Сожжённый Пушкин

Вчера я приехал в Пятигорск, снял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука. Во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север — поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона. Внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок; шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы всё синее и туманнее. На краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом. Весело жить на такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине — чего бы, кажется, больше? Зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Я пошел к Елизаветинскому источнику.

***

На бульваре было, как всегда, многолюдно. Здесь собралось все водяное общество: статские с пёстрыми женами, жаждущими развлечений не меньше, чем исцеления; кавказские офицеры, позвякивающие шпорами; бледные барышни, приехавшие искать женихов под предлогом лечения нервов. Они пили воду и морщились от серного запаха, прохаживались туда-сюда, раскланивались. Я смотрел на них, и привычное чувство усталой злости поднималось в груди. Эти люди казались мне заводными куклами, повторяющими одни и те же движения, одни и те же фразы. Я уже собирался уйти, сбежать от этой невыносимой суеты на горную тропу, где единственными собеседниками были бы камни да ветер, как вдруг мой взгляд зацепился за деталь, выбивающуюся из общей картины. В стороне от главной аллеи, там, где тень от скалы падала гуще, на низкой скамье сидела девушка. Она была одна — неслыханная дерзость для здешних мест. Вокруг неё не вились ухажеры, рядом не дремала компаньонка. Она сидела абсолютно неподвижно, склонив голову, и луч утреннего солнца, пробившийся сквозь листву акации, падал прямо на ее волосы. Это было чистое золото — тяжёлое, блестящее, отливающее медью. Такой цвет волос редко встретишь в наших широтах; он напоминал о туманном Альбионе или старинных портретах. Но не красота ее привлекла меня. Красивых женщин на водах много, и все они одинаково скучны в своём желании нравиться. Меня привлекло то, что она держала в руках. Это была книга. Не лёгкий французский роман в жёлтой обложке, который принято читать, кокетливо поглядывая поверх страниц. Это был увесистый том в тёмном переплете. Я присмотрелся, сделав несколько шагов в ее сторону, якобы прогуливаясь. Книга была изуродована. Уголки страниц обуглились, кожаный корешок сморщился, словно побывал в огне. Чернота сажи на ее пальцах и этот траурный, мертвый переплет составляли пугающий, почти болезненный контраст с сияющим золотом ее локонов и нежной белизной шеи. Любопытство — этот вечный мой мучитель — кольнуло меня. Кто берет с собой на прогулку сожжённые книги? Кто сидит с таким видом, будто вокруг не курортный парк, а кладбище? Я подошел ближе. Она не подняла головы, хотя стук моей трости о камни был отчетливо слышен. Она читала, или делала вид, что читает. — Какой прелестный контраст, — произнес я негромко, остановившись в двух шагах от нее, — Золото волос и чернота этой злосчастной книги. Неужели вы находите в ней что-то, кроме запаха гари? Я ожидал, что она вздрогнет. Ожидал смущения, испуга, может быть, жеманного негодования, которым обычно прикрываются провинциальные барышни при виде незнакомого офицера. Но она лишь медленно перевернула страницу. Обугленный край бумаги с тихим шелестом осыпался ей на платье тёмной пылью. Только тогда она подняла взгляд. Глаза были голубыми, прозрачными и пугающе спокойными. В них не было ни кокетства, ни любопытства. Так смотрят на пейзаж, на дерево или облако. Я почувствовал себя неловко — чувство, которое я давно разучился испытывать. — Это Пушкин, — сказала она просто. Голос ее был тихим, грудным, и в нем отчётливо слышался иностранный акцент, мягкий, округлый, скрадывающий твердость русских согласных, — И он не пахнет гарью. Он пахнет памятью. Она говорила по-русски правильно, но чуть медленнее, чем нужно, словно подбирала слова. — Пушкин? — переспросил я, чувствуя, как на губах сама собой появляется усмешка, — Помилуйте, сударыня. Читать стихи покойника, да ещё и в книге, которая сама едва не стала покойницей… Вы, должно быть, очень любите грустные истории. Или, — я сделал паузу, надеясь уколоть ее, — вы просто хотите, чтобы вас заметили? Она чуть склонила голову набок, и в её взгляде мелькнула тень улыбки — но не мне, а своим мыслям. — Вы ошибаетесь, — ответила она, закрывая книгу; на обложке не было названия, только следы огня, — Я не хочу, чтобы меня замечали. Я просто… прощаюсь. — Прощаетесь? С кем? С Пушкиным? — С иллюзиями, — сказала она. Она встала. Движения её были плавными, лишенными суеты. Она была невысока, хрупка, но держалась с тем врождённым достоинством, которое нельзя купить ни за какие деньги. В её облике было что-то неуловимо чужеродное этому месту, этим горам. — София Александровна! — раздался вдруг визгливый голос откуда-то с аллеи, — София Александровна, mon dieu, где вы? Мы опаздываем к ваннам! Девушка — София, значит — чуть поморщилась, словно от зубной боли. Это мимолетное выражение брезгливости сделало её лицо вдруг живым и понятным. — Мне пора, — сказала она, слегка кивнув мне, — Простите, сударь. Я не ищу собеседников. Она пошла прочь по аллее, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед. Солнце играло в её волосах, а в руке она крепко сжимала чёрную, изуродованную книгу, прижимая её к боку, как самое дорогое сокровище. — София Александровна… — прошептал я, пробуя имя на вкус. Она лгала. Она сказала, что не ищет собеседников, но ее глаза говорили об обратном. В них была та же пустота, та же холодная бездна, которую я каждое утро видел в собственном зеркале. Скука, терзавшая меня с утра, вдруг отступила. Я почувствовал знакомый холодок азарта. Эта иностранка с сожжённым Пушкиным была загадкой. А я, к несчастью своему, никогда не умел проходить мимо загадок. Закурив папиросу я глубоко затянулся, глядя на синие зубцы Машука. День обещал быть интересным.