтому был меньше, чем обычно. Энджи беспокоился по этому поводу — о поведении, проблемах с развитием, трудностях физического развития, с которыми сталкивался Тоя просто для достижения данных, характерных для нормальных младенцев. Из-за этого было крайне маловероятно, что этот младенец сможет исполнить волю Энджи, не говоря уже о том, чтобы вообще стать Героем. Как и ожидал Энджи, при пробуждении причуды Тои, его почти сразу же отправили в больницу. Огонь был слишком горячим для его тела, которое больше подходило для ледяной причуды. Это расстраивало Энджи, так как Фуюми проявила ледяную причуду, а маленький Нацуо, судя по окраске его волос, скорее всего, пойдёт по ее стопам. Тоя все еще оставался его лучшим шансом победить Всемогущего, поэтому он продолжал тренировать мальчика. Но тренировать Тою было… сложно. Для шестилетнего ребенка он был невероятно своеволен. Он не делал ничего, если не хотел, вплоть до невыполнения тех приказов Энджи или матери, которые он сочтет бесполезными. Никакие меры дисциплинирования не могли изменить его поведение. Что бы ни говорил и ни делал Энджи, Тоя уже давно вынес ему приговор и считал его неполноценным отцом и наставником. Большую часть тренировок он проводил, игнорируя отца в пользу своих собственных методов, и лишь изредка удостаивался выслушать объяснения о причудах огня, когда это соответствовало его целям. Энджи никогда не приходилось учить его ничему — ни письму, ни математике, ни технике физической подготовки, ни рукопашному бою. Тоя, казалось, и так все знал, а может, просто учился, когда Энджи не обращал на него внимания, что случалось очень часто. Он совершенно не обращал внимания на авторитеты, вплоть до родителей, местной полиции, учителей и всех наставников, которым посчастливилось попасться на его пути. Энджи был в недоумении. Короче говоря, если не принимать во внимание его гениальный интеллект и мастерство владения боевыми искусствами, он был ужасным преемником. В год, когда Тое исполнилось семь лет, родился Шото с гетерохромией, разделившей его короткий пушок волос на белый и красный, и Энджи вздохнул с облегчением. Шото будет тем самым. Шото будет идеальным Героем. В глубине души Энджи чувствовал отвращение к тому, как легко он отказался от Тои. Энджи никогда не сдавался, каким бы сложным и опасным ни был путь. Но остальная его часть, откровенно говоря, испытывала облегчение. С того самого дня, когда шестилетний сын посмотрел на него, заставив пробежать по позвоночнику страх, который не смогли выбить из него даже самые закоренелые злодеи, Энджи в глубине души знал, что отношения со старшим сыном, скорее всего, будут непоправимы. В тот день Тоя смотрел на него с таким отвращением и презрением, какого, по мнению Энджи, он никогда ни от кого не видел. Он уступил неукротимой воле мальчика, позволив ему уйти с тренировки раньше времени без единого протеста. Но все обошлось. С Шото будет лучше. Шото был бы идеальным: послушным и трудолюбивым, но без волевого упрямства Тои. Он займет более прочную позицию в жизни мальчика, начиная с самого его рождения, не оставляя возможности для того, чтобы что-то пошло не так, как с Тоей. Возможно, Рэй просто была слишком снисходительна и заботлива к старшему, что и привело к упрямому характеру мальчика. Шото станет его преемником, и ему больше никогда не придется смотреть в сторону Тои. // Нацуо всегда считал Тою-нии самым лучшим человеком на свете, круче, чем Всемогущий или любые герои на рекламных щитах и уж точно их отец. Тоя-нии — единственный в доме, кто противостоит отцу, когда тот груб, и именно он готовит им обеды, когда мама не в духе, помогает Нацуо и Юми-нии с домашними заданиями, подписывает им разрешения, когда они боятся спросить у родителей, и играет с ними, когда им скучно. Единственное, чего Нацуо хотел бы, от Тои-нии ещё, — это просто… быть рядом. Он постоянно вступает в споры с Старателем по поводу его прогулов, которые ни к чему не приводят, но иногда сотрясают дом своей интенсивностью, а иногда Каа-тян тихо спрашивает, не мог бы Тоя приложить усилия в школе, и Тоя-нии отмахивается от нее. Поскольку ни один из их родителей, похоже, не в состоянии остановить Тою от постоянных уходов, когда ему вздумается, Нацуо сомневается, что и они с Юми-ни смогут это сделать. Впрочем, это не страшно. Тоя-нии по-прежнему очень милый и замечательный, когда он рядом, хотя это бывает не так уж часто, даже если родители потихоньку начинают оттаскивать его и сестру от старшего брата. Они говорят, что он плохо влияет на них. Что он правонарушитель, который делает все, что хочет, и когда вырастет, будет доставлять много хлопот. Нацуо все в нем нравится, даже если это заставляет его мать тихонько переживать за старшего и беспокоиться, что он встал на опасный путь. Он считает, что все пирсинги в ушах Тоя-нии — это красиво, а вся его одежда — это круто (не то чтобы он должен был знать, что означает это слово, но, возможно, Тоя-нии всё-таки оказывает на него дурное влияние). А иногда, когда их мать заперта в своей комнате, а отец в отъезде, и Тоя-нии возвращается, чтобы принять душ или переодеться, он забирается к нему на кровать и просит Тою-нии сыграть ему что-нибудь на гитаре. Но как бы сильно он ни любил Тою-нии, он знает, что в нем есть что-то другое. Он говорит смешно, как взрослые, он безумно умный и никогда не общается с ровесниками. Он не нуждается в их родителях, не так, как дети нуждаются в авторитетном взрослом, который поможет им справиться с тем, чего они не знают. Тоя-нии знает, как справиться со всем, и ему не нужно, чтобы кто-то из взрослых ему что-то объяснял. Наверное, поэтому он редко возвращается домой. В тот день Нацуо шел домой из начальной школы один, Фуюми осталась работать над каким-то групповым проектом со своими друзьями. Идти не очень далеко, и он уже не малыш, ему не нужна старшая сестра, чтобы держать его за руку. Он говорит это, но все равно пугается до смерти, когда на середине тротуара в него врезается взрослый человек. – Вор! – кричит кто-то с другой стороны дороги. – Этот человек украл мою сумочку! Нацуо, задыхаясь, поднимается с земли и поворачивает голову к человеку, сбившему его с ног. Когда он поворачивается, тот, пошатываясь, поднимается на ноги и, похоже, собирается снова пуститься в бега. Нацуо судорожно оглядывается по сторонам, но все, что его встречает, — это улица, заполненная толпами зрителей. Где же герои? Почему никто не пытается его остановить? – Эй, парень, уйди с дорог-аркх!!! Нацуо вскакивает и поворачивается назад как раз вовремя, чтобы увидеть чью-то ногу, столкнувшуюся с лицом мужчины в результате кругового удара. Нацуо застывает в шоке, когда видит, кто нанес удар. Это Тоя-нии, руки в карманах мешковатых треников, на запястье — полиэтиленовый пакет из магазина конбини, на лице нечитаемое выражение, непокорные белые волосы убраны под бейсболку. – О! Нац-чан, это ты? – восторженно говорит Тоя-нии, совершенно не обращая внимания на протестующего человека под своей ногой. На самом деле, он просто сильнее вдавливает каблук ботинка в щеку парня. – Мгм, — кивает Нацуо. К ним подбегает женщина, потерявшая сумочку, и горячо благодарит Тою за помощь, а тот удерживает мелкого воришку в неподвижном состоянии до приезда полиции. В хаосе задержания Тоя подмигивает ему и оттаскивает подальше от толпы, пока никто из полицейских не успел запротестовать. – Тоя-нии! Это правда нормально? – Нормально, нормально, что они собираются сделать, арестовать меня? – Почему-то Тоя-нии очень смеется над собственной шуткой. – Думаю, нет… – неуверенно говорит Нацуо. Он смотрит на старшего брата: тот снова стал выше. Выше и крупнее. Это заставляет Нацуо задуматься — куда он уходит, когда его нет дома? После рождения Шото их отец никогда особо не беспокоился о своих «неудачных» детях, но в эти дни даже их мать — тень самой себя. Нацуо редко видит ее, поскольку она почти всегда находится в своей комнате, и только Фуюми изредка заглядывает к ней с едой, чтобы убедиться, что она еще жива. Из-за этого Тоя-нии, похоже, даже не пытается притворяться, что его волнует их мнение. Нацуо не видел его уже несколько недель, думает он. С Нового года, когда он тайком от него и Юми отправился в святилище, пока отца не было дома. Но Тоя-нии выглядит хорошо, думает Нацуо. На нем толстовка с капюшоном, поверх которой наброшен его школьный гакуран, и модные кроссовки, которые Нацуо, кажется, видел в одном из журналов Юми. Ему кажется, что на левом ухе у брата новый пирсинг или, по крайней мере, новая манжета. Он похож на того школьника, который остановит ограбление, держа обе руки в карманах. Потому что он им и является. – Как дела, Нац-чан? Идёшь из школы? Эй, ты голоден? Есть один новый семейный ресторанчик с очень вкусным карри — он все еще твой любимый, да? Он задает все эти вопросы в быстром темпе, заставляя Нацуо ломать голову в поисках ответа. – Да, — говорит он в итоге. И вот Тоя-нии ведет их по нескольким подозрительным переулкам, где взрослые мужчины подозрительного вида обходят их стороной, и заходит в очаровательно захламленный ресторанчик, где пожилой господин Обаа суетится по поводу явного недостатка веса Тои. Это место похоже на ту часть города, от которой отец велел им держаться подальше, но Тоя чувствует себя здесь как дома. Нацуо сметает со своей тарелки всё; он уже не помнит, когда в последний раз ел рис с карри. Это блюдо недостаточно полезно для здоровья, чтобы соответствовать строгим стандартам диеты, установленной отцом для Шото, поэтому оно запрещено в доме. После этого Тоя-нии тащит его в магазин сладостей, якобы ради Нацуо, но он выходит оттуда с двумя огромными пакетами, больше, чем у Нацуо. – Похоже, с тобой все в порядке, — говорит Тоя-нии, будто приходя к какому-то выводу и вынимая изо рта леденец. – Старик не доставляет тебе хлопот, не так ли? – Нет, я в порядке. – Нацуо покачал головой. Их старику пришлось бы обратить на него внимание, чтобы «доставить ему неприятности». Нацуо смотрит на свой пакетик с конфетами — достаточно маленький, чтобы спрятать его в рюкзаке, не то чтобы он думал, что его отец будет заботиться об этом настолько, чтобы рыскать по его комнате или что-то в этом роде — маленькое восьмилетнее личико сморщилось от беспокойства. – А что насчет тебя, Тоя-нии? – тихо спросил он. – Ты в порядке? Ты можешь вернуться домой, знаешь. Папы все равно никогда нет. Тоя-нии откидывает голову назад и хихикает. – Спасибо за предложение, но я в порядке. – Он усмехается. – Жизнь стала неизмеримо лучше с тех пор, как я перестал относиться к ней серьезно. Нацуо моргает. Он ничего не понимает, но Тоя-нии выглядит счастливым. – Поделись немного этим с Юми-тян, хорошо? Я не хочу, чтобы она думала, что я забыл о ней. // Но хорошие вещи никогда не длятся долго, и его идиллическая жизнь местного правонарушителя, разрушителя сонного пригорода и солиста панк-группы Band Aides заканчивается с треском. В буквальном смысле. Прекратив тренировки отсутствующего и неуправляемого старшего сына, Старатель направил все свои силы на последнего и самого младшего ребенка, у которого в четырехлетнем возрасте проявилась та самая причуда, к которой он стремился. Годжо об этом даже не догадывался, потому что весь четвертый год жизни Шото он провел, пытаясь свести в могилу весь полицейский участок, уничтожив целую преступную группировку наркоторговцев и устроив массовые гонки с местными байкерскими бандами, и ни разу не вернулся домой. Он останавливает мелкие преступления, когда они происходят на его глазах, просто потому, что может, и никогда не использует свою причуду и не оставляет никаких уличающих доказательств своей личности, что сводит с ума местных копов. Устраивать для них погоню за дикими гусями для него гораздо интереснее, чем в пятый раз запугивать якудза или заново учить английские фразы, которые он выучил в школе целую жизнь назад. Возможно, он немного перебарщивает, и решает остыть, когда в дело вмешивается крутой детектив из другого участка. Он не был дома, не считая периодических заходов за одеждой или в душ, когда никого не было дома, по крайней мере, год. Эта мысль почти заставляет его задуматься. Его мать, Рей, слишком сильно напоминает ему его предыдущую мать, и это расстраивает его настолько, что он предпочитает избегать ее, нежели справляться со своими эмоциями. Усталая женщина, смирившаяся со своим долгом, принимающая свою участь в жизни со спокойной рациональностью, которую кто-то может назвать изящной, но он считает фаталистичной. Его мысли о Старателе даже не заслуживают упоминания. Но Нацуо и Фуюми..... Он не испытывает к ним неприязни. Но для него они просто дети. С Нацуо весело шутить, гонять мяч и заниматься прочими детскими делами, на которые он никогда не был способен, будучи запертым в жизни единственного наследника семейной династии, обремененного наследством и обязательствами. А Фуюми милая. Она добросердечна, и с ней весело возиться, особенно сейчас, когда она достигла того возраста, когда на шутки о мальчиках можно получить взволнованный ответ. Он следит за ними, но не особо беспокоится, поскольку Старатель никогда не обращал на них внимание дольше чем три секунды к ряду. Самого младшего, Шото, Годжо почти не помнит. Он не знает, чего ожидал, когда пришел домой в тот день, прекрасно зная, что его отец дома. Его Шесть Глаз не чувствуют никого другого — сейчас середина дня, так что это не странно для Фуюми или Нацуо, они оба, в отличии от него, не прогуливали занятия, — что кажется несколько необычным, поскольку Рей обычно находится в доме. Когда он расширяет свои чувства, то не чувствует ее ни в конбини, куда она иногда заходит, ни даже в небольшом торговом центре рядом с их домом. Это кажется ему очень странным, так как за все тринадцать лет жизни в этом мире он никогда не знал, чтобы его мать уходила куда-то дальше этих мест. Присутствие Старателя ярко светится в его глазах, как фонарь, но он находится в додзе, расположенном через дом от его спальни, поэтому он почти не обращает на это внимание, пока не понимает, что тот не один. Рядом с ним находится еще один человек, менее значительный, но все же не трудно определить его присутствие. Только когда он подходит достаточно близко, чтобы использовать свое физическое зрение, он понимает, что происходит. Это не Старатель, тренирующийся с одним из своих паршивых приятелей, как он иногда делает, а Старатель, безжалостно волочащий за руку по полу хромого и довольно слабо реагирующего Шото. У ног Шото — небольшая лужа рвоты, скорее всего, самого мальчика, а его конечности покрыты ожогами и синяками. В этот момент ему становится ясно несколько вещей: Причуда Шото наконец-то проявилась, пока он отсутствовал, и, похоже, это некий гибрид льда Рей и огня Старателя. Что человеческая склонность к жестокости не исчезает. И что индустрия героев — это не просто лицемерие и увековечивание опасного стереотипа в лучшем случае и преступная халатность в худшем, а настоящая система, активно поощряющая повсеместное и систематическое зло. Примерно в этот момент он поджигает все додзё. // – Ты — никчемный, отвратительный кусок мусора, которого следовало бы подвергнуть эвтаназии, прежде чем позволить тебе иметь детей. Ты не заслуживаешь даже звания человека, не говоря уже звании отца, – говорит он среди дымящихся руин. Шото примостился под его рукой, заключенный вместе с ним внутри Бесконечности — самого безопасного места в мире, пока температура поверхности земли вокруг них приближается к температуре лавы. Единственная причина, по которой их отец не сгорел, как всё остальное здесь, — его собственная склонность и толерантность к высоким температурам. Это не значит, что он не пострадает от ожогов второй и третьей степени, которые нанесло ему синее пламя Годжо. Но Годжо не собирается его убивать. Это было бы для Старателя легким выходом из положения. – Я нахожу это почти таким же отвратительным, как и общество, которое спускает тебе это поведение с рук — даже поощряет его. – Он продолжает, не обращая внимания. Дело в том, что он не ненавидит Старателя. В каком-то смысле он его жалеет. Тот оказался в ловушке системы, которая принижает слабых и превозносит сильных, системы, в которой он не видит пути вперед, не предполагающего увеличения силы, увеличения власти. Система, в которой Тодороки Тоя и Тодороки Шото, Тодороки Фуюми, Тодороки Нацуо и Тодороки Рей рассматриваются как досадные, но необходимые побочные потери. Системы, которая позволит закрыть глаза на человека, который физически, эмоционально и словесно терроризирует свою семью, а затем повернуться и назвать его героем народа. – Я даже не знаю, были ли у тебя благие намерения, когда ты решил стать Героем, или эта коллективная одержимость быть самым сильным всегда двигала тобой, но в любом случае это разочаровывает — особенно со стороны Героя номер два. Мне становится интересно, неужели даже Номер Один погряз в этой гнили. Честно говоря, Всемогущий не выглядит таковым. Скорее симптом проблемы, чем ее корень. Раздается оглушительный треск — близлежащая сосна прогибается и разламывается на две части. Она не загорается — неукротимый контроль Годжо над собой и своим пламенем слишком силен, чтобы мучительная температура вышла за пределы заданного им радиуса, — но этого достаточно, чтобы предупредить вернувшихся Фуюми и Нацуо. Додзё было полностью сожжено: в одно мгновение оно стояло, а в другое превратилось в пепел. У традиционного дерева не было ни единого шанса. Что касается Старателя… ну, он все еще жив. Годжо подошел к нему и ударил его прямо в лицо, прежде чем тот успел среагировать, но кроме этого, технически он его не трогал. Но быть способным выдержать такие температуры и не сгореть заживо — сомнительное предприятие даже для такого предрасположенного к ним человека, как Энджи. Годжо вздохнул, покачав головой. – Ты настоящий позор, ты знаешь это? Мне стыдно, что я должен делить кровь с человеком, который настолько слаб, что вынужден перекладывать свои амбиции на детей, потому что не может найти способ сделать это сам. Сколько жизней ты собираешься загубить своими неудачами, пока ты не признаешь лучшим выходом свою смерть? Скомканная фигура отца не отвечает. Из главного дома доносится крик: Фуюми распахивает ширму сёдзи и от шока падает на колени на энгаву. Нацуо идет за ней по пятам, он так бледен, что, кажется, вот-вот потеряет сознание. – Не вздумай больше и пальцем его тронуть, иначе я сожгу не только твое додзе, но и твою жизнь. – обещает Годжо, исчезая в шлейфе сапфирового пламени. // Он телепортируется в больницу, напугав медсестру, стоящую неподалеку, и бросает все еще не пришедшего в себя Шото у входа в приемные покои. Затем он телепортируется на близлежащую крышу и курит до утра. И больше не возвращается.