Спасение

Вечер накануне Рождества. В гостиной Пушкина царила атмосфера, далекая от его привычного рабочего беспорядка. Приглушенный свет ламп, запах воска и хвои. Пушкин, сияющий, как ребенок, расставлял на столе свечи. — Итак, господа, — объявил он, — для всестороннего изучения потустороннего, я пригласил специалистов! Василий Андреевич — наш верховный жрец и знаток народных традиций! Одна ваша «Светлана», Василий, — целое пособие по святочным гаданиям! А Николай Васильевич — наш эксперт по тонким материям и мистическим ужасам! Гоголь, бледный и похожий на испуганного птенца в своем неуклюжем сюртуке, нервно теребил пуговицу. — Ах, Александр Сергеевич, не знаю… Духи — дело опасное. Мало ли что призовешь… Мне бы домой, может даже к матушке, в Васильевку… — Полно вам, Николай Васильевич! — Жуковский, напротив, был в ударе. Его доброе лицо сияло. — Вся нечисть на святки спит, устав от людского веселья! Это самое безопасное время! Кроме того, — он понизил голос до конспиративного шепота, — я принес самое надежное средство — зеркало. Но с ним надо быть осторожнее. — Расскажите, Василий Андреевич, как же гадать с зеркалом? — с жадным интересом спросил Пушкин, усаживаясь рядом. — О, это целая наука! — воскликнул Жуковский. — Нужно сесть в полной темноте, между двумя зеркалами, поставив перед собой свечу. И смотреть, не отрываясь, вглубь зеркального коридора. Там, в самой дали, должен появиться образ суженого. Но, ради Бога, не оборачивайтесь! И не вздумайте заснуть! Гоголь, слушая это, побледнел еще больше. — Вглубь… к нечистой силе… прямо в ее лапы… О, господи, спаси и помилуй… — А вы, Николай Васильевич, — обратился к нему Пушкин, — не пробовали вызывать духов ваших малороссийских упырей? Ведьмы, русалки… — Пробовал, Александр Сергеевич! — зашептал Гоголь, оживляясь. — Один раз в Диканьке… Так мне потом месяц не спалось никак! Больше не буду! Начали с карт, которые Жуковский раскладывал с пафосом мага-фокусника. — Вам, Александр, выпала… Повешенный. Символизирует жертву, переход в новое состояние. — Очень точно, — фыркнул Пушкин. — Я и есть вечная жертва цензуры, Василий. Затем Гоголь, дрожащими руками, извлек самодельную доску для спиритических сеансов и блюдце. — Надо сосредоточиться… задать вопрос… Пальцы троих легли на блюдце. Оно дрогнуло и с визгом понеслось по буквам. — К… Т… О… — читал Жуковский. — «КТО»! — выдохнул Гоголь. Блюдце дернулось и выписало: «БЕРЛИОЗ». Все замолчали. — Кто это такой? — спросил озадаченный Пушкин. — Не знаю, — развел руками Жуковский. — Видимо, дух плохо образован. Тогда Данзас, присутствовавший в качестве скептика и зрителя, не выдержал: —Да бросьте вы эту ерунду! Александр, вызови-ка лучше свою Пиковую Даму! Вот было бы зрелище! Старуха с тремя картами является к своему создателю! Все засмеялись, но смех был нервным. Приступили к главному — гаданию с зеркалом. Комнату погрузили во мрак, оставив одну единственную свечу. Пушкин уселся между двух больших зеркал, создававших эффект бесконечного туннеля. Жуковский нашептывал инструкции, а Гоголь молился в углу. Минуту, другую — комнате было слышно только учащенное дыхание. Отражения множились, уходя в зыбкую, дрожащую даль. Пушкин вглядывался до рези в глазах. — Ну что? — прошептал Жуковский. — Видите что-нибудь? — Ничего, — разочарованно вздохнул Пушкин. — Только свои кривые рожи. И какую-то… тень. В этот самый момент дверь в гостиную с грохотом распахнулась. На пороге, заслонив собой весь свет из прихожей, стояла тень графа Бенкендорфа. Он был в шинели, запушенный снегом, а его лицо выражало ледяную ярость. — Что за безобразие?! — прогремел его голос, от которого все вздрогнули, как от выстрела. — Уже второй час ночи! В доме ни огня, лишь какой-то бредовый шепот! Я думал, вас режут! А вы… вы тут чертовщиной какой-то занимаетесь! Гоголь со страху швырнул в него доской для спиритизма и забился под стол, крича: — Вий! Отец Спиридон, спаси! Он самый и есть! Глаза как у инквизитора! Жуковский побледнел и залепетал: — Александр Христофорович, мы всего лишь… изучали фольклор. Клянусь, больше ни строчки о мертвецах! Один Пушкин сиял. — Александр! А я видел в зеркале! Видел! Бенкендорф,уже собиравшийся устраивать разнос, замер. — И кого же? — с опасением спросил он. — Суженого! — радостно объявил Пушкин. — Высокого, брюзгливого, в шинели! И он явился! Точно по расписанию! Бенкендорф провел рукой по лицу, сметая снег и усталость. Гнев его как рукой сняло. Он громко фыркнул. — Ну, раз суженый явился, значит, сеанс тем более окончен. Марш спать! А вас, господа, я попрошу разойтись прежде чем Николай Васильевич наслушается ваших страшилок и устроит тут окропление святой водой.

***

На следующий день. — Ну, пошли! — Пушкин, в простой крестьянской свитке поверх теплого кафтана, подбрасывал на руках младшую Наташу, в то время как Маша и Саша, сияя, прыгали вокруг него. Гриша деловито проверял содержимое мешка для угощений. — Будем богатыми! Бенкендорф, наблюдавший за этой суматохой из кабинета, брезгливо поморщился. — Ты с ума сошел. Тащить детей по морозу, петь какие-то дремучие песни… Я не пойду. — Ах, ты же наш суженый! — не унимался Пушкин, подмигивая ему. — По всем зеркальным правилам! Не отказывайся от судьбы! Но граф был непреклонен. «У меня есть государственные дела поважнее ваших козлят». Пушкин махнул рукой и вывел свою шумную процессию на улицу. Они обходили дома знакомых. Пушкин, не стесняясь, запевал под окнами: Пришла Коляда Накануне Рождества! Дайте коровку, Масляну головку! А не дадите пирога — Мы корову за рога! Дети подхватывали, смеясь. Им бросали из окон пряники, орехи, монетки. У князя Вяземского Пушкин устроил целое представление, изображая медведя, чем привел детей в неописуемый восторг и слегка напугал служанку. И вот, когда они уже начали замерзали, но были полны азарта, к ним из вечерней мглы вышел… Бенкендорф. Он был в поношенном армейском тулупе и ушанке, надвинутой по самые брови. Выглядел граф крайне нелепо и пытался это скрыть под маской суровой невозмутимости. — Папа! Смотри! Настоящий медведь! — прошептал Гриша, указывая на него. Пушкин расхохотался. —Ну что, Ваше Сиятельство? Государственные дела подождали? — Я… я следил за общественным порядком, — буркнул Бенкендорф, избегая его взгляда. — Ваше пение нарушает тишину. И… вы можете простудиться. — Ага, конечно, — Пушкин ткнул его локтем в бок. — Ну, раз уж ты здесь, помогай! Держи мешок. И они пошли дальше, своей странной компанией: знаменитый поэт, его восторженные дети и мрачный «мужик» в тулупе, несущий мешок с подаянием. В какой-то момент Пушкин запел тише, специально для него: Я маленький хлопчик, Принес богу снопчик, Христосу на зубок, А тебе, хозяин, — пирог! Бенкендорф слушал, и губы его подрагивали в улыбке . Он смотрел на Пушкина — на его раскрасневшиеся щеки, на сияющие глаза, на то, как он смеялся, подхватывая на руки засыпающую Наташу, — и чувствовал, как в его груди тает что-то ледяное и вечное. — Ну что, — сказал Пушкин, когда они с полными мешками добычи повернули к дому. — Понравилось тебе колядовать, мой грозный суженый? Бенкендорф посмотрел на него, и в его глазах, освещенных фонарём мелькнуло что-то новое, глубокое и безмерно теплое. — Это было… эффективное мероприятие по установлению контакта с местным населением, — изрек он с обычной своей суровость, но рука его под тулупом нашла и сжала руку Пушкина. — И да. Понравилось. Но если ты кому-нибудь расскажешь про этот тулуп… — Молчу, молчу! — засмеялся Пушкин, прижимаясь к его плечу. — Это будет нашей самой страшной тайной.

***

В доме на Мойке пахло хвоей, воском и только что испеченным, еще дымящимся рождественским пирогом с индейкой и черносливом. Гигантская ёлка, которую Пушкин наряжал с таким азартом, отбрасывала в гостиную причудливые тени, а в камине весело потрескивали поленья. Дети, накормленные и утомленные дневным колядованием, уже спали в своих комнатах. Пушкин и Бенкендорф остались одни в теплом, уютном полумраке. Они сидели на мягком ковре прямо перед огнем, прислонившись спиной к дивану. Пушкин, счастливый и расслабленный, растянулся, как кот, подставив огню замерзшие в дороге ноги. — Ну, — выдохнул он, глядя на языки пламени. — Вот и Рождество. Дети в восторге, пирог съеден, гости разошлись… Идеальный беспорядок. Бенкендорф, снявший свой нелепый тулуп и снова облачившийся В домашний халат, сидел рядом, отпивая из бокала красного вина. Его лицо, освещенное огнем, казалось не таким усталым и суровым. — Беспорядок — это мягко сказано, — заметил он. — Ваш Гоголь чуть не сжег мой эполет, приняв за нечистую силу, а Жуковский до сих пор, наверное, ищет по дороге домой свою пошатнувшуюся веру в духов. — Зато теперь у него есть материал для новой баллады! «Явление графа, или Рождественское чудо на Мойке», — рассмеялся Пушкин. Он отломил кусок пирога с хрустящей корочкой и протянул Бенкендорфу. — Держи. Заслужил. И за колядки, и за разгон нечисти. Бенкендорф взял пирог. Их пальцы соприкоснулись, и Пушкин задержал его руку в своей. — Знаешь, я сегодня, когда мы ходили, думал… — он замолчал, глядя на огонь. — Это всегда опасно, — парировал Бенкендорф, но в его голосе не было привычной колкости. — Я думал о том, как странно устроена жизнь. Вот ты — человек системы, порядка, железной дисциплины, а я — воплощение хаоса. И мы сидим здесь, в одном доме, делим пирог и вспоминаем, как ты, переодетый мужиком, таскал со мной мешок с пряниками. Бенкендорф помолчал, разглядывая хрустящий пирог. — Порядок без хаоса — это казарма. Скучное и безжизненное место. А хаос без порядка… — он посмотрел на Пушкина, — …быстро самоуничтожается. Возможно, мы уравновешиваем друг друга. Это было так близко к признанию, что Пушкин почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он подвинулся ближе, так, что их плечи соприкоснулись. — У меня для тебя кое-что есть, — прошептал Пушкин и потянулся к елке, чтобы снять с одной из веток маленький, тщательно завернутый сверток. — Это не печатка. И не запонки. Это… просто безделушка. Бенкендорф развернул бумагу. На его ладони лежала старинная бронзовая закладка в виде пера. Она была простой, даже грубоватой, но на ней была выгравирована крошечная, едва заметная лавровая ветвь. — Я нашел ее на ярмарке, — пояснил Пушкин. — У старьевщика. Видел и подумал… это же твой портрет. С виду — железо, холодное и практичное. А внутри — всё-таки поэзия. Пусть и тщательно спрятанная. Бенкендорф крепко сжал закладку в кулаке. Он долго смотрел на нее, а потом поднял на Пушкина взгляд, в котором смешались десятки чувств. — Спасибо, — он произнес это слово тихо, но невероятно весомо. — Я… — он запнулся, что с ним случалось крайне редко. — У меня тоже есть кое-что для тебя. Он достал из внутреннего кармана халата плоскую коробочку. Пушкин открыл ее. Внутри на бархате лежало перо. Не метафорическое, а самое настоящее, великолепное гусиное перо с золотым перочинным ножом в тонкой оправе. Дорогое, изящное, совершенное. — Чтобы ты писал, — сказал Бенкендорф просто. — Самые дерзкие, самые гениальные, самые… пушкинские строки. Этому перу цензура будет не страшна. Пушкин взял перо. Оно идеально лежало в его руке. Он почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Этот подарок был больше, чем просто вещь. Это было разрешение. Благословение. — Я… не знаю, что сказать, — прошептал он. — Ничего не говори, — Бенкендорф положил свою руку ему на затылок и мягко притянул его к себе, пока их лбы не соприкоснулись. — Просто пиши. Они сидели так молча, в теплом круге света от камина, дыша одним воздухом, слушая, как трещит огонь и завывает в трубе ветер. Весь внешний мир — с его интригами, долгом, опасностями — остался за стенами этого дома. Здесь был только уют, тепло, тишина и это невероятное, невозможное чувство полного понимания. Пушкин первым нарушил молчание, коснувшись губами его щеки. — Знаешь, а пирог сегодня действительно удался. — Согласен, — Бенкендорф повернул голову и поймал его губы в поцелуе. Он был нежным, медленным, вкусным от вина и сытного пирога. Это был поцелуй, в котором не было ни ярости, ни борьбы, ни отчаяния. Только глубокая нежность и чувство дома. Когда они наконец разомкнули губы, Пушкин улыбнулся, глядя в его темные, серьезные глаза, в которых теперь отражался огонь. — С Рождеством, Александр. — С Рождеством, Саша, — тихо ответил Бенкендорф, и это имя, звучавшее так просто и так по-домашнему, было лучшим подарком из всех возможных. Они остались сидеть у камина, не говоря ни слова, просто слушая, как бьются их сердца в полной, совершенной гармонии. Впервые за долгие годы оба чувствовали, что наконец-то нашли свое место в мире. И этим местом оказались они — друг у друга.