Непредвиденное

Склизкий кусок резины дрожал, готовясь вот-вот выскользнуть из пальцев. Слепящие белизной простыни мелькали на периферии, размывались и комкались под не находящей себе места ногой. В воздухе приторно пахло клубникой, одеколоном и выглаженными наволочками. В перспективе — потом, спермой и жаром чужого дыхания. Невыносимая пошлость, — сказал бы Джин. Но Джин не сказал. — Мой лотос, — его рука, чуть влажная и мягкая, коснулась запястья. Хвэй почувствовал, как густо покраснели щеки, уши и клокочущее в горле сердце — покраснело вообще все, к чему Джин прикасался своими непривычно холодными и неприлично длинными пальцами. — Возьми вот здесь. Двумя пальцами. Хвэй зажмурился, почувствовав, как пальцы сжали резиновую выпуклость. От стыда хотелось провалиться под землю вместе с высыхающей на пальцах смазкой и жгущей глаза влагой. В храме Койена презервативов не было. Не было чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего контрацепцию. И секса вне брака и деторождения не было тоже. Презервативы он видел только в порно — в том, которое выучено пролистывал до середины и смахивал вкладку, устав наблюдать за бесконечным скольжением неестественно огромного члена. Член Джина огромным не был, — говорило вплотную прижавшееся к нему плечо. Это должно было принести облегчение, но не принесло ничего, кроме противной тяжести внизу живота. Член Джина хотелось потрогать: пальцами, щекой, губами и языком. Попробовать на вкус. Хвэй знал, что смазка должна быть солоноватой и стекать с подбородка вместе с густой слюной. Внутри предательски заурчало — он шумно сглотнул, поморщившись от песчаного ощущения в судорожно сжавшемся горле. Для полноты картины собственного фиаско не хватало засесть в туалете в приступе разыгравшейся медвежьей болезни. Или случайно порвать презерватив отросшим ногтем — в этот же момент Хвэй зацепился за плотное резиновое кольцо, отскочившее с характерным треском. Хвэй слышал, как Джин ухмыльнулся. Перед глазами, пробиваясь сквозь плотность зажмуренных век, разливались витиеватые узоры — они вспыхивали цветными искрами и перетекали один в другой, выплясывая сломанным калейдоскопом. И сердце… Как же пронзительно кричало задыхающееся в беге сердце. Хвэй беспомощно водил рукой по воздуху, хватая его за самые неприличные места: пальцы то и дело сжимали сплетения неосязаемых молекул и соприкасались друг с другом, вздрагивая от осевшего под кожей колючего холода. В горле вставал ком. Хвэй сглатывал — и ком вставал снова, заставляя синюшную бледность рук покрываться мраморной сеточкой. — Я умею. Я понимаю, как это работает, Джин, я просто не хочу торопить сам момент, чтобы не угробить романтику и все такое, — он отмахнулся, тряхнув в воздухе резиновым колечком, — ну, ты понимаешь, да? Джин не ответил. Вместо этого коснулся лба беззлобно улыбающимся ртом и выдохнул куда-то в макушку: — Мы все еще можем поменяться. Можем досмотреть фильм. Я не привык насиловать людей. Хвэй отпрянул и вздернул бровь. Джин пожал плечами. — Это другое. — И что — ни разу? — Что ты желаешь услышать, мой лотос? — рука Джина скользнула под ткань халата: большой палец втиснулся в хлипкий узел на поясе и ловким движением ослабил едва ощутимую тесноту. — И насколько подробно? — Я не- Голос утонул в глухом стуке: зубы ударились о зубы, когда Хвэй рефлекторно подался вперед и ухватился за облегающую плечи Джина ткань. Презерватив утонул в складках смявшегося постельного белья: Хвэй чувствовал влажную скользкость резины в районе колена и даже не морщился. Отвращение осталось где-то на дне бокала, растворенное в еще плещущемся в нем вине. И в языке Джина, до дрожи бережно касающемся трещинок на пересохших губах. Незаметно для Хвэя его халат оказался распахнут, а сам он — распластан по белой простыне и прижат чужим телом к бесформенной подушке. Глаза Джина смотрели сверху, сверкали яркими голубыми лампочками и изучали каждый сантиметр открывшейся кожи. Совсем не так, как в общежитии, когда он судорожно переодевался после душа, продрогший в прикосновениях гуляющего по полу ветра. Не так, как когда позировал Джину для фотогалереи. — Совершенство. Пальцы Джина коснулись украсивших ребра фиолетово-синих соцветий. Джин ахнул. Комната сузилась до свербящего ощущения внизу живота и загоревшегося взгляда — совсем как в Койене. Совсем как тогда, когда Джин впервые увидел его обнаженным в отражении исписанных холстов. Хвэй зажмурился, когда мокрый поцелуй пришелся в дрогнувший кадык, и распахнул глаза, когда Джин прикусил нежную кожу. Ногти, обгрызенные и ломкие, впились в халат и до мурашек царапнули ткань. — Мне нравится, как ты звучишь. — Как я, — картинка размывалась: заставшая перед глазами влага искажала улыбающееся лицо Джина, — что? — Твои стоны звучат лучше всяких оваций, — рука скользнула под поясницу. Джин шумно втянул воздух, уткнувшись в ломаный изгиб ключиц. — Ты моя самая благодарная публика, Хвэй. Незримо. Немыслимо. Осязаемо. Влажно. Горячо. Жгуче. Хвэй потерял момент, в который перестал ощущать Джина — перестал чувствовать его губы, дыхание, тепло кожи, перестал слышать бархат шепота и видеть голодный блеск в глазах. Он обнаружил себя тонущим в водовороте прикосновений, звуков и запахов — он обнаружил себя, произведение искусства, на мгновение утратившее творца. Джин был восхитителен — Джин был во всем, к чему прикасался. — Позволишь? — пальцы Джина коснулись резинки трусов, отчего Хвэй рефлекторно повел бедрами и попытался отпрянуть. — Ты давно требуешь внимания, мой лотос. Слова Джина будто по щелчку выключили лишние декорации: Хвэй ощутил внизу эту отвратительно давящую тесноту и влагу, приклеившую белье к распаленной коже. Выскользнув наружу, член дернулся. Мурашки поползли вдоль позвоночника, скрутили бедра и встали в горле сковывающей нерешительностью. Хвэю хотелось действовать. Хвэю хотелось пнуть с кровати гнусавый ноутбук с низкосортным кино, повалить Джина на кровать, залезть сверху и посмотреть. Посмотреть ясным взглядом, посмотреть ближе, в удачном падении лучей приглушенного света, на тронувший щеки румянец, на едва пробивающуюся между бровей хмурость и абсолютно гладкую линию точеного подбородка. Вместо этого Хвэй нервно сглотнул, чуть не подавившись густой слюной, неумело толкнулся Джину в кулак и зажмурился, почувствовав, как узел внизу живота готовился вот-вот распуститься — совсем как в побитой жизнью душевой общежития или в обшарпанных стенах старенькой мастерской Койена. А Джин, самый проницательный, невозможный, очаровательный и притягательный до боли Джин, самым плавным из возможных движений взял его руку и, коротко коснувшись костяшек губами, положил ее на пояс своего халата. — Развяжи, — коротко приказал Джин. — Я тоже люблю, когда обо мне заботятся. Хвэй мог бесконечно долго размышлять о комплексах и мусолить компенсации, но собственные защитные механизмы давно трещали, готовясь вот-вот выйти из строя и послать к чертям последние отзвуки сдержанности и здравомыслия. В конце концов, ему ведь давали шанс отступить? В конце концов, Джин говорил, что он сможет воспользоваться им в любой момент, даже сейчас, когда из-под халата, узел которого никак не хотел поддаваться движениям дрожащих пальцев, прямо в локоть ему упиралось что-то внушительно-твердое. Что-то, что теперь казалось куда больше, чем раньше, больше, чем в порно, больше, чем он мог себе представить и чем мог… …в себя вместить. — Он не влезет, — констатировал Хвэй, когда мягкость пояса плавно сползла и щекоткой обняла обнаженную кожу. — Джин. — Ты сильно недооцениваешь возможности человеческого тела, — он усмехнулся и, приблизившись, прошептал Хвэю в покрасневшее ухо: — Иди сюда. Неужели он сейчас прямо вот так, без подготовки и должной прелюдии, войдет в него, разорвав в клочья все представления о реальности? Без смазки, потерявшегося презерватива, который Хвэй, казалось, до сих пор чувствовал лопатками, без поцелуя и банального, четырежды повторенного «Я тебя люблю»? Паника разбивалась о спокойное лицо Джина — он точно не собирался ничего рвать. Недопонимание. Случается. Ему просто нужно- Рука, до этого бесстыдно блуждающая по телу Хвэя, ловко, так, будто Джин делал это каждый день, обхватила два члена и медленно — почти лениво — прошлась вверх, едва коснувшись налитой головки. — Видишь? Он меньше твоего, мой лотос. Хвэй не осмеливался смотреть вниз: картина мира сузилась до расслабленно-удовлетворенного лица Джина и ощущения прикосновения горячей плоти к собственной, пылающей где-то на грани болезненного удовольствия. Ему хотелось смутиться, свести ноги, отвернуться, залезть под одеяло и сказать, что так и было. Хотелось закрыться в ванной, включить тугой напор воды, бьющий прямиком в лоб, и стоять под ним, ожидая, когда спадет клокочущий внутри жар. Хвэю хотелось и дальше до боли стучать себе по щекам, отгоняя мысли, лезущие в голову после особенно долгого поцелуя. Хотелось держать руки под горячей водой каждый раз, когда он представлял Джина стоящим на коленях и прижимающимся лбом к его животу. Когда представлял его с перепачканными спермой губами, слезящимися глазами и стекающей по подбородку смазкой. Солоноватой. Каждый раз, когда сердце торопливо стучало, пока он прижимался к Джину во сне. Хвэю хотелось быть хорошим мальчиком, тщательно запомнившим слова наставников и выросшим порядочным наследником храма искусств. Ему хотелось не заниматься добрачным сексом и исполнить хотя бы одно из «не-», по которым Джин так бесцеремонно — и от того до экстаза хорошо — потоптался своими начищенными ботинками. — Так не пойдет, — голос Джина звучал будто из глухой картонной коробки, куда его затолкали тяжелыми каблуками сомнений и предрассудков. — Хвэй. Я вижу, что тебя гложет. Отпусти. Рука Джина нежно коснулась щеки — так, будто на периферии туннельного зрения не маячила по-прежнему крепкая эрекция. Сексуальное напряжение, бьющее под сотню градусов, резко спало, опустившись до приятно согревающего утешения. Прикосновение обжигающе горячих пальцев пустило по телу будоражащий разряд: Хвэй вздрогнул, рефлекторно — по велению загнанного в угол желания — прильнул ближе к теплу и потерся об него щекой. Хвэй знал, что Джин мог быть ласковым: целовать, прижимаясь к нему в объятиях умолкшей комнаты, гладить, разминая напряженные мышцы, и шептать на ухо что-то бессвязно-родное. Он знал, но не мог поверить, что пальцы, столько раз жадно спускавшие курок, могли касаться трепетно, почти бережно, ползти по спине и скользить по острым лопаткам в попытке укрыть и утешить. И, да, Хвэй до ломоты в усталых мышцах хотел отпустить, забыть и вымыть из головы правила, как вымыл привычку держать спину ровно на общественных мероприятиях и кивать в ответ на сальные комплименты. Он хотел сжечь хорошего мальчика Хвэя вместе с храмом искусств — вместо храма искусств. Он жалел, что тот Хвэй не сгорел и не рассыпался по земле безжизненной и молчаливой кучкой пепла, которой он жил и которой бы умер — незаметно, черно-серо, с едва уловимым со временем запахом гари. Хвэй хотел. Хотел, но не мог всякий раз, когда оказывался в шаге от свободы. Он терся о горячую ладонь Джина, чувствуя щекой каждую мозолистую шероховатость, оставленную Шепотом. Храм искусств был уничтожен Джином. Послушный Хвэй должен был быть уничтожен тоже, но- — Расслабься, — хрипотца голоса обожгла ухо, шепот Джина мурашками пробежал к ногам и вытянул из горла Хвэя прерывистый стон. — Здесь не будут осуждать. Я — никогда. Джин хорошего Хвэя пожалел. Хвэй ненавидел его за это — единственное, за что ненавидел. Хвэй бы с радостью сдавил Джину горло — сильнее и тверже. С молчаливым удовольствием заставил бы его опуститься на колени и принять все, что он был готов — все, что он хотел — ему дать. Он бы заставил Джина до последней капли выпить его искупление — заставил бы так, как заставлял каждый раз, когда предавался запретной фантазии. И теперь у него был шанс. Губы Джина коснулись ключиц, пальцы скользнули вниз по позвоночнику и сжали бедро, дернув его на себя. Колено нежностью кожи и жаром желания уперлось в промежность, вырвав наружу рваный вздох. На языке Хвэя расцвел терпкий металлический вкус — сочилась кровь изнывающего от боли прошлого. — Вот так, — протянул Джин. За все время, пока внутри Хвэя бушевал ураган, он ни разу не отвел взгляда. И теперь, когда буря улеглась, а перемежающиеся оттенки слились во вновь стянувшееся внизу живота возбуждение, его глаза горели еще отчетливее. — Музыка твоего голоса… Восхитительно. Ты — восхитителен, Хвэй. Дорожка из поцелуев невесомостью покрывала торопливо вздымающуюся грудь, язык Джина кружил вокруг сосков, заставляя Хвэя нетерпеливо ерзать и выгибаться навстречу ласке. Он, может быть, все еще хотел быть хорошим, хотел оттолкнуть, спрятаться и представить, что произошедшее было очередным мокрым сном, но руки Джина, мягко очерчивающие ребра, касающиеся там, где не касался никто и никогда, касающиеся так, как не мог никто из тех, кто пытался научить его жить, заставляли хаотичность мыслей натягиваться тугой струной. Губы Джина плавно скользили по изгибам тела — Хвэй дрожал каждый раз, когда они останавливались чуть ниже пупка, не смущаясь поросли темных волосков. Он толкался навстречу и тянулся к прикосновениям; металл во рту больше не был иллюзией: Хвэй так сильно искусал щеки и саднящие костяшки, что привкус стал привычным — и дополнял созданную Джином атмосферу куда лучше кружащего голову вина. Всего на мгновение губы Джина опустились на сочащуюся головку бережным поцелуем. Блеснула тянущаяся за прикосновением густая бусинка смазки. Тело пробило электрическим импульсом: секунда — и мир потемнел, потеряв краски и обострив их до рези в глазах. Хвэй вздрогнул, свел ноги и едва не вписался пяткой в идеально симметричное лицо. — Тшш, — Джин ловко поймал летящую в него ногу, поцеловал внутреннюю поверхность бедра, влажно поднялся к колену, к лодыжке и жадно поцеловал каждый поджавшийся в щекотке палец напрягшейся стопы. — Только мои губы. Мои губы и твое тело. Самая прекрасная пьеса. — Позволь мне позаботиться о тебе, Хвэй. Голос Джина больше не казался разочарованным. Собственное имя, сорвавшееся с поблескивающих от смазки губ, пьянило сильнее вина. — Или, если не хочешь пьесу, — он с усмешкой кивнул на подрагивающий член Хвэя, — мы можем досмотреть фильм. Хвэй вздернул бровь и еще раз коротко взглянул Джину в глаза, но этого хватило, чтобы найтись. — Только после того, как ты меня трахнешь, Хада Джин. Выстрел в голову — хороший Хвэй замертво упал на выжженную землю. Вместо мозгов руины храма украсил рассыпавшийся пеплом свод правил. Джин ухмыльнулся удовлетворенно. Хвэй улыбнулся тоже. И мир перед глазами вспыхнул.