Пусть смерть никогда не останавливает тебя

Его воспоминания о той ночи туманны и ненадежны, но он часто думает об этом в темноте, когда вокруг нет ничего, кроме собственных сомнений и мечтаний. Это единственное ясное воспоминание о его Тое-нии. Ему было всего пять лет, когда его старший брат испепелил комплекс додзё и навсегда изувечил их отца. Ему сказали, что он, скорее всего, мертв; что у брата было слабое телосложение, не приспособленное к высоким температурам его собственной причуды. Он был слишком слаб, чтобы справиться с обычным огнем, не говоря уже о том, который мог вызвать такие разрушения, как в ту ночь. Он, вероятно, погиб в собственном пламени, говорили они, и был кремирован, оставив лишь пепел. Он не уверен, что кто-то из его семьи верит в это, но у них все равно есть буцудан для него, спрятанный в неиспользуемой кладовой в конце главного дома и собирающий пыль. Иногда Шото заходит туда, чтобы просто посмотреть на фотографию — портрет из школьного альбома, на котором изображен неулыбчивый мальчик примерно возраста Шото. Он одет в школьную форму гакуран, выражение лица мягкое и незаинтересованное, под непокорным пухом белых волос, чуть светлее, чем у Нацуо. Глаза у него почти такого же оттенка, как у Шото, но в них есть что-то более четкое. И форма лица мягкая, как у Фуюми, но эти черты почему-то кажутся ему такими далекими и неприступными, когда они так приветливы у его сестры. Короче говоря, он выглядит так, как будто собирался притворяться их родственником, но уловка не совсем удалась. Шото часто задумывается о нем. До той единственной встречи он почти всю жизнь провел в одиночестве и ничего не помнит о своем старшем брате. Он был отгорожен от других братьев и сестер, существовал как бы в отдельном от них измерении. Он смирился с этим, когда стало ясно, что у него есть причуда, которую ждал его отец. Он принял боль и страдания как должное, так же как принял бремя отцовского наследия как нечто неизбежное. А потом все, что он считал истиной в своей жизни, разлетелось у него перед глазами и сгорело, как и додзё. Зачем он это сделал? Чтобы спасти Шото? Чтобы пригрозить отцу, в надежде, что под страхом смерти он изменит свои взгляды? Люди думают, что он был без сознания во время всего этого события, и Шото не переубеждает их. Спустя годы он с трудом может осозновать, что произошло, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом. Он слышал каждое слово Тои и никогда их не забывал. Это заставляет его сомневаться в окружающем мире почти так же, как и его отца. После этого Старатель стал другим. Он стал еще более замкнутым и отстраненным. После возвращения из больницы со шрамом, тянущимся от подбородка к шее, он больше не подходит к Шото. Отца он видит так же мало, как и остальные (оставшиеся) члены семьи. У него по-прежнему есть тренеры, которые занимаются с ним, чтобы освоить его причуду, но теперь их цель — не допустить, чтобы он случайно причинил вред себе или другим, а не сделать его сильнее. Это заставляет его задуматься о том, что же ему делать. Ему говорили, что он станет Героем, с тех пор как он начал понимать слова. Что он будет тем, кто превзойдет всех и станет самым сильным. Эти слова показались ему пророчеством, когда у него появилась причуда и начались тренировки. Ему не нужно было думать о том, чего он хочет от жизни, потому что все уже было решено за него. Но Тоя перечеркнул его судьбу, и теперь Шото не был так уверен. Тоя протащил их отца через огонь возмездия, оставив после лишь покрытую шрамами шелуху. Он изменил ход жизни Шото. Если бы он не вмешался, возможно, тот день закончился бы для Шото шрамами и ожогами. Но Шото пережил детство, не запятнанное руками родителей и их ожиданиями, его жизнь не была отягощена тем жалким наследием, которое пришлось нести его старшему брату. Теперь выбор был за ним. Хочет ли он по-прежнему быть Героем? Дело в том, что Шото не может найти в себе силы отрицать слова, которые Тоя выплеснул на их отца той ночью. Когда он смотрел на мир вокруг себя, действительно смотрел, он видел ту гниль, о которой говорил Тоя. Дискриминация, встроенная прямо в их общество, культура, которая превозносит сильных людей и сильные причуды, пока слабых отвергает как никчемных, а беспричудных — как мусор. Он видел, насколько индустрия борьбы со злодеями далека от героизма, как ранги и громоздкое чудовище систематизированной индустрии могут исказить суть слова и понятия. Ведь в конечном счете это именно то, чем оно является. Индустрией. Настолько коммерциализированная и экономизированная, что из нее выжаты все устремления. Но это не значит, что настоящих героев не существует. Люди совершали добрые поступки каждый день, даже если они никогда не получали признания за свои действия. Герои действительно спасали людей, помогали им, не давали случиться ужасным вещам. Возможно, именно он мог бы изменить ситуацию. Может быть, он станет тем человеком, который напомнит всем, что на самом деле значит быть героем, не ограничиваясь костюмами, броскостью, рейтингами и СМИ. Может быть, Тоя даже будет гордиться им, если Шото это удастся. // Наомаса поднимает глаза и видит, что он единственный, кто остался в офисе, а время уже преодолело позднюю ночь и переваливает за раннее утро. В данный момент нет смысла даже пытаться добраться до дома. С таким же успехом можно плеснуть на лицо воды, заварить еще один таз кофе и работать дальше. Сама мысль об этом заставляет его погрузиться в свои бумаги и не замечать всего мира. Быть разумным и ответственным взрослым человеком, своевременно сдающим документы и никогда не пропускающим проверки на соответствие требованиям, — хуже некуда. Как он оказался здесь? Никто никогда не говорил ему, как много в работе полицейского детектива от административного делопроизводства и маршрутизации документов. В некотором смысле общение с цирком разрешительных и лицензионных органов гораздо лучше, чем дело, которое он сейчас пытается провернуть, — а это говорит о многом, ведь прохождение через этот отдел обычно сопряжено со слезами и взятками в виде пончиков. Но даже эти скупые и несвоевременные придурки лучше, чем неизвестный человек, который стремительно взлетает на вершину списка самых разыскиваемых людей в Японии. Внутренняя оперативная группа называет его «Даби», потому что кремированные (?) останки — это все, что остается от его жертв, если он решает покончить с их жизнью. Он находится на свободе уже много лет, и они до сих пор не могут понять, как он это делает. Одни считают, что он использует огонь, другие — гравитацию, третьи — какую-то их комбинацию, некое адское и нечестивое дитя запретной любви двух причуд. Наомаса не знает, какое место он занимает в этом великом споре, который бесконечно ведется среди команды. Он знает только факты. Одного только уровня разрушительности его причуды достаточно, чтобы занять место в рейтинге S, а его способность ускользать от полиции — совсем другое дело. Либо у него есть вторичная телепортационная причуда, либо он работает с кем-то, кто ее использует, либо телепортация каким-то образом является продолжением его причуды. Наомаса ломал над этим голову годами и до сих пор не нашел ответа. Он — та пугающая неуловимая фигура, которая напоминает о золотом веке злодейства, когда Все За Одного был еще на пике своего могущества и никто в преступном мире не смел даже заикнуться о нем, кроме тихих слухов об Императоре Тьмы. Наомаса был бы наполовину вынужден считать этого Даби самим Древним Злодеем, если бы не единственное свидетельство очевидца о его физических характеристиках. В отчете он описывается как ребенок, не старше подростка. Белые волосы и солнцезащитные очки. Ребенок, думает Наомаса, и это постоянное чувство замирания, которое возникает у него, когда он слишком много размышляет о Даби, возвращается с многократной силой. Мысль о том, что ребенок может быть способен на убийства и разрушения такого масштаба… Именно в тот момент, когда он размышляет о том, стоит ли вообще писать заявление на сверхурочную работу, его размышления прерывает некто — единственный очевидец его дела. — Господин Сотриголова, — удивленно поздоровался Наомаса. — Чем могу помочь? Сотриголова — герой подполья, работающий по ночам, поэтому его присутствие в отделении в такой нечестивый час не является чем-то необычным. Что необычно было, так это то, что он пришел прямо сюда. Когда он приходит лично, это никогда не означает ничего хорошего. — Я снова встретил его, — говорит Сотриголова, полностью пропуская преамбулу. Именно это больше всего нравится Наомасе — он всегда говорит прямо и по существу. Наомасе не нужно гадать, кого он имеет в виду. — Даби, — мрачно говорит он. Сотриголова кивает. — Что случилось? На первый взгляд, этот персонаж настолько причудлив и в то же время ничем не примечателен, что его слишком легко не заметить. Поразительно юная внешность симпатичного подростка; единственное, что в нем действительно примечательно, — это то, что он легко мог сойти за солиста какой-нибудь модной мальчишеской группы или модель с обложки журнала. Он выглядел как популярный подросток, получающий любовные письма круглый год и играющий в школьной бейсбольной команде: улыбка, развевающиеся на ветру белоснежные волосы, даже стильные солнцезащитные очки, которые он надел посреди ночи. С высоты своего положения на стропилах склада Айзава с недоумением наблюдал за тем, как парень влипает в стремительно обостряющийся конфликт. Передача наркотиков, чреватая напряжением между двумя самыми безжалостными бандами в стране, которая быстро должна была закончиться взрывом — или чем-нибудь похуже, — если бы все продолжалось в том же духе. Он уже собирался вызвать по рации подкрепление, когда таинственный злодей с лязгом распахнул запертые на засов двери. — Уф, чувствуешь запах? — Он тихонько присвистнул. — Ничто не сравнится с вонью токсичной мужественности, разжигающей адреналин в крови посреди ночи, да? Удагава, лейтенант банды из Мустафу и человек со списком судимостей длиннее, чем рука Айзавы, немедленно клюнул на приманку. — Что за хрень ты сейчас сказал, сопляк?! Его коллега, второй капитан печально известной токийской группировки Томан, Мицуя, лишь бросил на пришедшего внимательный взгляд. — Даби, — говорит он, слегка опустив пистолет. — Зачем ты здесь? Удагава не реагирует, но все остальные в комнате бледнеют на несколько тонов. Члены банд вокруг них нервно переминаются с ноги на ногу; очевидно, все остальные на заброшенном складе прекрасно осведомлены о Даби. Это не удивляет Айзаву — даже мелкие уличные бандиты знают, кто такой Даби, и знают, что с ним не стоит связываться, если они дорожат своей жизнью. — Миц-чан! — Даби широко улыбается. — Значит, Томан вляпался во все это, да? Должен сказать, я очень надеялся, что это не так. Безжалостный и хладнокровный Мицуя даже не дернулся от такого детского прозвища. — Мы добросовестно отнеслись к сделке по транспортировке; даже если все закончилось именно так, мы не отказываемся от своего слова. — Мысли, которыми можно жить, я думаю. — Даби пожимает плечами. — Мы не заинтересованы в том, чтобы ввязываться в уличные войны за Триггер, — стоически говорит Мицуя. — Но сделка есть сделка. — Ты чертов лжец! — Удагава сплюнул. — Четверть груза пропала, паршивые вы ублюдки. Куда, блядь, она могла деться? Члены Томана обижаются на это, в толпе раздаются недовольные голоса. Мицуя заставляет их замолчать, подняв руку. Примечательно, что его палец по-прежнему лежит на спусковом крючке пистолета, снятого с предохранителя, даже если он не целится в Удагаву. — Я уже говорил, что на нас напали члены Рокухары. — Мицуя огрызается в ответ. Затем его глаза сужаются. — Как и почему они знали маршрут и расписание нашего транспорта — это совсем другая тема. — И на что ты намекаешь, грязный сучий выродок?! — Эй, не надо обзываться, — непринужденно произносит Даби, но даже этого легкого предупреждения достаточно, чтобы весь Томан сделал шаг назад. — Мы все здесь взрослые люди — ну, или вы все здесь взрослые, хаха — мы можем решить это по-взрослому, верно? — Конечно. — Мицуя соглашается без промедления. Он даже полностью опускает пистолет, что является демонстрацией покорности, которую Айзава никогда бы не посчитал возможной для этого известного члена банды. — Я полагаю, что вы пришли не за парой ящиков Триггера. — Определенно нет! — соглашается Даби, улыбаясь. — Вообще-то у меня была пара вопросов к Дикобразу, и мне, хм, помогли, указав это направление. Айзава считает, что все наблюдатели, которых выставляла банда Брахмана, давно мертвы, возможно, вместе со всеми, кто еще находится в их штаб-квартире. Этот вывод совершенно точно не сделал Удагава, который от неожиданного замечания Даби начал краснеть до пунцового цвета. Шипы, торчащие из его головы, приобретают тревожный пурпурный оттенок — ядовитые снаряды, вспоминает Айзава, и поправляет очки на случай, если ему придется использовать свою причуду. — Как ты меня только что назвал?! — Я слышал, что на прошлой неделе ты заключил сделку на партию детей из Йокогамы. — Даби полностью игнорирует его угрозу. Ни в его расслабленной позе, ни в выражении лица ничего не меняется, и все же комната как будто одновременно охлаждается и нагревается. Айзава чувствует, что в легких у него лед, а по затылку ползет пот. Напряжение в комнате натянуто, как проволока. — Торговля беспричудными. — добавляет Даби. — Вспоминается что-нибудь? — А тебе-то что, маленькая креветка? — Удагава отплевывается, размахивая пистолетом в сторону Даби. Кажется, даже его собственные подчиненные лучше него разбираются в обстановке. — Эй, эй, Кента, перестань… — Скажите, кто это заказал. Это не вопрос. Удагава разразился хохотом. — Такой сопляк, как ты, думает, что может так со мной разговаривать? Таких паршивцев, как ты, нужно ставить на место. Айзава вздрагивает от резкого треска вылетевшей из патронника пули, за которой последовали еще три. Он мотнул головой в сторону подростка, ожидая увидеть жуткую сцену с кровью и криками. Но пули словно зависли в воздухе в нескольких сантиметрах от мальчика, зажатые в невидимой хватке. Мальчик не выглядит особенно обеспокоенным, он протягивает руку из кармана и бездумно тычет в парящую пулю. Тут же все они с грохотом падают на пол. — Я не собираюсь повторять это снова, — говорит Даби с голосом спокойным и в то же время совершенно смертельным. — Да пошел ты! — кричит Удагава. Он выпускает все шипы из своей головы, и шлейф ядовитых снарядов устремляется к мальчику. В одно мгновение снаряды попадают прямо ему в голову. В следующее мгновение от Удагавы остается лишь пятно на земле. Члены Брахмана в тревоге кричат и отбегают от почерневшего следа, который когда-то был их лейтенантом. Айзава в недоумении смотрит на происходящее. Он даже не заметил, как Даби пошевелился. В его глазах тот даже не дернулся. Не было ни звука, ни рикошета энергии, ни отдачи. Ни брызг крови. Ничего, что могло бы подтвердить использование причуды. Ничего, кроме остатков того, что когда-то было человеком. А Удагава… от него не осталось ничего, кроме пятна на бетоне. Одежда, кольца, даже пистолет — все исчезло. Даби сунул руку обратно в карман. — Итак. Заказчик. Давайте поговорим. Остальные члены Брахмана складываются как карточный домик. Они быстро исчезают, как только становится ясно, что Даби не интересует ничего, кроме пары ответов. Члены Томана лучше скрывают свой страх, но не намного. Только Мицуя кажется хоть сколько-нибудь спокойным, да и то, Аизава замечает, что он старается не смотреть в ту сторону, где когда-то стоял Удагава. Тем не менее, он относится к Даби с уважением, и в ответ Даби делает то же самое. Члены Томана расстаются, заплатив оговоренную цену, сохранив гордость и всех своих членов в целости и сохранности, что гораздо больше, чем может похвастаться Браман. Даби стоит в центре опустевшего склада, не шевелясь, даже после того, как рев мотоциклов исчез в ночи. Аизава чувствует, как по спине стекает струйка пота, дышит неглубоко и тихо, настороженно наблюдая за мальчиком. Он был здесь за несколько часов до появления Даби, он никак не мог… Даби хрустнул шеей, затем вытянул руки над головой. Подняв лицо к потолку, он усмехается. — Итак, у тебя был какой-то реальный план, как выбраться отсюда, или ты собирался просто пересидеть кровавую баню и надеяться, что тебя не заденет шальная пуля? Айзава вздрогнул, потрясенный тем, что этот парень заметил его, пока все остальные нет. Он проклинает свою самонадеянность, ведь он достаточно долго был Подпольным Героем, чтобы слышать всевозможные слухи о таинственном и опасном человеке, известном только как Даби, он должен был лучше знать, чем недооценивать его только из-за молодой внешности. Он быстро взял себя в руки и, перегнувшись через опорную балку, убедился, что находится в прямой видимости от Даби, прежде чем активировать свою причуду. Даби даже не вздрогнул. — Скажу честно, у меня было много планов, и ни один из них не предусматривал столкновения с тобой. Даби смеется. — Неужели? Мне часто говорили, что я срываю планы! — В таком виде, с широкой ухмылкой и веселым тоном, он кажется таким же, как и все остальные старшеклассники. — Ты определенно сорвал их планы. – Аизава осторожно соглашается. Он понятия не имеет, как играть дальше. Откровенно говоря, единственной целью этого ужасающего поворота событий должно быть выбраться отсюда живым, но он никак не может прийти в себя после того, как ему открылась внешность Даби. Он был уверен, что Даби будет мужчиной, по крайней мере, на пять лет старше его — на самом деле, по текущему профилю ему было от двадцати до сорока лет. Предположительно, впрочем. — И я не могу сказать, что сожалею. — Даби соглашается. Он хрустит костяшками пальцев. — Итак, ты член конкурирующей банды, мститель, пытающийся очистить улицы от наркотиков, наркоман или герой? Айзава колеблется. Ну, блин. — Мне кажется, что лучше всего не отвечать на этот вопрос, но по закону я обязан сказать «герой подполья». Как всегда, когда он впадает в слепую панику, Аидзава переходит к своему стандартному режиму работы: беспечному сарказму. — Эх, не может быть! — За непроницаемо темными очками он не может ничего разглядеть, но ему кажется, что Даби удивленно моргает. — Я даже не знал, что такое бывает! В чем разница между подпольным героем и обычным? — … ну, мы стараемся оставаться «подпольными», так сказать. — Аизава находит себя в состоянии ответить на этот вопрос. — Вне радара, если понятней. — О! — Даби смеется. — Справедливо. Он засовывает руки обратно в карманы. — Что ж, думаю, это означает, что вы можете что-то сделать со всеми этими оставшимися наркотиками, да? — Да, я знаю о соответствующих каналах. — Отлично! Ну, теперь это ваши проблемы, мистер Подпольный Герой. До встречи! И, небрежно отсалютовав рукой, он исчезает на месте. Прошло много лет после того инцидента, и хотя Аизава с тех пор не видел Даби, он, конечно, много о нем слышал. О его эксцентричном и неординарном характере ходят легенды в криминальном мире, как и о его склонности к экстремальному насилию по первому требованию. Аизава не назвал бы его добрым, но вряд ли он любит кровопролитие и убийства без причины. И он не придерживается никаких установленных правил преступной иерархии. Он делает что хочет и когда хочет, не преследуя никаких конкретных целей. Он печально известен тем, что всегда работает в одиночку — ему не составляет труда подойти к банде, состоящей из сотни преступников, и подчинить их себе. И, судя по тому, что Аизава видел из его способностей, это неудивительно. Любой другой просто сдерживал бы его, и злодеи, независимо от их численности, вправе его бояться. Весь преступный мир боится его. Аизава видел, как крепкие, как гвозди, боссы якудза в страхе замирали, когда Наомаса пытался заставить их говорить о беловолосом злодее. Он завоевывает пугающую репутацию, которая заставляет даже таких топовых героев, как Всемогущий, замирать в ожидании. В то же время он печально известен, но чертовски неуловим. Его невозможно поймать. Прошли годы, а они до сих пор не нашли даже его документов, если, конечно, они у него есть. Отсутствие структурированной группы осложняет дело. Гораздо сложнее отследить злодея-одиночку, работающего сольно, чем группу, нуждающуюся в финансировании, жилье и вспомогательных средствах. Его причуда не оставила никаких следов, подтверждающих ее действие или ограничения, а Айзава до сих пор остается единственным очевидцем (во всяком случае, готовым сотрудничать с полицией), который видел, как он ее использовал, и остался жив, чтобы рассказать об этом. Из тех немногих преступников, которые готовы говорить, они узнали, что то, что он использует, в основном приводит к мгновенной смерти и, похоже, является полностью телекинетическим средством. Есть ли у него откат, никто подтвердить не может, а ограничение по количеству применений за определенный период, можно только предполагать. Если у него есть ограничение по дальности действия, то его пока не нашли, но, судя по тому, что удается собрать по кусочкам на местах преступлений, ему, похоже, нужна как минимум прямая видимость. Но Даби, по некоторым данным, носит повязку на глазах, что вносит путаницу в вопрос о том, что именно он считает «зрением». Короче говоря, простое присутствие рядом с ним считается подписанным смертным приговором. Тем досаднее, что Айзава случайно на него наткнулся. Сейчас середина его патруля, но он уже провел все это время, гоняясь по крышам за злодеем с причудой скорости, и смертельно устал. Глаза горят от сухости и преступного недосыпания, а глазные капли только что закончились. Кроме того, он забыл пообедать, а когда попытался перекусить по пути, ему пришлось останавливать угонщика велосипедов. И тут он, конечно, натыкается на одного из самых опасных злодеев десятилетия — в буквальном смысле слова. Как этот блестящий мальчик может быть одним из самых разыскиваемых злодеев Мустафу? не может не думать Айзава, испытывая положительное отчаяние, когда он впервые близко знакомится с печально известным злодеем. Он сильно вырос с тех пор, как Айзава видел его в последний раз. Вырос, как сорняк, весь подросток, с неловкими конечностями и неухоженными волосами. Не похоже, что он хоть раз в жизни пользовался расческой. А еще он выглядит так, будто над ним взорвался снаряд из магазина поп-панка. Его уши украшены таким количеством блестящих манжет и шпилек, что без металлических аксессуаров они должны быть похожи на швейцарский сыр. На длинной шее у него по меньшей мере три разных чокера, а на щеках и в беспорядке, который он называет волосами, — блестки. Кроме того, Аизава видит то, что, он уверен, является подводкой для глаз. И, похоже, парень страдает прискорбным недугом тяги к обтягивающей черной одежде с лишними шипами и молниями. Он наталкивается на него, весь будто в молнии, с чёрной кожей, с звенящими украшениями и все такое, и даже поддерживает героя за локоть, когда тот чуть не шарахнулся назад от собственного шока. Айзава уверен, что у него жизнь промелькнула перед глазами, когда он почувствовал давление руки на свой локоть. Прошло много лет, и когда они встречались в последний раз, он находился в другом конце комнаты от злодея, но Айзаве достаточно одного взгляда, чтобы вспомнить его, вспомнить давление его присутствия. Но в этот раз он не сразу исчезает из его жизни, и ему остается только смотреть на него в нарастающем отчаянии. — Вы ищете пиццерию? — спросил Даби без злорадства. Аизава просто смотрит ему в глаза, смутно досадуя на то, что за столько лет, прошедших с тех пор, как он видел преступника в последний раз, они каким-то образом оказались одного роста. На нем нет повязки или солнцезащитных очков, и он видит, что его глаза представляют собой калейдоскоп всех существующих оттенков синего. Если бы он не был так уверен, что его причуда связана с телекинетическими экстрасенсорными способностями, он бы предположил, что это какая-то оптико-гипнотическая причуда, просто по тому, как долго он случайно задумывается над их завораживающим видом. Он жестикулирует рукой, не задерживающейся в данный момент на локте Аидзавы, нагруженной огромным пакетом с едой на вынос. — Это на соседней улице, за тату-салоном. Но я не уверен, что пицца ещё есть, в этот раз было не так много остатков. Он делает паузу. — Я думаю, что недалеко отсюда есть столовая. Кажется, у станции метро? — Э-э-э… — Аизава продолжает смотреть на него, размышляя о том, перенесся ли он в какое-то коварное измерение, или же он действительно настолько лишен сна, что все это ему привиделось. Затем Даби смотрит на него — действительно смотрит. — О. — говорит Даби. — Ты не бездомный. — … Нет. — Аизава говорит, потому что не знает, что еще на это сказать. Правда, его друзья — а именно Хизаши и Каяма, которые являются единственными двумя людьми в его жизни, которых он может считать друзьями, — говорят ему, что он выглядит как бездомный, практически каждый день, особенно когда он вытаскивает свой спальный мешок, но он слышит это так часто, что просто игнорирует. Ну, не то чтобы он не знал, как выглядит… Но ни один злодей никогда не принимал его за бомжа в лицо. Тогда Даби как бы оценивает его — его очки поддержки, его шарф захвата. — Вы герой подполья, верно? Мы уже однажды встречались. Черт, надо было обновить полис страхования жизни, думает Аизава. Но откуда ему было знать, что именно сегодня он встретится лицом к лицу с тем злодеем, который, скорее всего, слишком опасен для всех, кроме Всемогущего, чтобы поймать его живым? Аизава тяжело вздохнул. — Так ты собираешься меня убить? Даби моргает. — А что, ты что-то сделал? — Конечно, — пожимает плечами Аидзава. — Я существую. Обычно это достаточное оправдание для попытки непредумышленного убийства со стороны большинства злодеев. — Надо полагать, вы также обычно активно пытаетесь задержать этих злодеев. — отвечает Даби. — Это правда. — Он говорит, потому что это так. — Так почему же вы не пытаетесь меня задержать? — Потому что это было бы пустой тратой сил. — откровенно отвечает Айзава. — Вполне возможно, что ваша причуда быстрее моей, и в этом случае даже нахождение в поле вашего зрения сейчас для меня — мгновенная смерть. Даби снова моргает. — Ты понял это, просто увидев один раз? Он снова пожимает плечами. — На самом деле, это не очень сложное умозаключение. Даби издает нечленораздельный звук. Честно говоря, ему не очень интересно слушать, что у полиции на него есть. На самом деле он роется в сумке, намотанной на руку. — Хм. Ну, мне пора бежать. Но вот, возьми одну из них. Ты выглядишь так, как будто собираешься упасть. Аизава смотрит на булочку в пластиковой упаковке, зажатую в его руках. По форме она напоминает кошку-нянь. Айзава говорит: «Хм», но когда он поднимает глаза, Даби уже нет. // — … И это все? — спрашивает Наомаса, выглядя так же отчаянно, как и Айзава. Он бросает на стол между ними пирожное в форме кошки с красной фасолью в начинке. — Вот, для доказательства. Наомаса бросает на него страдальческий взгляд. Аизава может его понять. Но он также все еще очень голоден, поэтому немного раздражен тем, что не может просто съесть его. — А ты уверен, что это был тот же самый парень? — Он узнал меня и все такое. — отвечает Аизава, почесывая затылок. — Я не понимаю, как это может быть кто-то другой. Наомаса опускает взгляд на свои записи с выражением, говорящим о том, что его охватило ностальгическое желание фаталистически выброситься из окна. — Впервые за много лет мы получили достоверную информацию о нем… и вот она. — Наомаса застонал. Аизава лишь кивает в знак молчаливой солидарности. Это и монументально, и в то же время абсолютно бесполезно. Ну и что, что Даби выглядит так, будто ему нравится проводить выходные, утопая в корзине Hot Topic? Это совсем не помогает установить личность или постоянное место жительства. Предположительно, ему сейчас около 20 лет, и есть много молодых людей, накрашенных черной подводкой, которые живут в готической манере, идентичной его. И все же это не полностью бесполезно. Только по одной этой встрече Аизава может многое о нем сказать. Он относительно здоров, немного худощав, но это, похоже, скорее от подростковых болей роста, чем от отсутствия надежного источника пищи; у него нет шрамов или травм, насколько Аизава мог судить — а учитывая, что на нем была только приталенная рубашка без рукавов, это довольно много — и нет никаких опознавательных татуировок на руках или лице. Пирсинг, конечно, был заметен и будет полезной информацией в дальнейшем. Судя по его словам, он хорошо знаком с этим районом Мустафу, из чего можно сделать вывод, что он часто там бывает. И, пожалуй, самое главное: теперь Аизава, скорее всего, узнает его в лицо. Даже если им все еще не удалось получить никаких заметных записей с камер видеонаблюдения — а скорее всего, их не было и на этой встрече, учитывая, в какой части города она произошла, — Аизава мог, по крайней мере, посидеть с художником и составить более точный портрет внешности. К тому же он видел его открытое лицо. Никакой черной медицинской маски или солнцезащитных очков, скрывающих его черты. Он такой же несносно симпатичный парень, каким его помнил Аизава. Потому что он так и остался им. Ребенок. Черт, Айзава учил людей примерно такого же возраста, как Даби. Он не может быть намного старше его третьегодок. Что он там делает? Неужели он действительно один? Говорят, что он категорически отказывается работать с кем-либо, предпочитая все делать самостоятельно. Что это — самонадеянность или одиночество? Есть ли у него безопасное место, куда он может возвращаться каждую ночь? Достаточно ли он получает пищи? Может быть, им манипулирует кто-то, кого еще не успели вычислить, — кто-то вроде бугимена Наомасы «Императора Тьмы»? Как он оказался в такой ситуации? На момент их первой встречи ему должно было быть около тринадцати или четырнадцати лет; Аидзава не может себе представить, чтобы ребенок в таком возрасте просто взял и решил посвятить себя преступной и злодейской жизни. И при всей его репутации как печально известного злодея преступного мира он явно не похож на обычных безжалостно жестоких преступников, регулярно попадающих в списки самых разыскиваемых. Он казался искренним в своей доброте, когда протягивал руку помощи Айзаве, в нем чувствовалось сострадание к бездомным и обездоленным, которое не всегда присуще даже самым милосердным законопослушным гражданам. Более того, ему следовало бы убить Аидзаву на месте, и сбросить концы в воду. Вместо этого он отпустил Аизаву и даже попытался накормить его, как будто это какой-то бездомный кот или что-то в этом роде. В нем есть что-то еще — очень многое. Пока им известно не так много, но это уже кое-что. // Беловолосый молодой человек, находящийся в самом расцвете лет, проводит усталой рукой по лицу и щурится на утренний солнечный свет, раздраженный тем, что не спит в этот час. Он лежит, растянувшись на бархатном диване, остатки вчерашней еды на вынос разбросаны по всем ближайшим поверхностям, и стонет от того, что телефон продолжает звонить где-то вне пределов его досягаемости. Он переворачивается, запихивает в рот ближайший макарон в качестве утешительного приза за существование и шлепает рукой по полу в поисках вибрирующего телефона. — Доброе утро, Даби-сан, — приветствует его слишком спокойный голос, когда он принимает вызов, чтобы ответить, и тут же скрепит зубами. Бодрые ранние пташки отвратительны. — Что бы ты ни хотел, ответ будет отрицательным. К его досаде, Гиран только смеется. — Я знаю, что застал вас в неудобное время, но, боюсь, время не терпит. — А я только что сказал тебе, что мне все равно. — Упрямо тянет Годжо. Он поднимается на ноги, сразу же опускается на диван и закидывает ноги на журнальный столик. — Я надеялся, что смогу убедить вас в обратном. — Без шансов. — Годжо отмахнулся. — У меня есть тирамису. Он делает паузу. — Сейчас? — Как только вы откроете дверь. — Гиран отвечает. Годжо обдумывает это всерьез. Ему наплевать на преступный мир, так же как и на героев. Но есть много вещей, на которые он готов пойти ради тирамису из лучшей пекарни города, и согласие хотя бы выслушать Гирана вряд ли стоит в этом списке на первом месте. — Ладно, как скажешь. — Он вздыхает, встает на ноги и идет отпирать дверь, не обращая внимания на то, что на нем все еще только роскошный халат из ассортимента отеля. Гиран выглядит вполне презентабельно для такого безбожного времени суток, что только еще больше раздражает Годжо. Он не притворяется, что соблюдает приличия, машет старшему человеку рукой и опускается на диван. Гиран растянулся на кресле напротив него, бегло оглядывая комнату. В ней царит полный бардак, и Годжо сейчас не до того, чтобы волноваться об этом. Неважно, это гостиничный номер, они выставят ему счет за ущерб. Не то чтобы у него не было денег. Он провел рукой по волосам и поморщился, увидев, что они покрыты липким блеском. Он не принял душ после вчерашнего концерта, о чем очень сожалеет. Местная андеграундная инди-панк-группа No Scrubs — это шаг вперед в музыкальном плане по сравнению с его школьным гот-ансамблем Band Aides, но ему иногда не хватает выплеска всех своих подростковых переживаний в визгливом голосе, не заботящемся об изяществе и тонкости. Даже если его сомнительная злодейская деятельность означает, что он никогда не сможет греться в лучах всемирного обожания и славы суперзвезды, которых он заслуживает, это чертовски приятно, когда целая толпа измученных молодых людей собирается в подвале и кричит о своей безграничной преданности ему пару часов в месяц. Даже если их барабанщица постоянно заставляет его одеваться в наряды, которые являются не столько заявлением о моде, сколько пожеланием смерти. Годжо угощается щедрой порцией торта прямо из коробки, ожидая, пока Гиран перейдет к тому, ради чего он пришел. Гиран долгое время молча наблюдает за ним, а затем глубоко вздыхает. — У меня есть клиент, который хочет с вами встретиться. — Нет. Гиран опирается локтями на колени, выглядя как человек, который уже смирился с тем, что проиграет этот бой, но все равно старается изо всех сил. — Он не из тех, кому можно перечить. — Все равно нет. — Он ничего не хочет. Просто поболтать. Не каждый день такой парень идет на встречу с кем-то. Годжо потянулся к полупустой бутылке Покари, стоящей на тумбочке, и выпил ее за пару долгих глотков. — Мне все равно. — Он вздыхает, бросая бутылку в другой конец комнаты. Гиран закрывает глаза. — Даби, — говорит он. — Годжо, — возражает он, морща нос. Брокер тяжело вздыхает. — Лучше всего использовать свое злодейское имя, знаете ли. — Я знаю. — Годжо соглашается. — Мое злодейское имя — Годжо. — Лучше использовать злодейское имя, которое не является твоим настоящим именем. — Да. Годжо. В конце концов, Годжо Сатору не существует в этом мире. Что они собираются делать, искать его в публичных записях? Там ничего нет. А в единственном документе, который они могли бы найти, он числится юридически мертвым, спасибо отцу. Гиран, похоже, окончательно понял, что благоразумие и терпение — лучшие из добродетелей, особенно в отношениях с Годжо, и откинулся на спинку кресла с побежденным видом. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы передумали. Большинство злодеев не упускают такой возможности. — Вряд ли я злодей, не так ли? — Годжо игнорирует, беззаботно ухмыляясь. — Это даже не один на один, — продолжает Гиран, принципиально игнорируя это, — там будут и другие. Избранная группа, настоящая элита. — Слушай, просто скажи им, чтобы не обижались, мне просто неинтересно. Я не командный игрок, понимаешь? — Годжо безразлично махнул рукой. — Называй это как хочешь. Подростковая раздражительность. Юношеское высокомерие. Проблемы с отцом. Непреодолимый страх перед обязательствами. Неважно. Гиран проводит рукой по бровям, выглядя на удивление усталым для обычно хитрого брокера. — Это может быть полезно для тебя, знаешь ли. — В каком смысле? — Годжо фыркнул. — Я просто думаю… — Гиран жестом указал на комнату вокруг них. Роскошно обставленный пентхаус в одном из самых красивых отелей города. Пустой от всех личных пристрастий, от всех признаков человека, который существует вне плоскости своей династии. — Слушай, парень, я все время это говорю, но у тебя действительно все есть. Ты столько всего можешь сделать. Мир — это твоя гребаная устрица. У тебя может быть все. И у тебя могут быть люди, которые поддержат тебя в этом. Ленивое выражение лица Годжо закрывается. Глаза под очками сужаются, превращаясь из сонного взгляда в полоску неприступной бирюзы, длинная линия ухмыляющегося рта сглаживается в непреклонный хмурый взгляд. — Мне это неинтересно. — Он говорит, и на этот раз его тон достаточно закрыт, чтобы Гиран не стал настаивать на своем. — Я понял, я понял. — Гиран поднимает руки вверх в знак капитуляции. — Я передам сообщение так мягко, как только смогу. Он останавливается в дверях. — Завтра в 11 часов вечера, в задней комнате в «Син и Гин» — если передумаешь. Пожалуйста, подумай об этом, Годжо. Не каждому выпадает шанс встретиться с самим Императором. Он уходит с той же целесообразностью, с которой пришел, и Годжо может это оценить, даже если у него нет настроения проявлять милосердие. Он бросает вилку обратно в коробку с тортом, раздраженный тем, что сейчас у него нет настроения даже наслаждаться вкусом одного из своих любимых тортов из одной из своих любимых пекарен. Гиран хочет сказать, что у него все в порядке, как только может быть в порядке у захудалого торговца. Он видит ребенка, у которого весь мир на кончиках пальцев, дрейфующего по жизни без привязанности и лишенного амбициозных устремлений и человеческих связей. Он видит ребенка, который, кажется, не знает, что с собой делать. Он видит потенциал. Он видит человека, которого можно вылепить. Столько силы и потенциала, а видимых амбиций и интересов нет, и некому это использовать. К несчастью для Гирана, Годжо вряд ли можно назвать каким-то несамостоятельным ребенком, нуждающимся в направляющей руке. Он прожил целую жизнь, скованный собственными амбициями и обязанностями, скованный узами, которые сам же и создал. Он не заинтересован в том, чтобы кто-то совал нос в его жизнь и пытался управлять ею. На самом деле, одна только мысль об этом заставляет его нервничать и чувствовать, что он хочет кого-то ударить. Вот только драться с людьми только потому, что он разозлился, — это несколько неразумная форма управления гневом даже для Годжо. Вместо этого он решает пойти на компромисс, специально создавая проблемы тем, кто ему не нравится. Цукаучи Макото, сценическое имя Мако-чан, их вечно модный басист, бросает на Годжо кислый взгляд, когда тот втаскивает себя в студию. Он опоздал примерно на полчаса от запланированного времени начала. — Тебе повезло, что ты так хорошо выглядишь, иначе ты бы действительно ничего не добился. — сказала она, окинув его долгим взглядом. Годжо надулся. — А как же моя личность? — Ты — мусорный бак, маскирующийся под человека, и ты это знаешь. — Она фыркнула. — И единственное, что хуже твоего вкуса в одежде, это твой вкус в отношении мужчин. Годжо оскорблен. — У меня отличный вкус в одежде. По поводу последнего ему нечего сказать. Да и поздновато спорить, особенно с Макото, которая не раз видела, как он уходит домой после концертов в сопровождении дико одетых хулиганов. — Ты похож на сатанинского пчеловода. — Да? Ну, может быть, я и есть… — Годжо сделал паузу. — Что, черт возьми, это значит? — Раз уж Сатору-кун здесь, может, начнем? — Их гитарист, высокая и хорошо сложенная женщина, которую на сцене зовут Кен-тян, прерывает выступление. Макото и Годжо смотрят друг на друга. — Я готов, когда ты будешь готова. — Годжо бросает вызов, беря бутылку с водой со стойки, куда он бросил свою сумку. — Смелые слова от человека, который опоздал на двадцать минут. — Меня задержал проныра в рубашке с гавайским принтом. — Это даже не оправдание, это просто описание. — Макото закатывает глаза. — Так мы будем начинать или нет? У меня есть дела на потом. — Кен-тян, настоящее имя Кенджи, раздраженно вклинилась в разговор, откинувшись на спинку низкого дивана с гитарой в руках. Макото выглядит немного расстроенной, она отбрасывает блестящую прядь темных волос на плечо и прочищает горло. — Так, так. Что ж, следующий сетлист я думаю начать с Nobody Puts Baby in a Corner, затем перейти к In One Ear и закончить I'm Not Okay. Она оглядывает зал в поисках одобрения. Тем временем Годжо прикрывает свое непроизвольное хихиканье, делая вид, что поперхнулся глотком воды. Он никак не может смириться с тем, что ему сходит с рук откровенный плагиат лучших песен из его собственного плейлиста, составленного в средней школе, и все считают его музыкальным гением, а не просто ребенком, который слишком много времени проводил, уставившись в потолок своей спальни в наушниках, мечтая о том, чтобы совершить поджог с легкомысленной готовностью. Он не уверен, люди просто забыли о кучке альт-эмо групп столетней давности, или они вообще никогда не существовали в этом мире; на данный момент он просто научился использовать это незнание в своих корыстных целях. И если культовый наряд на сцене, положивший начало возрождению гот-хукера среди эпатажной молодежи Мустафу, на самом деле является искусным косплеем Джерарда Уэя, никто, кроме него самого, об этом не узнает. Он проводит рукой по губам, чтобы стереть ухмылку, и поднимает взгляд, чтобы увидеть, как все остальные смотрят на него. — Чего вы на меня уставились? — Он моргает. — Похоже, сетлист уже определен. Макото щелкает языком. — Да, но это твои песни, что скажешь? Годжо почесал шею. — Хм. Может, оставить I'm Not Okay на бис? Поменять на Jesus of Suburbia? Макото и Кенджи обмениваются взглядами, а затем пожимают плечами. — Звучит неплохо. — Круто, — отвечает он, взваливает на плечи чехол с гитарой и начинает его открывать. — Думаю, одного прогона будет достаточно, верно? Когда он поднимает глаза, поправляя ремешок гитары, остальные трое смотрят на него. — Что? — Ничего, — говорит Макото, слишком быстро. Кенджи почесала свой затылок. — Ну, просто… мы довольно популярны, знаешь ли. Годжо моргнул. — Да. Я знаю. У них все очень хорошо. Особенно если учесть, что все это просто упало ему на колени. Он познакомился с Макото на дискотеке, когда та только что вернулась из Америки и оказалась в баре рядом с ним, громко жалуясь на отсутствие творческого начала в японской поп-музыке. Годжо, который уже провел, по крайней мере, одну молодость, отбивая башкой путь к глухоте и отвергая атрибуты мейнстримной музыки, было что сказать. Когда он упомянул, что в средней школе играл в панк-группе, они решили вместе напиться и, возможно, создать свою группу. Они познакомились с Кенджи на вечере открытых микрофонов в сомнительном баре, когда она исполняла соло, а потом развернулась и попыталась ударить гитарой по лицу какую-то развратницу. Последний участник группы молча подкрался к ним после того, как они втроем попробовали выступить на открытом микрофоне, не сказав ни слова, но предложив свои барабанные палочки. Она говорит примерно раз в полгода, но в какой-то момент им удалось выяснить, что ее зовут Юи, и она — настоящий музыкальный гений группы. Годжо может коверкать все, что помнит из своих любимых рок-песен, а она владеет всеми инструментами в совершенстве. Они также коллективно догадываются, что ей где-то от тринадцати до шестнадцати лет, но так и не смогли добиться от нее прямого ответа. Годжо — фронтмен, конечно, и он задал тон анонимности, которую в итоге рьяно приняли все участники группы. Он не знает их фамилий, да ему это и не важно. Он не знает, чем они все зарабатывают на жизнь, не знает их возраста и места жительства, и никогда не настаивает на ответах. В свою очередь, они тоже не задают ему никаких вопросов. Все они прекрасно ладят друг с другом, у них разные характеры и все такое, но они делают чертовски хорошую музыку вместе и делают ее уже несколько лет. Их концерты проходят нерегулярно, так как у каждого свой график, но они сделали себе имя как одна из лучших андеграундных групп в городе. Для сохранения анонимности Годжо предпочитает выступать в небольших и малоизвестных заведениях. Они используют сценические имена и регулярно переодеваются в необычные костюмы для выступлений, но все же проще оставаться как можно более андеграундными. Это весело, и ему нравится притворяться, что это достаточная творческая отдушина, чтобы отказаться от традиционной терапии, и это не особенно сложно и не требует много времени (для него, во всяком случае, он знает, что большинство людей просто не могут встать и решить играть на инструменте профессионально), и обязательства довольно низкие. Не то чтобы у него были какие-то реальные стремления к профессии или что-то в этом роде. Он все еще живет своей лучшей жизнью, пытаясь найти себя, как будто он человек после развода, переживающий экзистенциальный кризис среднего возраста, переехавший в Боулдер Колорадо, чтобы пообщаться со своим внутренним духовным животным. — Ну, а что ты думаешь о том, чтобы сделать с этим что-то большее? Это привлекает его внимание. — Что вы имеете в виду под «чем-то большим»? — Годжо скептически прищурился. — Я не предлагаю бросить формальную работу, — поспешила объяснить Макото. — Просто… Я, по сути, наш менеджер, все всегда звонят мне, если хотят пригласить нас на концерт… И мы стали очень популярны. У нас есть культ фанатов и солидная аудитория в социальных сетях, не то чтобы вы когда-нибудь проверяли социальные сети, и мы можем многого добиться с помощью этого. Первая и немедленная реакция Годжо — отвергнуть эту идею. Но затем он задумывается над этим. Есть ли у него какая-нибудь реальная причина отказываться? Конечно, он суперзлодей и все такое, но не похоже, чтобы это было сознательным решением с его стороны. Он просто делал все, что хотел, зарабатывал деньги и время от времени врывался в преступные группировки с убийственными намерениями, а на него навесили ярлык. — У тебя есть более конкретное предложение? — Он решает, что об этом стоит хотя бы подумать. Макото предлагает. — Ну… как насчет альбома? — А? — На самом деле мы никогда не записывали никакой музыки, мы просто играем ее вживую. — Она отмечает. — Мы могли бы записать несколько песен, может быть, выложить их на каком-нибудь потоковом сервисе? Он обдумывает это. Сидеть в студии несколько часов подряд, пытаясь записать имеющиеся у них песни, — это, конечно, хлопотно, но это также прекрасная возможность добавить несколько песен Panic! at the Disco, которые он хочет опробовать. Если его единственное достижение в этой жизни — подарить миру гения Брендона Ури, то он будет считать, что жизнь прожита не зря. Он пожимает плечами. — Конечно, давайте сделаем это. // Они закончили репетицию с большим запасом времени, несмотря на то, что Годжо пришел почти на полчаса позже. В его оправдание можно сказать, что от общения с Гираном у него всегда болит голова, что требует как минимум двухчасового лежания на горизонтальной поверхности с влажным полотенцем на голове. И вообще, эта репетиция не для него. Он из тех людей, которые могут быть автоматически хороши во всем, не прилагая особых усилий, что обычно приводит к тому, что он не хочет пробовать себя в чем-либо. Изначально он затеял всю эту историю с группой, потому что это было самое бунтарское занятие для подростка, которое он мог придумать в то время, и которое больше всего раздражало его отца, но теперь он благодарен за то, что сделал это. Честно говоря, он не знает, почему не сделал этого раньше, потому что ему это действительно нравится. Выступать на сцене перед толпой обожающих его фанатов, которые поют его имя, — это, по мнению Сатору Годжо, очень даже неплохо. — А, Макото-сан? — Он поднимает глаза от телефона и понимает, что вышел из студии не один. — Ты обычно не ходишь этой дорогой, не так ли? Обычно все просто расходятся по своим делам; логистика ли это или паранойя — вопрос спорный. В любом случае, неожиданно обнаружить, что Макото идет в ногу с ним, направляясь к ближайшей станции метро. — Нет, мой дом находится в противоположном направлении, — отвечает Макото, и это больше, чем он знал до этого разговора. — Но я собираюсь встретиться с братом вечером, как только закончится его смена, а его работа находится в этой стороне. Это для него тоже новость. — Я не знал, что у тебя есть брат. Макото смеется. — Да, но мы ведь не очень много рассказываем о себе, правда? Он ненадолго отводит взгляд, размышляя, стоит ли ему чувствовать себя виноватым за это. — Мне, в общем-то, все равно, — добавляет Макото, оценив его реакцию. — В наше время трудно уединиться. Но я не возражаю, если ты знаешь. У меня есть брат — только один. Он детектив в полицейском управлении Мустафу. И это, ну… — Понятно. Это довольно круто. У него, наверное, сумасшедший график работы. — Да, точно! Он приходил домой в любое время суток, когда мы еще жили вместе. Но недавно он перешел на новое дело, и теперь у него, по крайней мере, предсказуемые часы. Обычно он ходит по этому маршруту только для того, чтобы зайти в один из своих любимых чайных салонов, а затем найти укромный переулок, чтобы телепортироваться обратно в то место, которое он называет своим домом на ночь. Но сегодня он пересаживается на метро и делает вид, что ему нужно куда-то идти, просто болтая с Макото. Они часто ссорятся, как непутевые брат и сестра, но это только потому, что им обоим нравится издеваться над другими людьми. Давно они так не общались, и это полностью его вина. После того как Кенджи и Юи присоединились к группе, они стали не столько двумя молодыми взрослыми людьми, пробирающимися через жизнь с непозволительным количеством вечеринок и алкоголя, сколько настоящим музыкальным коллективом с концертами и всем остальным. Он даже не может вспомнить, когда они в последний раз общались вне репетиций. Он прощается с Макото, когда она сходит на своей остановке, обещая, что когда-нибудь они выпьют, как обычные функционирующие и социальные члены общества. Затем он набирает в телефоне номер детектива Цукаучи. // Нет ни записей камер видеонаблюдения, ни свидетелей, но Наомаса уверен, что знает, кто виновен в этом конкретном взломе. На его столе лежит булочка в виде нянь-кота с приклеенной запиской: Злодейская встреча в Sin & Gin завтра в 11 вечера. Только по приглашениям. Не попадайтесь, иначе это будут ваши похороны!