Спасение

Кабинет был погружен в полумрак, пахло кровью, порохом и коньяком, который вливали в раненого, пытаясь заглушить боль. Александр Сергеевич, бледный, как его собственный черновик, лежал на кровати, вздрагивая при каждом движении. Возле него металась заплаканная Наталья Николаевна, а Василий Жуковский, с лицом, искаженным горем, пытался то ли утешить ее, то ли приструнить. — Ради Бога, успокойтесь, Натали! Истерикой делу не поможешь! — его голос дрожал от бессилия. Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену. В проеме, заслонив собой весь свет из прихожей, стоял он. Граф Александр Христофорович Бенкендорф. Его шинель была покрыта инеем, а взгляд, холодный и острый, как шпага, мгновенно окинул комнату. — Где он? — это был не вопрос, а приказ. — Александр Христофорович, — залепетала Гончарова, — он просил остаться с ним наедине… — Молчать, — отрезал Бенкендорф, даже не взглянув на нее. Его глаза были прикованы к Пушкину. — Доктор, ваше заключение? Врач, растерянно жестикулируя, начал что-то говорить о ранении, о неизбежном заражении, о малых шансах. Бенкендорф резким движением руки остановил его. — Ваши шансы меня не интересуют. Ваша задача — работать. Императорским повелением вам приказано сделать всё возможное и невозможное. Или вы сомневаетесь в повелениях императора? — его голос был тихим и страшным в тишине комнаты. — Но Александр требует, чтобы его оставили… — снова попыталась вставить слово Наталья. — Сударыня, — Бенкендорф наконец повернулся к ней, и в его взгляде было столько ледяного презрения, что она отшатнулась. — Вы уже сделали для него более чем достаточно. Извольте удалиться. Немедленно. Он не повышал голоса, но в его тоне была такая неоспоримая власть, что Наталья, рыдая, выбежала из комнаты. Жуковский хотел было возразить, но встретившись взглядом с Бенкендорфом, лишь развел руками. Пушкин на диване застонал, его сознание ускользало. — Прочь… все прочь… — хрипел он. — Где Дантес?.. Я должен… чернила… — Твои чернила — это твоя кровь, дурак, — сквозь зубы проговорил Бенкендорф, с силой сжимая в кулаке край своего мундира. Но когда он наклонился к Пушкину, его голос неожиданно смягчился, став почти шепотом. — Замолчи. Ты наговорил за свою жизнь достаточно. Теперь молчи и слушайся врача. — Бенкендорф?.. — Пушкин попытался сфокусировать взгляд. — И ты здесь… пришёл... составлять протокол?.. Или… допрашивать?.. — Пришел спасать государственное достояние, вопреки его же глупости, — парировал граф, но его пальцы, вопреки ледяному тону, осторожно поправили подушку под горячей головой поэта.

***

Неделя пролетела в кошмарном бреду. Пушкин метался между жизнью и смертью. Бенкендорф, с позволения императора, взял ситуацию под личный контроль. Он дежурил у его постели, не отходя ни на шаг, отдавая тихие, четкие приказания лекарям и слугам. Его обычно безупречный вид сменился на лихорадочную неопрятность: снятый мундир, расстегнутая на шее рубаха, тени под глазами. Жуковский, измученный виной и переживаниями, пытался восстановить ход событий, допрашивал секунданта Данзаса, который сидел в углу, безутешный, твердя одно и то же: «Я виноват, я должен был остановить его…» Однажды ночью Жуковский не выдержал. Он подошел к креслу, где Бенкендорф, не смыкая глаз, следил за каждым тяжёлым вздохом Пушкина. — Александр Христофорович, вам надо отдохнуть. Хотя бы час. Вы не спали трое суток. Вы сам себя измотали. Бенкендорф не сразу ответил. Его пальцы, длинные и нервные, сжимали влажное полотенце. Он снова наклонился и с невероятной, почти интимной нежностью промок им вспотевший лоб поэта. — Сначала спасем этого негодяя, Василий Андреевич. А потом я отдохну. Мне он нужен… живой. — Голос его сорвался на последнем слове, выдав то, что так тщательно скрывалось за маской чиновника. — Россия не может его потерять. Я не могу. Жуковский замер, глядя на него. Он видел, как холодная сталь в глазах графа дала трещину, а сквозь нее прорывается отчаянная, бешеная человеческая боль. И он все понял. Понял эти вечные вызовы на дуэль, которые он, шеф жандармов, заминал, эти язвительные письма, которые Тот читал с явным раздражением и… интересом, эти словесные баталии, на которые он всегда находил время. Это была их странная, непонятная связь. И Жуковский понял, почему Бенкендорф так яростно не принял брак Пушкина. Это была не политическая неприязнь. Это была ревность. — Он всегда искал смерти, этот сумасшедший, — тихо, больше для себя, проговорил Бенкендорф, глядя на бледное лицо. — Бросал вызов судьбе, власти, обществу. Но этот… этот павлин в мундире… Он не достоин был даже пыли с твоих сапог, Александр… — Он поймал себя на том, что использует имя, а не фамилию, и резко замолк, снова надевая маску.

***

На седьмой день кризис миновал. Смертельная бледность сменилась просто болезненной, жар спал. Пушкин проваливался не в бред, а в тяжелый, исцеляющий сон. Утром он открыл глаза. Сознание было чистым, ясным и невероятно легким. Луч зимнего солнца пробивался сквозь щель в шторах. Он повернул голову, а рядом с кроватью, в кресле, сидел он. Бенкендорф. Спал. Его статная фигура ссутулилась, голову он склонил на грудь. Темные волосы были в беспорядке, щеки впалые, на смуглой коже — тень небритой щетины. На его коленях лежала раскрытая книга — том его собственных, Пушкина, стихов. Александр медленно, дрожащей от слабости рукой, потянулся к нему. Кончики его пальцев коснулись щеки графа, ощутив колючесть кожи и непривычную теплоту. Бенкендорф вздрогнул и мгновенно открыл глаза. Его взгляд, отточенный годами службы, был сразу четким и собранным. Он уставился на Пушкина, не веря, затаив дыхание. Пушкин слабо улыбнулся, его губы потрескались, голос был тихим, хриплым, но в нем была жизнь. — Доброе утро, граф… — прошептал он. — Или... уже полдень? Вы… как всегда… безупречно пунктуальны… Бенкендорф замер. В его глазах пронеслась целая буря: облегчение, ярость, бесконечная усталость и что-то еще, глубоко запрятанное и пылающее. Он резко встал, отстраняясь от прикосновения и от этого взгляда, который видел его слишком уязвимым. — Пунктуальность — добродетель, которой вам, поэт, никогда не овладеть, — отчеканил он своим привычным, сухим тоном, стараясь не смотреть на живые, ясные глаза Пушкина. — Вы пролежали без сознания неделю. Наталья Николаевна уехала в имение, полагая что вы уже покойник. Ваш стрелок, судя по всему, последовал за ней. Граф подошел к столу, чтобы налить воды, делая вид, что его руки не дрожат. Спиной к Пушкину он был еще графом Бенкендорфом, железным шефом жандармов, но Пушкин видел его сбоку, видел, как сжаты его челюсти и как тяжело он дышит, пытаясь взять себя в руки. — Значит, я жив? — тихо спросил Александр. — К сожалению, — буркнул Бенкендорф, поворачиваясь и подавая ему стакан. Его пальцы на мгновение встретились с пальцами Пушкина, и он отдернул руку, будто обжегшись. — Ваше выздоровление — сущая неприятность для меня. Мне снова придется читать ваши пасквили и отвлекаться от государственных дел на ваши дурацкие выходки. Пушкин принялся пить, не сводя с него глаз. Взгляд его был пронзительным, цепким, поэтическим. Он видел всё: и седину у висков, которой раньше не замечал, и немыслимую усталость, и ту самую боль, которую Бенкендорф так и не смог спрятать. — Александр Христофорович, — сказал он, отставляя стакан. — А вы… вы были здесь всё это время? Бенкендорф отвернулся к окну, глядя на заснеженную улицу. — Император приказал обеспечить ваше выздоровление. Я выполнял свой долг. В комнате повисло молчание, плотное и многозначительное. Оба понимали, что это лишь отговорки. Истина была куда прозаичнее — Мой долг, — вдруг, все еще глядя в окно, тихо и с неожиданной горечью добавил Бенкендорф, — который вы, Александр Сергеевич, чуть было не заставили меня не выполнить. Больше никогда. Слышите? Никогда. В этой тишине, в этом приказе, прозвучавшем как мольба, наконец прорвалось всё то, о чем они никогда не смели говорить вслух. Бенкендорф резко вышел в коридор, и его властный голос прокатился по всей квартире: — Слуги! Лекарь! Ко мне! Больной пришел в себя! В комнату вбежали люди. Под руководством графа Пушкина осторожно приподняли, поправили подушки, поднесли к губам прохладного отвара. Александр Сергеевич слабо отпивал, его глаза, все еще лихорадочно блестящие, не отрывались от Бенкендорфа, который командовал с точностью полководца. — Осторожнее, болван! Ты не дрова грузишь! — рявкнул он на слугу, слишком резко подвинувшего подушку. И сам, отстранив его, провел рукой под спиной Пушкина, чтобы помочь ему устроиться поудобнее. Мимолетное прикосновение, профессиональное и необходимое, но от которого кожа под рубашкой Пушкина словно обожглась. — Ну вот, — выдохнул Бенкендорф, отступая и давая дорогу лекарю. — Теперь вы снова в строю, хоть и в роли бестолкового рекрута. Извините, мне необходимо привести себя в порядок. Вид у меня, полагаю, не менее потрепанный, чем у вас. Он удалился в кабинет, где находилась пушкинская ванна. Прошло с полчаса. В комнате больного уже сидел Жуковский. Его доброе лицо было искажено смесью облегчения и праведного гнева. — Наконец-то ты вернулся к нам, осел упрямый! — набросился он на Пушкина, не дав тому и рта открыть. — Чтоб тебя… Как ты посмел? Из-за чего? Из-за сплетен? Из-за взгляда этого прощелыги? Ты — достояние России, твой дар — от Бога, а ты растрачиваешь его на пули и ревность, словно последний гусарский поручик! Я тебе говорил, Александр, говорил – не надо было возвращаться в этот омут, в свет, ко двору! Пиши в деревне, воспитывай детей, будь мудр! Но нет, тебе подавай балы, интриги, эту… эту… Он задохнулся от ярости, не в силах подобрать слово для Натальи Николаевны. В этот момент дверь отворилась. На пороге стоял граф Бенкендорф. Он был без мундира, в одних белых льняных панталонах и нижней рубашке, расстегнутой на груди. Мокрые темные волосы были взъерошены, он вытирал шею и лицо полотенцем. Капли воды сверкали на смуглой коже. Он дышал глубоко и ровно, смывая с себя неделю бессонных дежурств. Вид у него был почти что домашний, дико непривычный и оттого еще более сокрушительный. Жуковский замолк, его глаза расширились от изумления. Затем на его губах появилась едва заметная улыбка. — Александр Христофорович, — произнес он с преувеличенной учтивостью. — Я и не знал, что вы так обосновались в апартаментах поэта. Уж не собираетесь ли вы провести здесь и предстоящую ночь? Для полноты… опеки, так сказать. Бенкендорф остановил на нем холодный взгляд, но румянец на его скулах выдал легкое смущение. — Когда исполняешь обязанности сиделки, Василий Андреевич, неизбежно приобретаешь некоторую… фамильярность с обстановкой. А учитывая, что ваш друг не в состоянии даже клопа прихлопнуть, моя помощь пока еще необходима. Пушкин, оживившийся при виде этой сцены, слабо усмехнулся. — Не беспокойтесь, Василий Андреевич, граф отлично выполняет свой долг. И, должен признать, с присущей ему немецкой педантичностью. Даже моя ванна теперь, наверное, вымыта с точностью до блеска. — Лучше бы твои стихи были так же чисты, как моя совесть после омовения, — парировал Бенкендорф, натягивая на себя сброшенный ранее сюртук, но не торопясь застегивать его. — О, мои стихи куда чище, граф! Это ваши жандармы находят в них крамолу, а не я ее туда вкладываю! Жуковский смотрел на них, переводил взгляд с одного на другого, и его улыбка становилась все более просветленной. Он поднялся. — Что ж, я вижу, больной в надежных руках. И, кажется, даже в чрезмерно надежных. Я пойду. Отдохни, Александр. И ты, граф, — он кивнул Бенкендорфу, и в его взгляде читалось полное понимание. — Попытайся наконец поесть. Вы оба нуждаетесь в силах. Он вышел, оставив их в комнате, где снова повисло напряженное молчание. — Он прав, — тихо сказал Пушкин, первым нарушая тишину. — Вы должны поесть. Вы выглядите изможденным. Когда вы последний раз ели? Бенкендорф мотнул головой, отмахиваясь. — Не важно. — Это важно, — настаивал Пушкин. Его голос окреп. — Прикажите подать себе обед. Здесь. Со мной. Или я начну читать вам вслух свои самые крамольные стихи, от которых у вас несварение случится и без еды. Уголок рта Бенкендорфа дрогнул. — Это шантаж. — Это гостеприимство. Умирать я собрался, а вот принимать у себя главу Третьего отделения в голодном обмороке — нет. Садитесь. Бенкендорф, сдавшись, вышел и распорядился насчет еды. Вскоре они ели простой бульон и курицу в молчании, которое было удивительно комфортным. Когда трапеза была окончена, Бенкендорф встал. — Мне всё-таки пора. Дела… — Александр, — позвал его Пушкин. Бенкендорф замер. Пушкин редко обращался к нему по имени. — Спасибо. За то, что… не дали мне закончить протокол. Бенкендорф обернулся. Его лицо было серьезным. — Я сказал вам: никогда. И это был не совет, Пушкин. Это был приказ. — Ваши приказы я никогда не слушался. — Этот — послушаетесь. Их взгляды встретились, и между ними пробежала искра — та самая, что всегда бывала во время их словесных дуэлей, но теперь в ней было что-то новое, личное, горькое и сладкое одновременно.

***

В этот момент в комнату, неловко кашлянув, вошел Константин Данзас. Его лицо светилось радостью. — Александр Сергеевич! Жив! Черт тебя дери, старый дуэлянт! — Он обнял Пушкина, стараясь быть осторожным. — Как ты мог так напугать нас? Я уже прощальное письмо домой писал! — Видишь, поторопился, — улыбнулся Пушкин. — В следующий раз буду стараться аккуратнее. Спасибо, друг, что был со мной. — Молчи уж, — смахнул Данзас невидимую слезу. — Главное, что жив. Друзья крепко обнялись. Самое страшное было позади. Как им казалось. Пушкин помолчал и внезапно вспомнил одну важную вещь. Его лицо вмиг стало серьезнее. — Константин, а что... с Натали? Она знает, что я… поправляюсь? Данзас отвел взгляд. Его радость также мгновенно исчезла, сменившись напряжением. — Я не совсем в курсе, Александр Сергеевич. Дети у твоей сестры, Наталья в имении… Она, конечно, беспокоится, но тебе сейчас надо о себе думать, о здоровье. Эта неуклюжая ложь И недосказанность висела в воздухе густым и плотным облаком. Бенкендорф, наблюдавший со стороны, нахмурился. Его сыскной инстинкт сработал мгновенно. — Данзас, — резко сказал он. — Пройдемте на минуту. Он вышел в коридор, увлекая за собой секунданта. Пушкин, уставший от всплеска эмоций, закрыл глаза, не придав значения этой странности. В полумраке коридора Бенкендорф прижал Данзаса к стене, как на допросе. — Что случилось? Говорите немедленно. Гончарова. Данзас, бледный, заерзал. — Ваше сиятельство, я не могу… Он еще слаб… — Он окрепнет достаточно, чтобы убить кого-то снова, когда узнает правду! Что случилось? — его голос был низким и опасным. Данзас сдался и сразу поник. — Она уехала не в имение. Следом за ней укатил и он… Дантес. Слуги говорят, они вместе. Карета была одна на двоих, - Константин поднял на графа глаза, полные невысказанной боли за лучшего друга. - Она бросила его, ваше сиятельство. Пока он здесь умирал, она сбежала с его убийцей. Бенкендорф выругался сквозь зубы, коротко и яростно. Он с силой сжал переносицу. — Глупая, легкомысленная… Чертовка! Ни капли чести, ни капли ума! Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Хорошо. Ни слова Пушкину. Ни полслова. Пока я не скажу. Он не должен знать. Не сейчас. Вы поняли меня, Данзас? - в его голове звучала настоящая угроза. — Так точно, ваше сиятельство. — Возвращайтесь к нему. Улыбайтесь. Говорите о пустяках. Когда дверь за Данзасом захлопнулась, Бенкендорф откинул голову, глядя в потолок. В его голове уже строились планы, как замести следы, как контролировать слухи, как оградить этого безумного, гениального, ненавистного и такого необходимого ему человека от правды, которая могла добить его вернее пули Дантеса. Он расправил плечи и с абсолютно бесстрастным лицом вернулся в комнату, где Пушкин уже снова дремал, улыбаясь во сне чему-то своему, поэтическому, не ведающему о грядущем душураздирающем предательстве.