Укрощение строптивого

      Платформа девять и три четверти представляла собой кулисы, за которыми разворачивался его новый учебный год, и Драко Малфой, разумеется, намеревался выступить на этих кулисах безукоризненно, сыграть свою партию без единой фальшивой ноты.       Он неторопливо, с видом знатока, прохаживался вдоль внушительного алого паровоза Хогвартс-экспресса, вдыхая уже хорошо знакомую, почти родную смесь запахов угольного дыма, смешанного с волнением сотен юных волшебников и волшебниц. Его мантии, сшитые на заказ лучшими портными из плотного чёрного шевиота с дорогой шёлковой подкладкой, сидели на его плечах просто безукоризненно, подчеркивая его аристократическую стать. Платиновая прядь его идеально уложенных волос была небрежно отброшена назад, что было результатом тщательной тренировки перед зеркалом каждое утро. Его поза, исполненная надменного спокойствия, его взгляд, лениво и снисходительно скользящий по толпе студентов и их родителей — всё в нём излучало врождённое превосходство, принадлежность к высшему обществу.       Он был наследником древнего и уважаемого рода, и весь этот шумный, пестрый карнавал, разворачивающийся перед ним, представлялся ему не более чем забавным развлечением, живой диорамой, участники которой, к сожалению, редко соответствовали его высоким, почти недостижимым стандартам.       И, словно по заранее составленному расписанию, словно по злой иронии судьбы, его взгляд вдруг наткнулся на живое, вопиющее воплощение всего того, что он глубоко презирал, на абсолютную противоположность его идеалам. Семейство Уизли.       Они беспорядочно копошились, словно выводок рыжих тараканов, собравшихся в кучу возле одного из старых вагонов. Вечно галдящие, вечно шумные, вечно одетые в поношенные, явно доставшиеся в наследство от старших братьев, перешитые мантии, которые всем своим видом кричали о бедности. От них буквально веяло нищетой, дурным вкусом и полным отсутствием чувства стиля.       Драко брезгливо поморщился, словно случайно уловил в чистом воздухе отвратительный запах дешёвой колбасы, которой они, вероятно, набили свои сумки, и плесневелого хлеба, который служил им дорожной провизией. Сама мысль о том, что ему предстоит делить драгоценный кислород с этими людьми целый учебный год, вызывала у него неприятное чувство лёгкой тошноты и отвращения.       Взгляд Драко скользнул по пестрой толпе учеников, спешивших к вагонам. Его внимание невольно привлек младший отпрыск семейства Уизли, тот самый худощавый мальчишка по имени Рон, с которым он однажды столкнулся в магазине мадам Малкин. Мальчик, казалось, изо всех сил боролся с неподатливой клеткой, его лицо покраснело от напряжения. Он безуспешно пытался втолкнуть внутрь клетки самую жалкую и облезлую сову, какую Драко когда-либо видел в своей жизни. Птица отчаянно хлопала крыльями, бешено билась о прутья и издавала пронзительные, жалобные звуки, словно умоляла о пощаде.       Идеально подходит, — пронеслось в голове у Драко.       На его лице уже начала проступать привычная маска высокомерного презрения, та самая ухмылка, которая всегда появлялась, когда он собирался унизить кого-то. Он мысленно репетировал колкость, придумывая едкое замечание о том, что даже питомцы Уизли выглядят так, словно их подобрали на самой грязной и зловонной свалке.       Он сделал шаг вперёд, намереваясь произнести свой тщательно подготовленный вердикт, готовясь насладиться замешательством и унижением Рона. Но в этот самый момент, словно повинуясь внезапному порыву любопытства, его взгляд резко метнулся в сторону, к темной тени, отбрасываемой вагоном.       И там, в глубине этой тени, он увидел его.       Ещё один Уизли. Но этот Уизли был совсем не таким, как все остальные представители этого многочисленного и, по мнению Драко, никчемного семейства. Он отличался от них, и это отличие сразу бросалось в глаза.       Он возвышался над остальными, его рост был значительным, но при этом его фигура казалась до неприличия истощенной, словно его организм долгое время страдал от недостатка питания и голода. Рыжие волосы, являвшиеся отличительной чертой их семьи, обычно яркие и привлекающие внимание, на нём, однако, выглядели приглушенно, словно выгорели под палящим солнцем, потеряв свою насыщенность.       Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тонкие вены, и глубокие, тёмные тени под глазами, словно нарисованные углем, красноречиво свидетельствовали о какой-то продолжительной, изматывающей болезни, которая, казалось, никак не отпускала его.        Несмотря на все эти признаки физического нездоровья, в его осанке, в его движениях не было ни малейшего намёка на слабость или болезненность. Он уверенно опирался на простую, но при этом изящную трость из тёмного дерева. И делал это с такой странной, почти ленивой грацией, словно это был не предмет необходимости, призванный облегчить передвижение и поддержать ослабшее тело, а скорее стильный аксессуар, дополняющий образ утонченного денди.       Но больше всего Драко был поражён, даже ошеломлен, его глазами. Яркие, пронзительные, словно два драгоценных камня, зелёные, как свежая, сочная трава после обильного дождя, они выделялись на фоне бледной кожи и создавали поразительный контраст. И эти глаза смотрели прямо на Драко, не отводя взгляда. Не с робостью, не с вызывающим презрением, а с холодным, аналитическим любопытством, словно он был не живым человеком, а объектом для изучения. Так ученый, склонившись над микроскопом, разглядывает новый, совершенно незнакомый штамм бактерии, пытаясь понять его природу и особенности.       Этот пристальный, изучающий взгляд заставил Драко на мгновение испытать странное, неприятное чувство, почувствовать себя не наследником древнего и влиятельного рода Малфоев, а всего лишь экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение в витрине музея, лишенным индивидуальности и свободы. Это ощущение было невыносимым, унизительным и задевало его самолюбие.       Чтобы вернуть утраченное превосходство, Драко резко развернулся всем корпусом к Рону, демонстративно выпрямив плечи, словно собираясь вступить в поединок. Вся его поза выражала презрение и готовность к словесной атаке.       — Кажется, у тебя руки растут совсем не из того места, Уизли, — с издёвкой произнёс он, словно репетировал эту фразу всё лето. Это было его первое, тщательно отточенное и ядовитое приветствие в новом учебном году. — Позволь дать тебе дружеский совет, хотя ты и не заслуживаешь его: таких жалких, бесполезных птиц, как твоя сова, обычно сдают на чучела. От них хоть какая-то польза будет, в отличие от живой.       Рон, и без того смущенный, покраснел ещё больше, его лицо приобрело пунцовый оттенок. Он попытался что-то пробормотать в ответ, но не успел даже сформулировать связную фразу. Его старший брат опередил любую возможную реплику. Он негромко кашлянул — короткий, сухой звук, привлекающий внимание — и его голос, тихий, почти шепот, но идеально чёткий, словно звенящая сталь, прорезал шум перрона, прозвучав с резонансом пощёчины, заставив многих обернуться:       — Руфус Уизли. Старший брат, если для кого-то это ещё не очевидно, — произнёс он спокойно, но в его голосе чувствовалась стальная решимость.       Драко буквально замер на месте, ошеломленный такой дерзостью. Этот... этот, казалось бы, обычный парень осмелился представиться ему? С какой стати ему это делать? В чём смысл этого странного жеста?       — А ты, судя по твоим манерам, которые оставляют желать лучшего, должно быть, Малфой, — продолжил Руфус, его пронзительные зелёные глаза скользнули по Драко сверху вниз, проводя быстрый, но до унижения подробный анализ, словно сканируя его с ног до головы. — Мой отец, знаешь ли, назвал меня в честь Руфуса Скримджера. Он всегда говорил, что Скримджер был человеком с характером, настоящим бойцом. Надеюсь, я смогу оправдать это имя лучше, чем его оригинал в конце своей... карьеры. Надеюсь, что поступлю более достойно, чем он в финале своего пути.       Драко словно лишился воздуха в лёгких, его дыхание сперлось. Невероятно, просто невероятно! Этот наглец, этот выскочка, не просто был осведомлен о личности Скримджера, но и бесцеремонно использовал его имя, имя министра, заклейменного предателем, словно тяжелую дубину. Это было не просто вызывающее нахальство и дерзость. Нет, это было целенаправленное оружие, продуманное и острое, направленное прямо на него.       Прежде чем Драко успел хоть немного собраться с растерянными мыслями и обрушить в ответ на эту дерзость поток праведного, кипящего гнева и возмущения, Руфус уже совершил разворот. Его элегантная трость мягко и приглушенно стукнула по старым, истоптанным деревянным доскам перрона, словно методично отсчитывая каждый его уверенный шаг, каждый неумолимо приближающий его уход.       — Удачи с совой, Рон, — бросил он небрежно через плечо, даже не удостоив своего брата мимолётным взглядом, полным хоть какого-то родственного тепла. — И будь предельно внимателен и разборчив с выбором компании, мой дорогой брат. Очень внимателен.       И в тот самый момент, прямо перед тем, как окончательно и бесповоротно раствориться в пестрой и шумной толпе отъезжающих и встречающих, он снова бросил мимолётный взгляд в сторону Драко. Это был всего лишь краткий миг, длящийся долю секунды, не более. Но даже в этом мимолётном, беглом взгляде не было и намёка на ненависть, ни даже тени страха или опасения. Только та же самая холодная, расчётливая, изучающая усмешка, будто он только что с невозмутимым видом поставил очередную галочку напротив пункта в некой секретной ментальной таблице, известной лишь ему одному.       Он ушёл, оставив Драко в совершенно непривычном для него состоянии, состоянии, которое ощущалось оттого вдвойне отвратительным. Это была полная, оглушительная немота, лишавшая возможности высказаться. Обычно острые и язвительные комментарии застряли где-то в горле, словно задохнувшись от охватившей его чистой, концентрированной ярости. Ярость эта, в свою очередь, причудливо смешивалась с чувством ошеломлённого любопытства, добавляя ещё больше беспокойства в его мысли.       Кто, во имя Мерлина, этот Уизли? Какое влияние он имеет? И почему его зелёные глаза, наполненные странным, насмешливым спокойствием, врезались в память Драко с такой силой, что жгли её куда болезненнее, чем любое проявление открытой вражды или неприкрытой ненависти? Почему этот образ преследовал его, не желая исчезать из сознания, словно клеймо, выжженное на коже?       Вопросы роились в голове, не находя ответов, лишь усиливая раздражение и непонимание.