Темный рыцарь для дракона. Версия 2.0

До того как Тарр стал Тринадцатым Князем, мало что интересовало его в политической жизни Инферно. Он знал только силу: ту, что проверяется не словами, а руками, достигается потом и кровью. Всё остальное — интриги, правила, древние договоры — казалось чем-то далёким, ненужным, словно шум ветра за пределами арены. Но стоило ему ступить в библиотеку верхних уровней, где стоят стеллажи, пережившие больше войн, чем любые демоны, как многое начало складываться в единую, чуждую ему картину. Когда-то Инферно было иным. Молодым. Диким. Миром, который ещё не научился дышать ровно. В те времена над ним стояли лишь два Князя — два существа столь древних, что имена их давно исчезли, оставив только титулы и страх, который до сих пор живёт в камне каждого круга. Один был воплощением чёрного пламени: яростного, всепожирающего, сверкающего, как клыки зверя в темноте. Другой — бездонной тени: густой, вязкой, поглощающей свет, как бездна, что тянет вниз целые города. Они удерживали Инферно вместе, как два столпа, но власть не терпит равных, и однажды желание быть единственным правителем разожгло войну, которой мир не знал прежде. Инферно содрогалось от их ярости. Небеса трескались, словно тонкий лёд под тяжёлой поступью. Магма вздымалась столбами выше башен, будто сама земля хотела вырваться из утробы мира и сбежать от их ярости. Целые круги разрушались, как стеклянные сосуды, брошенные на каменный пол, и перетекали в другие. Земля плавилась под их ударами, застывая и плавясь снова, словно мир пытался вдохнуть, но каждый раз захлёбывался. Каждый удар одного Князя отражался столь же мощным ответом. Их силы были равны, их ярость — безмерна. Демоны умирали тысячами; души испарялись, не успевая пройти ни в новый облик, ни в новое тело. Нижние круги проваливались в зияющие трещины, верхние рушились вниз. Даже сердце Инферно — его пульсирующее, кипящее ядро — покрылось трещинами и грозило разорваться. Когда казалось, что мир падёт и станет пустотой, раздался новый звук. Не удар, не крик, не рев пламени. Звук первого вдоха нового Князя. Из глубин Тропы, из боли, ярости, силы, из тех мук, что превращают слабое в демона, поднялось существо, которое никогда прежде не видели. Никто не знает, кем он был до своего восхождения — или был ли кем-то вообще. Говорят, его родило само Инферно, чтобы не дать себе погибнуть. Он не был огнём. Он не был тенью. Он не принадлежал ни разрушению, ни поглощению. Его сила была иной — силой равновесия. Силой, что удерживает мир там, где два начала рвут его на части. Он вышел на поле боя, не стремясь ударить, не поднимая руки. Он просто встал между двумя древними Князьями — и их магия, столкнувшись с его присутствием, осыпалась пеплом, будто потеряла право на существование. Они пытались уничтожить его, порвать, сжечь, растворить тьмой. Но их силы, столь схожие в своей ярости, обрушивались друг на друга, пока они не поняли: третий Князь сильнее каждого лишь потому, что способен остановить. Из этого столкновения родился новый порядок. Был заключён договор, который действует до сих пор: ни один Князь не восстанет против другого; ни один не посягнёт на чужой трон; каждый новый Князь, который появится, будет принят всеми, чтобы равновесие Инферно не рухнуло. С тех пор власть перестала быть необузданной забавой и стала системой, защищающей сам мир от гибели. Каждый Князь стал столпом — тем, на чём держится Инферно. Тарр закрыл книгу, чувствуя, как тяжесть нового титула растворяется в его костях. Не бремя — но власть, которая требует не только силы, но и понимания. Тарр не воздвиг стен и не заложил основание цитадели в первые дни своего правления. Не было ни штандартов нового Князя, ни медных труб, объясняющих всем о восхождении нового Князя на свой трон. Он лишь перекрыл пряжку на дорожном плаще, поправил кинжал у пояса — и продолжил путь. Инферно раскинулось вокруг него беспокойным, кипящим морем тьмы. Но Тарр не стремился укротить его, как те, кто правил до него. Он хотел понять. Годы, десятилетия, затем столетия он странствовал по бездонным провалам и угрюмым утёсам Инферно, ища врага, достойного держать против него клинок. Но таких встречалось мало. Слишком слабы были претенденты, которых судьба толкала ему навстречу. И тогда он сворачивал туда, куда даже демоны не смотрели, где жили чудовища, рождённые в тех глубинах, что не знали света. Там, в тесных расщелинах, где воздух дрожал от дыхания древних тварей, Тарр испытывал свои силы. Он изучал их, как искусный кузнец изучает жар собственной кузницы. Он познавал, что значит быть Князем, какими путями течёт сила, как она отзывается на волю, ярость и намерение. Не один век ушёл, прежде чем он понял природу той силы, что досталась ему на Арене. Но одно свойство поражало его больше других: способность путешествовать между мирами. Это была сила неведомая, капризная. Словно трещина между реальностями, которую можно было раскрыть лишь точным, отточенным движением мысли. И когда он научился открывать такие разломы, то ступал в чужие земли осторожно, как охотник, шагнувший на незнакомую тропу. При переходе сила его уменьшалась, дабы не ломать хрупкой ткани новых миров. Он становился частью их ритма. Мимикрировал под местный народ — и впервые за долгие века почувствовал не только власть, но и свободу. Он был эльфом в мире серебристых лесов, где ветви склонялись так низко, словно сами деревья узнавали в нём пришельца. Был кентавром, несущимся по равнинам, где ветер пел песни, напоминающие древние заклинания Инферно. Был тритоном, скользящим меж потоков течений и сияющих глубин, где время текло мягко, как сон. Годы проходили в каждом из миров иначе. Иногда он возвращался в Инферно спустя лишь несколько дней — хотя в том мире жил десятилетие. Иногда наоборот: прожив несколько месяцев инкогнито, он находил дома десятилетия, упавшие на Инферно как пепел. Проснувшись однажды, Тарр понял: настал день, когда он желает увидеть мир, в котором родился. Прошли ли столетия? Изменился ли он до неузнаваемости? Мысль об этом грызла его уже многие десятилетия, но только теперь он ощутил тягу настолько сильную, что она пробудила его раньше времени. Он раскрыл портал — и едва не задохнулся. Сила с болью схлынула, обрушиваясь, будто её срезали клинком: уменьшилась в десятки раз, истончилась, стала почти хрупкой. Тарр не задумывался прежде, каким слабым он был в прошлой жизни… но теперь ощущал это каждой клеткой. Мир, в котором он был рожден, давил на него собственными законами, не признавая того, кем он стал. Он опирался на стену старого здания, вдыхая тяжёлый воздух мира, частью которого он некогда был, и пытался вспомнить себя прежнего: мальчика, юношу, солдата магической войны. И чувствовал лишь слабое эхо. Первым делом он укрылся в ближайшей магической библиотеке. Взглянув в последнюю газету он понял: с его смерти прошло всего двенадцать лет. Там, в Инферно, прошло около тысячи двухсот лет, как он вышел с Тропы. Тарру потребовалось несколько минут, чтобы смириться с этим несоответствием. Время оказалось не просто рекой, а тысячей разных течений. Он призвал заклинанием с полки всё подряд: газеты, хроники, книги, списки погибших, исследования о войне. Читал, пока пальцы не начали дрожать от перенапряжения, а воздух — дрожать от магии, которую он сдерживал с трудом. И постепенно история развернулась перед ним. Битва за Хогвартс завершилась. Темный Лорд выжил… но лишь затем, чтобы быть поверженным другим. Невилл Лонгботтом — имя, звучащее на первых страницах всех газет, имя героя нового времени, имя того, кто нанёс последний удар там, где Гарри Поттер не успел. Магическая Британия праздновала, заливалась светом, музыкой и смехом. На улицах Лондона, Эдинбурга и Дублина устраивали праздничные шествия: дети катались на метлах, подбрасывая искры в воздух, взрослые поднимали бокалы в пабах и на площадях, маги и магглы вместе смотрели на магические салюты, распускавшиеся в небе радужными цветами. Но за этой радостью скрывалась тонкая мрачная тень. Тень потерь, о которых предпочитали не говорить слишком громко. Тарр, перелистывая страницы, видел имена павших. Видел те, кого знал лично — и те, что мелькали в памяти давно забытыми лицами. Но среди всех этих строк его внимание снова и снова возвращалось к одному имени. Гарри Поттер. О нём писали мало. О нём не говорили вовсе. Его имя тускнело между строк, словно его нарочно старались не вспоминать — или уже не могли. Фотографии, что находил Тарр, выцвели. На некоторых лицо Гарри превратилось в размытое пятно, словно старый мир не желал его удерживать. Письма, где упоминалось его имя, были забыты в ящиках, утрачены или сожжены как хлам. Школьники шептались лишь о Лонгботтоме, о новом герое, о том, кто спас мир. Лишь редкие старые маги ещё помнили того мальчика со шрамом — и то, их голоса звучали всё слабее. Тарр находил информацию о своих друзьях. Рон и Гермиона жили в Хогсмиде, растили троих детей и иногда вспоминали друга… но всё реже. Свежие статьи в Пророке рассказывали об успехах Уизли и Грейнджер, и все меньше звучали вопросы о Поттере. Жизнь шла вперёд, смывая за собой то, что однажды было важным. Гарри Поттер стал легендой, легенда превратилась а байку, а после — стала тенью. И всё же, Тарр чувствовал: его прежнее воплощение не растворилось. Оно существовало в тонких местах мира, в тишине между страницами старых книг, в шорохе магии, в лёгком дрожании воздуха. Как память, которую никто больше не держит, но которая сама пока не желает уходить. Он закрыл очередную книгу, медленно провёл пальцами по её корешку и подумал: Мир забыл Гарри Поттера. Но он — нет. И, быть может, не зря судьба позволила ему вернуться именно сейчас. Проходили дни. Недели. Тарр не спешил объявлять о своём возвращении — не желал вмешиваться в хрупкое равновесие мира, который когда-то был ему домом. Он бродил по улочкам забытых для себя городов, изучая их заново, словно во сне, примеряя на себя призрак прежней жизни. Он снова ел ту пищу, вкус которой помнил, но давно не ощущал. Пил напитки, что когда-то согревали сердце. Снимал роскошные номера в старинных отелях, где кровати были слишком мягкими, а одеяла слишком тёплыми. Смотрел на маггловские витрины, на суету улиц, на мир, который жил и развивался без него. Он был туристом в собственной прошлой судьбе. Лишь одно нарушало это ощущение отдыха — тихий, надоедливый, еле слышный гул возле уха, будто назойливый комар следовал за ним из мира в мир. Привыкший к рёву Инферно, Тарр не обращал внимания. Звуки мира, что когда-то убил его, казались слишком слабыми, чтобы тревожить. Так продолжалось до того утра, пока он, стоя перед огромным зеркалом в ванной золотистого люкса, не увидел то, что заставило его сердце дрогнуть. На его руках поверх старых узоров, поверх золотых рун Инферно, проступали новые. Тонкие, светящиеся, незнакомые. Они тянулись одна к другой, переплетались, исчезали в коже и вновь появлялись, будто писались невидимой рукой. Эти вязи не принадлежали Инферно. И он не знал их. Тарр медленно опустился на край кровати, опустив руки на колени. Заклинания отзывались тёплым пульсом — живым, зовущим. Будто кто-то где-то протягивал к нему руку. Ответ требовался немедленно. Он нашёл того, кто способен расшифровать узоры, далеко от столицы — старик-отшельник, маг, чья мастерская стояла на окраине магического мира, среди книг, пыли и застывшего времени. У старика были длинные белые волосы, спадавшие до плеч, и белесые глаза, будто затянутые молочной дымкой. Но взгляд был ясным, слишком ясным для слепца. Старик медленно взял руку Тарра, провёл сухими пальцами по вязям, нахмурился… потом рассмеялся тихим, шершавым смехом, будто песок пересыпался в глубине его горла. — Эти узоры, Высокородный Господин, — произнёс он почти торжественно, — магическая связь Родов. Не одного — нескольких. За которые вы теперь… в ответе. Тарр почувствовал, как внутри что-то холодеет. Связь. Обязанность. Ответственность. Вещи, которых он никогда не искал, но которые нашли его сами. Старик отпустил его руку, словно отдавая самого Тарра обратно его судьбе. — Такая связь не возникает сама собой, — добавил он. — И не исчезает по желанию. Она означает, что кто-то позвал вас. Или что кто-то умер, оставив вас единственным, кто может не дать роду угаснуть. Тарр смотрел на свои руки — на тихо светящиеся вязи — и впервые за всё время почувствовал вес собственного имени, от которого так долго прятался, которое почти забыл там, где оно ничего не значило. Он оставил трон князя, но ответственность нашла его на Земле. Тарр решил проверить слова старика — не потому, что сомневался, а потому, что хотел понять, кто посмел наложить на него зов рода. Поэтому он выбрал место, где кровь Блэков всегда была особенно громкой. На площадь Гриммо из ниоткуда шагнул высокий мужчина. Смуглая кожа, непослушные тёмные волосы, чуть вьющиеся на висках, и глаза цвета старого лесного мха — глубокие, внимательные, видящие куда больше, чем стоило бы обычному магу. На нём была чёрная мантия, тяжёлая, словно сотканная из ночи, а из-под подола выглядывали армейские ботинки с металлическим носком, звенящие о камни как предупреждение. Палочка была закреплена на запястье в боевом креплении, но выглядело так, будто он давно мог обойтись без неё. А на нём висело столько артефактов — цепи, кольца, амулеты, защитные пластины под одеждой, — что хватило бы и на маленькую армию, и на быструю, точную войну. Тарр поднял руку, и палочка сама скользнула в ладонь, хотя в этом не было нужды. Мир вокруг задрожал. Улица — привычная, уютная, залитая дневным светом, медленно менялась. Дома, стоявшие там веками, расступались, словно поддавшись дыханию древней силы. Их фасады раздвигались, отходили, уступая место тому, что всегда было здесь, но было сокрыто от глаз. И сквозь этот зыбкий слой проявился дом. Тот самый дом. Скрытый особняк Блэков — величественный, мрачный, покрытый тёмным камнем и резными гербами. Грозный памятник роду, который всегда смотрел на мир сверху вниз. Его окна мерцали слабым золотым светом, будто вспоминали, каково это — снова дышать. Тишина стала плотной, вязкой. Случайные прохожие шли, как ни в чем ни бывало, по воле древней магии не обращая внимания на странности и не замечая перемен. Тарр шагнул вперёд. И с каждым шагом особняк оживал. Окна вспыхивали. Двери тихо скрипели сами по себе. Стены шептали, едва слышно. А палочка на его запястье издавала длинный свист — словно приветствовала дом, так же старый, как и заклинания, скрытые в его каменных костях. Он остановился у массивных ворот. Взглянул на тьму за ними. И произнёс слово — древнее имя рода, которое знали только кровь и тьма. Камни дрогнули. Железо протяжно вздохнуло. Ворота распахнулись, будто сами признали его. Внутри царил полумрак. Коридоры тянулись, как лабиринт, стены увешаны гербами, потрескавшимися щитами, старыми портретами, чьи глаза зашевелились, проснувшись от векового сна. Они следили за его шагами — удивлённо, настороженно, иногда почтительно. Воздух пах пылью, старой магией, кровью рода. Тарр остановился в самом центре холла. Положил ладонь на грудь. Выдохнул, чувствуя, как руны на руках мерцают ярче — откликаясь на стены дома, на кровь, что сохранилась в каждом углу. — Я пришёл домой, — произнёс он негромко, но голос отдался эхом по всем этажам, по всем закуткам, по старым тайным комнатам, о которых помнили лишь стены. Даже паутина задрожала, будто от ветра. Он поднял взгляд. И сказал так, что весь дом услышал: — Я — новый Лорд Блэк.