Псевдореминисценции

Последнее касание, осталось надавить последний раз, и вот он — финиш. Прижимающий уголок обоев к стене палец исчезает. Джисон кое-как спускается со стремянки, уставившись в стену. Он думает лишь о том, какое послабление ожидает его впереди. Он с облегчением вздыхает. Надежда все это время словно сочилась из гнойных нарывов. Из темноты коридора слышится движение, и Минхо оказывается близко, слишком близко, обезоруживающе близко. Он опустил метелку со стремянкой и коснулся спины Джисона. Его кожа вдруг начала гореть. Он стоял прямо, собрав всю волю, чтобы не упасть в его объятия. — Ты мой герой, — тихонько сказал Минхо, осматривая идеально белый коридор. В углах все еще лежал редкий мусор, в середине рулон белых обоев, наполовину использованный, а с лестницы свисал длинный кусок целлофана. Джисон повернул лицо на него, и Минхо завел выбившуюся из-под повязки прядь светлых волос обратно, глядя в глаза. — Поздравляю и очень горжусь тобой, — сказал он, прежде, чем поцеловать Джисона. И поцелуй этот длился дольше, чем он ожидал. А потом Минхо разомкнул губы. — Мы должны отметить. Его шепот на ухо запустил разряд вдоль позвоночника, и Джисон сжал футболку на спине мужа в кулаки, чтобы унять трепет в сердце. Звук голоса Минхо волновал его больше, чем смысл сказанного. — Да, — улыбнулся он. — Обязательно, но теперь просто продолжай меня целовать. Мир завертелся, поглощая Джисона слепотой, когда губы Минхо, мягкие и мокрые, вернулись на его. Джисон трепетал, когда язык проник в его рот. Он поднял руки, сжимая волосы мужа у корней и оттягивая, своровал у него сладкий стон, растворившийся в поцелуе. Осознание, что все его тело напряглось от распространяющегося жара, накрыло резко и безжалостно. Коленки Джисона дрогнули, но сильные руки Минхо подхватили его, чтобы прижать к себе ближе. — Теперь ты доволен? — Нет, если ты не целуешь меня, — хмыкнул Джисон, потираясь щекой о грудь мужа, обтянутую футболкой. Судорожный вдох — тот ответ, что подарил ему Минхо. — Но нам нужно навести здесь порядок. — Я запустил пылесос по первому этажу. — Маым спряталась? Минхо кивнул, отпуская его из объятий. — Мы закончим уборку, а после сходим в ресторан. — Сегодня? — озадачился Джисон. Он взглянул на руки. Нарывы больше не текли. Они превратились в твердые белые фурункулы, и резать их Джисон боялся. — Да, — ответил Минхо. Джисон не выходил из дома почти неделю. И сейчас, стоя перед уродливым зеркалом, он поправлял черную рубашку и безумно хотел быстрее выйти на улицу. С наступлением ноября солнце почти перестало касаться его кожи. В первую секунду он почувствовал дразнящее прикосновение воздуха. Осенняя атмосфера делала его особенным, и после стольких дней разлуки, проведенных в доме, воздух казался Джисону райским дыханием. Он не мог надышаться, снова и снова наполняя легкие забытыми ощущениями, бежал навстречу кусачему холоду по хрустящему снегу и ловил пригоршни ветра, который скользил между пальцами, словно извивающиеся пряди. На мгновение он почувствовал себя свободным. Минхо стоял посреди заснеженных кустов кизильника и с нежной улыбкой наблюдал за мужем, что словно ребенок радовался снегу. На его лице тот видел блаженство. Воздух был свеж и прозрачен в этот ноябрьский вечер. Мир казался нагим без листьев на деревьях и тепла. Прохладная поздняя осень, что подкрадывалась издали, вызывала покалывание в глазах и на коже. Сегодня луны не было, она не отражалась в снежных насыпях, которые не давали земле растаять, заменяя заботливый туман. Веки Джисона тяжелели под весом яркого света фонарей. Он обернулся и сквозь две щелочки посмотрел на мужа, чья теплая улыбка окутывала его. И это было больше, чем простое объятие. Джисон мог стоять так вечно, но впереди был романтический ужин и счастливое лицо его горячо любимого мужа. Прикосновение Минхо вернуло Джисона к действительности. От спонтанности он едва не выпрыгнул из собственного тела, но Минхо заботливо поддерживал его за талию, безмолвно заставляя тело дрожать. — Поторопимся? — спросил Минхо, оставляя легкий поцелуй на промерзшем носике. — Да, пожалуй, — Джисон провел рукой по волосам и сделал глубокий вдох. Узкие улочки гудели ревом моторов машин, перешептываниями людей и уличными фонарями. Шепот приближающейся зимы гулял по переулкам. Она была прекрасна в своем спокойствии и тишине. Джисон воодушевленно шагал рядом с мужем, держа его за руку. Внутри бушевал восторг, кипело счастье. Последние недели жизни, словно слепой коридор, остались далеко позади, и Джисон всеми силами старался не возвращаться к ним. «Здесь и сейчас», — говорил он себе. «Остановись и живи», — поддакивал разум. Стены ресторана встретили их бордовым оттенком, маленькими картинами и фотографиями цветов. Глубина и таинственность помещения заставляла Джисона затаить дыхание. Он, как дизайнер, очень восхищался простыми, но в то же время роскошными оформлениями. Минхо любезно снял с его плеч пальто и повесил в шкаф за входом. Он провел мужа к столику у стены и отодвинул для него деревянный стул с кожаным сидением. — Мой джентльмен, — мечтательно пропел Джисон, не очень элегантно падая на стул. Он жадно проследил, как Минхо обвел языком нижнюю губу, а после уткнулся в меню. Поставив локоть на стол и подперев ладонью подбородок, Джисон признался, что хотел лосось в сливочном соусе с овощным рагу и красное полусладкое. Минхо продиктовал заказ официанту, и тот неспешно повторил заказ, и после подтверждения ушел от их столика. Джисон с улыбкой осматривал помещение. Он научился стойко игнорировать зуд, отгонять воспоминания и не обращать внимания на чертовы запахи, что словно нарочно являлись к нему фантомными порывами. Но смириться с тем, что свет в конце тоннеля не маячил, было сложно. Динамики под потолком звучали медленной романтичной музыкой, голос Минхо звучал еще лучше. Джисон слушал его, пока ел, наслаждался им, пока пил, и без умолку просил говорить, пока возвращался домой. То ли то было вино, то ли его непреодолимое желание, но под очередным отвратно жужжащим фонарем Джисон остановил мужа и попросил поцелуй. Эти моменты наваждения так сильно пугали его, как и придавали радости. И никому до них не было дела, кроме промозглого ветра, что так и норовил завладеть Джисоном, отобрать его у Минхо и раздеть для себя. Он старался пробраться под пальто, облизывал щиколотки и кусал за уши, пока губы Минхо согревали его собственные. Джисон сделал мелкий шаг назад, и тысячи маленьких частичек пространства разделились между ними. Он опустил глаза. Минхо слегка отвернул голову, тяжело дыша. Он сделал глубокий вдох, и его рука сжалась в кулак на мгновение. Джисону вдруг стало страшно и любопытно под его темным взглядом, что безмолвно кричал о желании. С жадностью рассматривая каждую трепещущую под ветром ветку, каждого прохожего и каждое окно, которое успевал сосчитать, Джисон шагал за мужем. Время потеряло для него свое прямое значение, пока Минхо не переставая сжимал его ладонь, и он не мог точно понять, как долго они шли домой. — Быстрее, родной, — взмолился он, когда Джисон слишком долго возился с ключами. Стоило двери распахнуться, как Минхо, на лету снимая пальто, ворвался внутрь. Джисон тяжело сглотнул и вошел за ним. Мгновение, и он оказался спиной вжат в холодную дверь, пока горячие губы Минхо шарили по его губам в невозможности терпеть более. Он стремился избавиться от жалких миллиметров между ними. — Постой, — прошептал, едва ли имея такую возможность, Джисон. — Минхо. Услышав свое имя, тот замер, смыкая губы на линии челюсти Джисона в сладком поцелуе. — Мне нужно раздеться, — проговорил Джисон, но несмотря на напускную серьезность, он млел под заведенным взглядом мужа. Он тяжело дышал, бесконечно облизывая губы, в то время как запах парфюма Минхо и вина проникал в его ноздри. Сердце колотилось, словно загнанное. — Но ты можешь сделать это сам. И Минхо не стал отказываться. Он, вопреки своим желаниям, неспешно расстегнул пальто и спустил его, позволяя упасть на пол. Оставляя едва ли ощутимый поцелуй на губах, он опустился на колено, что бы помочь Джисону разуться. И момент, когда его глаза столкнулись с глазами мужа, смотрящими на него из-подо лба, почти заставил его бешеное сердце разорваться. Поднявшись, Минхо окинул взглядом лицо Джисона, прошелся глазами по воротнику черной рубашки, скользнув по обнаженному участку кожи, снова вернулся к глазам, чтобы добить Джисона, заставить броситься в объятия смерти быстрее, чем он планировал. — Мое совершенство, — томный шепот заставил Джисона закрыть глаза и позволить ногам подогнуться. Страсть, неприкрытое вожделение в чужом голосе и уверенные касания вызвали странное, но приятное ощущение внизу живота Джисона. Оно опустилось на плечи, занимая место усталости, и заставило поднять голову, чтобы выглядеть удачнее и соблазнительнее, чем он себя ощущал на самом деле. И он готов был подчиниться телом и разумом. Минхо снова поцеловал его, принялся терзать чужие губы нетерпеливо, вкладывая в поцелуй все возбуждение, которое Джисон чувствовал собственным телом. Ладони его мужа проскользнули под ягодицы, обвели их и легли на бедра, а после Минхо резко поднял его, сажая на себя. — Держись, — предупредил он. — Вовремя, — ответил Джисон. Он простонал сдавленно, обхватывая руками шею того. Семь белых твердых образований стали свидетелями их страстного соития. Джисон проснулся, чувствуя искусственное тепло, испускаемое чугунной батареей под окном. Он едва ли мог дышать, ощущая тяжесть в теле. Оно, словно наполненное песком, не поддавалось ему, как бы сильно он не пытался встать. И тогда он понял, что тьма забрала все. Она тупым ржавым ножом вспорола его живот, поглотила органы и набила мусором, оставляя душу внутри. И теперь он, едва ли живой, лежал мертвым грузом в постели, что еще пару часов назад делил с Минхо, сладкими стонами обещая любить до конца жизни. Как иронично, что конец настал так скоро. Холодный пот выступил на его синюшной коже, пальцы дрожали от отвращения, ноги с трудом выдерживали тяжесть одеяла. Замыленным взглядом он смотрел на сочащиеся кровью стены, на затянутый отвратным грязно-зеленым гноем потолок. Нарывы на руках вдруг принялись пульсировать, словно внутри них бились маленькие сердечки, по одному на каждый. Люстра, висящая ровно над ним, сверкала острым наконечником. Она медленно опускалась ниже, и Джисон знал, что она целилась в грудь. Стремилась распороть гнилые нити, выпотрошить мусор внутри него, проткнуть душу. И в момент, когда наточенное лезвие проткнуло его грудь, Джисон резко вздохнул и распахнул глаза. Он подорвался, вытягивая руки вперед. Семь отвратительных холмов на месте, сердца в них замерли. Он больше не мог сдерживать свои эмоции. Его тело дрожало от боли, которую он так долго пытался скрыть. Оно сотрясалось от рыданий, что не было сил контролировать. Его последние крупицы гордости растворились в слезах, а напряжение последних недель разрывало его на части, словно грязный газетный лист: легко и без жалости. Джисон так сильно хотел, чтобы Минхо вошел сейчас в спальню и увидел его такого: разбитого и на пороге забвения. Хотел не объясняя показать ему свои страдания, попросить о помощи. Но не мог дышать. Здесь будто не было кислорода, и он пытался справиться со рвотными позывами, закрывая рот своими отвратными руками. Он слышал шепот тьмы и видел ее знакомый силуэт, слова стекали с языка, и его мысли были в таком беспорядке, что он не мог понимать, находился ли он в реальности или это все еще был сон. Джисон знал, что душа в его теле истончилась, что нить его жизни скоро оборвется, но со всей силы боялся этого. Он зажмурился, испуская всхлип и попробовал забыться, попробовал воспарить в воздухе, словно кленовый лист в потоках ветра, укутанный осенним октябрьским туманом. Он пробирался сквозь обнаженные сухие ветки и царапал ладони, и на мгновение ему вдруг стало все равно на то, что совсем скоро он попрощается с ними навсегда. Ему хотелось забыть о том, что он должен ненавидеть этот исход. Но его лицо утопало в мягкой ткани рубашки Минхо, щека прижималась сильнее. От нее веяло жизнью и упорством. И Джисон, вдыхая запах мужа, мечтал о том, чтобы тот его обнял и никогда не отпускал. Сейчас так сильно ему хотелось прикоснуться к Минхо и избавиться от всех своих проблем. Всхлипнув снова, он спустил с кровати тощие ноги, моментально вздрагивая от холода деревянных половиц. Маым нигде не было видно, как не было и Минхо. Настенные часы обещали почти девять утра. Реальность отрезвила Джисона звучной пощечиной. Вдруг стыд нахально затуманил его разум, унижение мешало ясно мыслить, мешало осознать, что он снова поддался панике внутри себя, позволил ей взять верх. Он сильнее вцепился в рубашку мужа, натягивая ее на обнаженные бедра. Под ложечкой зародилась ноющая боль. Она томила и раздражала. Джисон не хотел верить, что все это происходило на самом деле. Что его счастливая жизнь казалась лишь эхом прошлого. Медленными шагами он пошел к двери, прошел коридор и с огромным усилием преодолел лестницу. Ноги не держали, слабые колени дрожали, ступни словно оказались из ваты. Он зашел в ванную и повернулся очень медленно. Затем Джисон посмотрел на себя в отражении, сощурился и нахмурил лоб. Его правая рука сжалась в кулак, пока левая поднялась и прижалась пальцами к отметинам на шее. Они призывали пугаться их, дрожать под натиском их цвета. Внутри что-то с громким треском лопнуло. — Что за?.. Джисон не понимал, откуда на его коже могли взяться ожоги. Они невыносимо болели, и он всем своим существом пытался вспомнить, была ли та боль при пробуждении, или же душевная превозмогала физическую. Он чувствовал, что кожа под пальцами твердела и бугрилась, чувствовал, какую боль приносили тривиальные касания. Джисон осознавал, что это стало лишь еще одним сигналом, что призывал ее, Смерть, еще громче. Он не замечал своих слез, пока не услышал полный жалости всхлип, пока не почувствовал, как они, горячие и острые, побежали по его бледному осунувшемуся лицу. И Джисону не было стыдно за свою слабость. Ему хотелось умолять, просить Смерть пощадить его, не забирать его юную жизнь. Ему хотелось прожить лучшую жизнь с лучшим мужчиной рядом, но стены смеялись над ним, жалким и плачущим. Они мерзко скрипели, разрывая тишину. Ветер завывал в вентиляции, отчаянно рыдая в страхе потерять своего единственного преданного зрителя. Он хотел, чтобы Джисон нашел в себе силы, просил слушать его вой. Десять минут под горячей водой, и три круглых ожога не шее взмолились остановить пытку, семь твердых нарывов назойливо зудели. Натянув рубашку мужа, Джисон мокрыми ступнями медленно прошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел все такой же жалкий мешок из костей, плоти и крови. Его глаза блестели, и это было единственное яркое пятно. Густые светлые волосы повисли под тяжестью воды, когда-то малиновые губы потускнели, приобрели синеву. Кожа нездоровым цветом белела. На его опущенные плечи словно осыпалась груда камней. Ненависть, что пузырилась в нем, была до жути похожа на другие эмоции, но стоило Джисону измученно улыбнуться, как она исчезла. Он вдруг стал слишком естественным, и желание причинить себе вред пропало. Когда Джисон вышел в коридор, Маым на мгновение задержала на нем взгляд, отвлеклась от вылизывания своей пушистой шерсти. Она смотрела с жалостью — так казалось Джисону. Он ничего ей не сказал, лишь покачал головой и прошел мимо, не касаясь ее. Он не знал, чего стоило ожидать дальше, и не мог представить, какой будет его жизнь в этом доме. Все эти мысли вызывали у него неприятные ощущения. Он с горечью поймал себя на том, что этот дом был виноват в его недугах и только он. Он винил лишь эти насмехающиеся стены, гнусаво посмеивающиеся половицы и коридоры тьмы. Джисон надеялся, что дом сгорит. В кухне посреди стола стояла хрустальная ваза, из нее ветки орхидей свисали, словно под натиском тоски. Их подарил Минхо. По помещению пронесся шорох: Маым вошла следом. — Ты голодна? — осипшим голосом спросил Джисон. Он с огромным усилием присел рядом, чтобы погладить ее, толкающуюся носом в его ладонь. — Не смотри на меня так, Маым. Не надо жалеть меня, — просил он, и глаза вновь затянула мутная влага. — Я сам с этим отлично справляюсь. Животное вопросительно склонило голову. Она, словно понимая его просьбу, коснулась шершавым языком костлявой руки, не стремилась искусать, как делала это пару месяцев назад. «Повзрослела», — подумал Джисон. «Или все же жалеет», — додумал следом. Резкий вдох вызвал кашель. Горло тут же напряглось под напором болезненных ощущений. Кожа дала о себе знать, растянув ожоги. Зеленые глаза Маым, словно бусины из стекла, смотрели на него с необычным блеском. Джисон отвечал на ее взгляд несколько бесконечно долгих секунд, прижимая ладонь к шее. Его сердце застряло в горле и трепеталось выброшенной на берег рыбой. Джисон из последних сил поднялся и поплелся обратно. Зеркало с ненавистью смотрело на него. Глаза в отражении убивали отвращением. Он сильно моргнул, тощими руками потянулся к шкафчику, достал аптечку и нашел тюбик мази. — Жаль, что ты скоро потухнешь, — сказал он своему отражению, на самом деле желая лишь сбежать от него. Джисон приблизился зеркалу, скривил губы, опустил взгляд и шумно втянул воздух через рот. Затем коснулся своей шеи кончиком пальца, испачканным бледно-желтой мазью. Его ноздри затрепетали, поглощая отвратительную вонь. Она тяжелой ношей опустилась на него. Пришлось задержать дыхание. Но вздохнуть после не вышло. Джисон почувствовал, как начал задыхаться. Он испуганно метался внутри своего сознания, охваченный страхом и страданием, с ужасом думая о том, что вот он — конец. Пришел. Тишина плотным слоем ложилась по углам, ползла по стенам. И его сдавленные хрипы — единственный звук в этой комнате. Отчаянно бегая глазами по отражению, Джисон схватился одной рукой за шею, второй крепко хватаясь за зеркало. Ладонь тут же провалилась под мягкостью теплых вензелей. Они затрепетали, задрожали, напитываясь его страданием. Кости изгибались и страшно пульсировали в такт биению сердца, как и пульсировали семь маленьких сердец под тонкой натянутой кожей нарывов. Он опустился на пол, сворачиваясь внутрь себя, словно тонкий лист, что сорвался с ветки, кукожился под палящими лучами солнца. Руки казались такими тонкими уязвимыми в этом тусклом белом свете, они не смогли удержать слабое тело. Боль парализовала его, и он стал ее добычей. Собравшиеся слезы затянули глаза. Джисон зажмурился, затем резко распахнул веки и, тяжело моргая, посмотрел на зеркало. Он в ужасе глядел на до боли знакомое лицо. Джисону вдруг стало очень страшно: в отражении с высоты на него смотрел он сам. Губы исказились хищной улыбкой. Его собственные глаза с диким азартом наблюдали, как он в страданиях отдавался тьме. Кровь бурлила в его венах, стремительно растекалась по телу, словно кипящая река. Жар охватил каждую клеточку его существа, И Джисон прочувствовал свои страдания. В его ушах оглушительный стук его сердца становился тише. Его парализованные губы в последний раз втянули воздух в замершие легкие. Бессилие переполняло его, погружая в блаженное ничто.