До Луны и до Солнца

Любимый человек, кот, тепло,

еда, уют, кровать, деревянные стены.

Котя, 39

~~~       Это обычный дом без ощущения дома. Пожалуй, по миру таких раскиданы миллионы. Тот, что принадлежит Броку, правда, к пустой и несбыточной американской мечте много ближе других: двухэтажный, с гаражом, с просторным двором и газоном перед входной дверью. Белого заборчика здесь явно не достает так же, как семьи людей, которые могли бы в доме жить, но именно о белом заборчике Брок мыслит, когда только достраивает фасад — мысль является отвратительной ещё тогда.       Проходит пара десятков лет и ничего не меняется.       Невинность, которая следует за белым цветом по пятам, претит ему, пожалуй, даже больше, чем Джеймс любит инжир или секс. В его личном, полюбовном списке обе эти вещи, между прочим, лидируют. Выше них находится разве что Стив да винтовки. Ещё какое-то время, на протяжении лет пяти, там, вероятно, был человек-Брок, но теперь его там нет и больше не будет. В то время как белый цвет существует в границах собственной, паршиво-безобидной отвратительности. Белые заборчики, белые овцы, белый флаг поражения… Все дело в слабости — она протягивается к невинности прямой, натянутой нитью. Все дело в глупости, в растерянности, в том — насколько ярко и красочно алая кровь всегда растекается по свежему снегу.       Безобидность. Вот какое слово здесь, вероятно, будет наиболее уместным. И она ведь глупа, она совершенно бездарна, потому как — безобидные не выживают. Да и любят их постольку-поскольку… А белый заборчик выглядит издевательской насмешкой и переслащенной иллюзией мира, который якобы когда-нибудь воцарится. Не в этой стране. Не на этом континенте или планете. Другую — именно планету, — выбрать, правда, никак не получится. Но за время собственной жизни, за весь прошедший век и чуть больше, Брок заражается почти бессмертной нетерпимостью к этому издевательскому цвету, потому что быть безобидным, значит быть мертвым.       Быть тем, кто обидеть может, значит остаться живым, но — отнюдь не значит быть тем, кто должен обижать.       Звезда неудачника, под которой он рождается, явно относится к нему и любой его нетерпимости с достаточной насмешкой. Она тут в общем-то и не виновата, это от Волка ему переходит трехцветный окрас шерсти, но в том, чтобы временами винить ее, как будто ещё есть какой-то толк. Волка же винить уже не в чем. Он мертв слишком давно для чего-то подобного. Да и Волчица тоже. Но как бы насмешлива ни была звезда, под которой Брок умудряется родиться, по крайней мере с памятью ему везет много больше. И больше века спустя он все еще помнит — черную, густую шерсть Волчицы и громкий, музыкальный вой Волка.       С момента, как ему приходится со всех лап бежать прочь из леса, что находится южнее Торонто, он не чувствует их запахи ни единожды больше. Когда возвращается в тот лес уже в восьмидесятых, знатно истоптав континенты, находит лишь присыпанные снегом, обветшалые и разграбленные деревянные домики. Ещё — волчьи кости.       А белый заборчик вокруг своего дома так и не ставит. Нахуй его. Нахуй его безобидность. В этом доме — живет волк. И всюду, где ступает его лапа, его земли. И всюду, где слышится его вой, его территории.       В последние пару десятилетий выть, правда, уже не получается. Теперь любой вой, хоть отдаленно напоминающий волчий, привлекает к себе слишком много внимания и тех, кто правда умеет держать оружие в руках, и тех, кто просто неравнодушен. Волчье место ведь в резервациях, а? Входная дверь оказывается заперта, и Брок замирает перед ней почти на минуту, пытаясь вспомнить, какой из ключей на связке — подходящий. Три из них от квартиры Стива и Джеймса. Один от мотоцикла. Один от его каморки тире тренерской тире кабинета в Птичнике. И один, самый главный, от этой двери. Глупо ли, но он почему-то с кривой усмешкой позволяет себе мысль о том, что не запирается. И раньше таким не занимался, — чтобы десяток замков и восемь засовов, — и теперь не будет. В то время как буквально первое, о чем заботятся Стив и Джеймс после покупки квартиры — это дверь. Плотная, крепкая, почти ударопрочная и с четырьмя замками.       Это потому что они люди или же это потому что они живут в страхе? Брок так и не спрашивает. А новое правило — что, приходя, нужно запираться и, уходя, всегда запирать дверь полностью, — запоминает только года через полтора. Ни Стив, ни Джеймс искренне, с легким раздражением, не понимают, как можно о подобном забывать. Брок тоже искренне многого не понимает в них обоих, но, впрочем — им об этом знать не обязательно.       Перебрав связку методом исключения, он отпирает единственный дверной замок за два оборота ключа, а после заходит. Связку кидает на запылившуюся тумбу не глядя. Вспомнить, как давно он приезжал сюда в последний раз, не получается. Месяц назад, может быть. Или месяца два. Однажды с его жизнью просто случилась жуткая оказия выбора — его домом стала квартира Стива и Джеймса. Возвращаться, конечно, было необходимо. Ради того, чтобы забрать с собой пару-тройку вещей, ради того, чтобы провести пару часов с Карлом Двенадцатым и услышать от него очередной скоп историй — о новых капканах в лесу, поставленных идиотами, о молодых воронятах, а ещё о дурных мышиных норах…       Теперь уже даже мыши не те, потому что вместо одной честной норы раскапывают для себя под землей десятки тоннелей.       По крайней мере так говорит Карл. Сам Брок в мышах не сильно разбирается. И в каждый собственный приезд привозит вместе с собой чутка сырого мяса да обещание: когда пойдет на охоту вновь, обязательно с Карлом поделится. Это самое «вновь», правда, за все прошедшие пять лет так и не случается ни единожды. Брок становится самым настоящим домашним волчком — ночами спит под боком у Стива, вслушиваясь в мерное сердцебиение Джеймса, лежащего с другой стороны, а утрами то ли целуется сам, то ли находит поцелуи в кухне, на первом этаже. И вечерами готовит ужин не из только что освежеванной дичи, лишь из той, что продается в супермаркете.       В этом, конечно, разыскивается достаточно быстро банальная проблема: будто бы все ещё проживая в средних веках, фермеры теперь откармливают свой скот аконитом на протяжении всей жизни. Они делают это ради того, чтобы травить всех злых-злых волков, которые нападают на их владения под покровом полной луны или обычной ночи, но правда в том, что никто ни на кого давно уже не нападает. Да и в прошлых веках такого не было. До того, как кому-то очень потребовалось стать победителем гонки вооружений и ГИДРА засучила рукава, у людей и мыслящих волков было негласное правило — где чьи земли и где чей ужин. Броку об этом ещё Волчица рассказывала. В те времена, конца восемнадцатого века, когда они с Волком родились где-то среди Европы, волки могли охотиться только в границах своих лесов. Временами, лишь при условии разрешения, там могли, конечно, охотиться и люди. Но много чаще оборотни заботились и о том, чтобы дикие хищники не трогали фермерские угодья, и о том, чтобы люди не голодали. Никто и не думал травить скот аконитом, потому что смысла в этом не было.       Ровно так, как теперь уже ни следа от прошлой правды не осталось. Теперь из каждого экрана, что маленького, что большого, бегущей строкой вытекали сотни лозунгов — то ли об узурпации оборотнями мира, то ли о том, что резервации были созданы ради их защиты. Не то чтобы Брок мог понимать кряканье уток, но, боже блять, и в их словах честности было много больше, а страха — в разы меньше. Наверное, потому что мыслящие волки не жрали уток? Кто знает. Но в общем-то они и людьми не питались. Вся эта история, дурная и трагичная, с легкостью упиралась в уже пережеванное да изъеденное до дыр: человеческий род, страшащийся тех, у кого больше силы.       Но раньше, конечно, было в разы лучше. До того, как кому-то пришло в голову всё же выиграть в гонке вооружений за счет волчьего рода, а еще воссоздать человека по образу и подобию волчьему.       Закрыв за собой дверь, но, конечно, не на замок, Брок медлит на пороге лишь пару мгновений и решает остаться в обуви. В доме не пахнет ни ужином, ни теплом, ни Джеймсом да Стивом — лишь пылью. На то, чтобы ее вычистить, ему потребуется пара дней, сейчас же он просто сбрасывает сумку, а после проходит глубже внутрь. В месте падения обличающей сумки взвивается облако пыли. Слева, со стороны кухни и одного из ее окон, уже доносится стук нетерпеливого клюва по стеклу. Брок не оборачивается. Доходит по прямой до лестницы, убегающей на второй этаж, минует ее с правого боку и сворачивает в коридор слева. За спиной лестницы его уже ждёт дверь и, надо же, вау, она совсем не заперта. Быть может, ему стоило хотя бы раз завести с ними этот разговор? Быть может, ему стоило спросить… Два суперсолдата с улучшенным слухом, не по-человечески развитой физической силой, острым умом и завидной властью — чего им было бояться? Вероятно, четыре замка на их входной двери были просто привычкой. Или же рубежом, защищающим от первых мгновений нападения. Если бы кому-то удалось выбить их входную дверь среди ночи, они бы точно услышали грохот.       Брок знает. Брок сам ее, тяжеленную, на петли, блять, вешал.       Не без помощи Джеймса, конечно, потому как им со Стивом не обязательно было знать о сотнях, сотнях, сотнях вещей, но от пары шуток о вылезшем геморрое эта помощь Брока так и не спасла. Как ровно и от самого Джеймса, который вначале уломал его на пародию на медицинский осмотр, а после они просто потрахались. Секс, конечно, был хорош. Но вслух Брок так и не стал говорить — если бы он хотел войти в их квартиру среди ночи, он бы дверь выбил и он бы ее не уронил, даже будучи в одного.       Это нападение было бы бесшумным и крайне кровавым.       Дверь подвала перед ним просто открывается. Внутри пахнет той же пылью, что и во всем доме, и Брок быстро спускается по лестнице. Кромешная мгла не оказывается помехой ни волчьему зрению, ни привычному шагу ног — этот дом был ему домом задолго до того, как Стив с Джеймсом вернулись к жизни в этом веке. Брок его сам строил. Сам проводил канализацию и газовые трубы от ближайшей окраины Вашингтона. Все хакерские приблуды Патрика тогда пригодились чрезвычайно к месту: он Броку и липовое разрешение на работы выдал, и следы с государственных серверов за ним подчистил, когда Брок закончил. Никто так и не стал задавать вопросов.       Впрочем, расскажи Брок кому, никто бы и не поверил, что, будучи волком, все еще можно так легко прятаться на виду человеческих глаз.       Вслепую разыскав карманный генератор, размером с прикроватную тумбу, он присаживается рядом с ним на корточки, на ощупь находит нужный рубильник и поднимает его наверх. Генератор разве что чихает ему в ответ, а может это чихают мыши, попрятавшиеся по углам… Карла бы сюда сунуть, но он, конечно, не согласится. Он этих мышей, совершенно бесчестных, очень презирает. Качнув головой, Брок опускает рычаг назад и на корточках сдвигается правее, к соседнему генератору. Этот, подключенный к его дому, включается нормально, запасной — остается стоять, и молчать, и ждать своего часа. Может года через два он пригодится? Загадывать так надолго не имеет смысла. Глядишь, не завтра, так послезавтра Стив ради мести захочет начать копать под него. И накопает ведь, уж слишком он умный для того, чтобы не найти для себя хотя бы пару-тройку вопросов, и тогда начнутся проверки, и тогда, конечно, вся правда всплывет, потому что прятаться на виду можно так же долго, как быть безобидным и быть живым.       Постольку-поскольку.       Не то чтобы Брок действительно ждёт от них с Джеймсом такого зла, но все обстоятельства настоящего не предполагают ни объяснений, ни даже любых извинений — если он признается, что не изменял им, ему придется предоставить доказательства. В какие-такие командировки ЩИТа он ездил постоянно? Кто такая Джо и кто такой Майк? И почему, почему же, каждый раз, когда у него начинается мигрень из-за магнитных бурь, выпадает на слепую луну? Знать им об этом не обязательно. Броку очень хочется жить и жить свободно. Изнутри, правда, гадкое чувство оказывается по размерам не меньше паршивого, брошенного — он им не изменял никогда. Он их на самом деле очень сильно любил.       Следом за включившейся коробкой карманного генератора в подвале включается лампочка, свисающая из-под потолка — даже если мыши здесь когда-то и были, они успевают сбежать задолго до возвращения Брока. Быть может, тоже знают, чем все закончится? Быть может, тоже просчитывают это расставание наперед? Именно так Брок, конечно, не делает. Неутешительный итог ждёт его за углом, потому что, говоря откровенно, он и сам достаточно быстро понимает, что уезжает в так называемые одиночные командировки ЩИТа слишком часто. В первые пару лет Стиву с Джеймсом хватает объяснения: он проводит оценку боевой готовности молодняка в филиалах в других штатах.       Фактически — это ложь. Она паленая, пустая, смердит тухлятиной, но тот самый Стив, что умеет рыть лучше любой гончей, в быту оказывается очень доверчивым. Брок предоставляет ему документацию — не настойчиво, пару-тройку раз. Стив ее так и не проверяет, то ли потому что сердцебиение Брока не вздрагивает во время объяснений, то ли потому что за все месяцы до того, как они сходятся, Брок не единожды прикрывает ему спину и тоже ездит в эти свои командировки.       Но фактически — это является правдой. Он действительно ездит по штатам, чтобы проверить молодняк и его оценить. Только молодняк этот ЩИТу не принадлежит, молодняк этот от ЩИТа прячется так, как их учит их собственный Волк, и так, как обучают их Волчицы. Весь этот молодняк, в возрасте от семи с половиной человеческих и почти до пятидесяти, принадлежит Броку.       Насколько их много? Почему они до сих пор на свободе? Пожалуй, это одни из тех вопросов, которые были бы первыми заданными, если бы Стив с Джеймсом узнали о том, о чем им знать было не обязательно. У Брока, конечно, были ответы, — те, которые он не собирался им отдавать, — но они были достаточно пространными. Весь свой молодняк он перестал считать после того, как перевалило за сотню. А свобода… Она ведь столь хрупка, правда? Уязвимая, юркая, кажется, вот только поймал ее за хвост, но уже нет, это было мгновение назад — пускай Брок не является тем, кто воспитывает их, генофонд у него хороший. Крепкий такой. Ядреный.       Благодаря своему генофонду ему удается дожить даже до того, что однажды его волчье нутро вздрагивает, разыскивая ему среди не изменившегося, но ожесточившего мира — пару. Аж в двойном экземпляре.       Ни Стиву, ни Джеймсу знать об этом, конечно, не обязательно. Поднявшись на ноги, он между делом мягко похлопывает ладонью по крышке карманного генератора, будто по плечу застарелого товарища — товарищ оставляет ему на ладони след пыли и в ответ ничего не говорит. В морозильнике, стоящем у другой стены, оказывается пусто и мокро. Значит завтра нужно будет съездить за льдом, значит завтра нужно будет начать уборку и саму суть возвращения ко всей той жизни, где дом ему не дом и где Стива с Джеймсом нет.       А Брок ведь успевает отвыкнуть… Он теперь совсем уже домашний, прирученный волк. Тапки приносить — будто он псиной породы, — его, правда, никто так и не учит. Стив с Джеймсом в быту в общем-то оказываются чрезвычайно мирными, тактильными и очень любящими. Волчье нутро ведь не ошибается в выборе, верно? На каждую стреляющую раз в год палку всегда находится тот, кто от выстрела умирает. Теперь, вот, у них такой мир. Новый век, новый национальный символ геноцида и высылки волков в резервации, а еще настоящий охотник ГИДРы, приближенный к верхушке власти. Перестать бояться находиться с ними в одном помещении у Брока получается года через полтора, наверное, после того, как он переезжает к ним в квартиру.       Перестать бояться их глобально — он даже не пытается.       Вся формула его жизни, под какой бы там звездой он ни родился, на самом деле очень проста: ему хочется жить. А за Джеймсом из ГИДРы тянется широкий след волчьей крови… Все те архивы, которые Стиву удается на него найти, конечно, становятся засекреченными мгновенно, — даже для Брока с его алым уровнем допуска, — но как говаривал Патрик про любую защиту государственных серверов — она им чрезвычайно нужна. Поэтому документы для Брока он находит быстро. В оплату просит минет и утренний завтрак. Тогда уже Брок может позволить себе лишь вторую половину такого ценника, но, в общем-то… Как давно они с Патриком знакомы? С шестидесятых, наверное. Когда вместе сбегают из Алжирской резервации. После, через пару лет, расходятся своими путями, после вновь сходятся, где-то в Южной Америке, случайно собираясь друг друга отстрелить, потому как приказ, вводные и так далее. Оттуда уходят тоже вместе. Больше уже не расходятся, кочуют по штатам, пока не поселяются в Вашингтоне лет двадцать назад, но Брок к нему так и не переезжает. Захаживает временами, делит постель, иногда остается на ночь, а иногда соглашается выпить в одном из волчьих баров Вашингтона, Нью-Йорка, Лас-Вегаса… Пока такой бар не остается один или же пока таких баров не остается вовсе.       Существование Стива и Джеймса, конечно, приносит Патрику знатное разочарование, но он отпускает Брока с легкостью, потому что знает, что это не навсегда. Брок так и не рассказывает ему, что когда все закончится, он вряд ли останется жив или хотя бы свободен. Об этом Патрику, вероятно, рассказывают засекреченные документы, которые Стив находит на Джеймса, а после их находит уже сам Патрик… Альфы, беты, омеги. Малые, или старые, или в самом расцвете сил. В попытке встроить волчий ген в человеческое тело ГИДРА отлавливает столько же волков, сколько людей по итогу губит и сводит с ума, потому что ничто волчье без волка внутри существовать не может. Не то чтобы эти эксперименты ставятся на стоп из-за подобных итогов, ГИДРА просто открывает так называемый филиал — и волков начинают отлавливать для того, чтобы гасить человеческое сознание, а волчье делать послушным, будто у домашнего пса. Это им удается много лучше, чем генная инженерия.       Волков для них отлавливает Джеймс.       Вот и вся формула, верно? Она очень простая. Броку хочется жить — Стив участвует в публичной волчьей казни чуть ли не сразу, как слезает со стола, на котором его долго и упорно размораживают. Конечно, это происходит единожды, да и Джеймс, в общем-то, уже не тот кровожадный ублюдок, каким был в ГИДРе, но готов ли Брок проверять это ценой свободы или даже жизни? Им просто не обязательно — об этом знать. Здесь слишком высокая ставка. Здесь, куда ни поставишь, везде будет проигрыш.       А у него молодняка почти две сотни. Да и Карл Двенадцатый будет скучать. Вот и сейчас, стоит Броку только подняться по лестнице да прикрыть за собой дверь, ведущую в подвал, как с кухни уже раздается вновь — требовательный стук клювом по стеклу. Еще немного, и оно, вероятно, треснет. Мелко, бесчувственно хмыкнув, Брок отзывается как можно громче:       — Да иду я, иду!       Не то чтобы это помогает. Карл Двенадцатый его, конечно, слышит, но уже которое десятилетие кряду у Брока есть подозрение, что с увеличением порядкового номера увеличивается и их несносность. Стоит вспомнить хотя бы самого Первого… Возвратившись в кухню, он включает свет по пути, между делом оглядывает присыпанные пылью поверхности стола и кухонного гарнитура, а после, наконец, открывает окно. Карл тут же каркает с почти ощутимым неодобрением, но прочь от протянутой руки не отскакивает. Вместо этого ластится, трется макушкой о его ладонь и мягко пощёлкивает клювом. Брок говорит:       — Я тоже рад тебя видеть, дружище. Я тоже очень рад, — в его голосе отнюдь не оказывается лжи, но на задворках интонации что-то мелко, печально вздрагивает. Пять лет ведь проходит… Он снова здесь. В доме без ощущения дома. С очередным Карлом. Последнее, конечно, не столь плохо. Давно уже проходят те времена, когда Брок то и дело чувствует себя сумасшедшим, потому что нормальные люди с воронами не разговаривают — он человеком не является. Просто адаптируется быть им, и эта адаптация приносит ему возможность выжить так же, как и легкий, сопутствующий ущерб сравнения: если же он человек, разве же должно ему… Он не человек. Он дружит с вороньим родом с того дня, когда спасает самого первого, выпавшего из гнезда птенца и через время именует его Карлом. Умный, привязчивый ворон становится ему спутником то ли в благодарность за спасение, то ли ради забавы наблюдения, как Брок, рожденный под звездой неудачника, вляпывается в проблемы опять и опять.       Когда умирает Карл Первый, на его место приходит его вороненок, Карл Второй.       И так они сменяют друг друга каждый десяток лет до момента, пока время не замирает в настоящем. Новый век. Все тот же, двенадцатый, Карл. И Брок ещё жив. С сомнением оглядев все запущенное пространство кухни, он тянется к боковому карману за сигаретной пачкой. Успевает на секунду даже позабыть о том, чего избежать не удастся, как Карл Двенадцатый, уже потоптавшись на подоконнике, заводит свою каркающую песнь. Все ведь было очевидно изначально? Таков итог, таков результат, а ещё таково чувство — поганое, вышвырнутое и обиженное совсем по-щенячьи. Брок ведь уже давно не щенок, но, подкуривая себе, все равно мелко, болезненно морщится. Откликается Карлу в ответ:       — Да-да, я знаю. Не мог бы ты, пожалуйста, заткнуться и не клевать мне сердце? — выдохнув струйку дыма в сторону кухни, он поворачивает голову к Карлу. Тот в ответ лишь покачивает головой, а ещё принимается выхаживать из стороны в сторону. За всю сотню лет научиться понимать его, и птичий язык, и саму птичью суть, оказывается не так уж сложно. Все они, его чудные, чернокрылые Карлы, всегда за него волнуются, пускай частенько и пытаются обточить об него ключ. Карканьем о том, что в Европу ехать не стоило, карканьем о том, что из Европы не стоило бежать на юго-восток, карканьем о том, что из Алжирской резервации стоило бежать много раньше и не ждать пока изломанный и раненный очередными побоями Патрик восстановится… На счет Патрика они, конечно, ошибаются. Но даже если бы не ошиблись, толку от запоздалых вороньих слов не было бы — таков уж Брок.       Рождается под звездой неудачника. И живет под ней, танцуя то ли по минному полю, то ли по граблям, потому что опция «не танцевать» банально отсутствует.       Прошагав туда-сюда, Карл останавливается на подоконнике вновь, смотрит на него, чуть повернув голову. И каркает снова, длинно, очень внушительно. Брок только морщится, отвечая почти сразу, как смолкает вороний звук:       — Они были хороши. И со мной были хорошими. Ублюдки-ублюдки… Если мы разделим работу и личное, то… — разделить что-либо ему не позволяют. Карл перебивает его громко, чётко, а после выщелкивает клювом настойчивую азбуку Морзе. Почти дотянув сигарету до губ, Брок так и не затягивается и просто тоскливо опускает вначале руку, а после и взгляд. Прелесть Карла, что Двенадцатого, что любого другого, заключается в том, что он умен, каким бы дурнем временами ни был. Да, ему неведомо все то, что является волчьим нутром и временами просто указывает, заявляя о нужде или необходимости, но вместе с этим… Разве он не прав сейчас? Карл замолкает. Брок вздыхает и уже тянется к нему мыслью, чтобы ответить, но вместо этого тормозит на пару десятков секунд. Пять лет его жизни или же те пять лет, где у него есть дом. Он давно уже не щенок, но он становится настоящим домашним волком, который словно бы в отпуск уходит — обращается пристроенным, залюбленным, а еще обретает настоящую, крохотную и полную нежности стаю. Стив и Джеймс ведь оказываются именно такими. Вне их суровых лиц, которые можно видеть днями в Птичнике, дома они расслабленные, неспешные, а ещё смешные. Они не несут ни зло, ни угрозу, и все, что Брок находит в их руках — оно теплое, заботливое и очень бережное. Стоит только вспомнить, как они на протяжении полугода все втроём перебирают фирмы, занимающиеся производством мяса, потому что у Брока проблемы с пищеварением… Ему ведь уже за сорок, да? На самом деле проблем у него нет, просто теперь почти все фирмы и фермерские хозяйства, производящие мясо, откармливают собственный скот аконитом. Брок, конечно, натасканный на этот яд, но весь переезд в квартиру Стива и Джеймса как будто предлагает ему, наконец, произнести, хоть мысленно, хоть шепотом: он устал выживать. И раз уж у него не получится беспалевно протащить в дом громадную оленью тушу, так может Стив с Джеймсом согласятся вместе с ним найти того производителя мяса, который не откармливает скот аконитом? Они и правда соглашаются. Через полгода все вместе даже находят одну фирму, из Алабамы. После, наведя справки и потыкав Патрика палкой, Брок им обоим так и не рассказывает — той фирмой владеет волчья семья. И это ведь мило, да? Это ведь действительно важно? Если бы Стив и Джеймс знали то, что им знать не обязательно, не было бы ни этого, ни всех пяти лет. Брок был бы мертв сразу или просто отправился бы в Канадскую резервацию. Качнув головой, тяжело, погано, он переводит взгляд к Карлу и все же затягивается сигаретой. Выдыхает тонкую струйку куда-то в сторону, говоря, наконец: — Ты прав, да. Здесь так разделить уже не получится… Но по крайней мере мы не можем сказать, что они стопроцентное зло, да? Со своими они хорошо обращаются. Волков просто не любят и… И хотели бы нас всех истребить.       Улыбка, слабая и печальная, выходит криво. Пять лет его жизни, пять лет его любви, пять лет на пересчет всей его жизни, когда у него был настоящий, теплый дом и маленькая, совсем крошечная стая… Его волчье нутро, конечно, мажет знатно, выбирая не тех, выбирая буквальную смерть, но Брок учится — и врать складно, и не боятся хотя бы засыпать рядом с ними. Перестать бояться их обоих, и Стива, и Джеймса, полностью у него так и не выходит. Медленно приоткрыв клюв, Карл чуть приподнимает крылья, будто нуждаясь в том, чтобы придать своим словам весомость, а после каркает недолго и кратко. Брок подбирается мгновенно, не успевая заметить, как напрягаются бедра и плечи. Отсекает:       — Ничего, — тот его взгляд, который только что был скорбным, тяжким, становится прищуренным и стальным. Карл не дергается. Только вновь вышагивает в одну сторону по подоконнику. Уже собираясь вернуться назад, приоткрывает клюв, но Брок говорит раньше: — Я не буду делать с ними ничего. И никто с ними ничего не сделает. Мы с тобой оба знали, чем все закончится и насколько высока ставка, но я бы никогда не стал соглашаться, если бы это не было важным для меня. Поэтому теперь я говорю тебе нет, Карл. Они останутся живы и будут жить дальше. Я не буду их убивать, просто потому что они могут нарыть черт знает где информацию о том, кто я есть. По крайней мере до момента, пока они не станут прямой угрозой моей стае…       Его ответ Карлу, конечно же, не нравится. Но много важнее становится та нить тоски, что появляется в его запахе. Качнув головой, он возвращается назад по подоконнику, а после коротко, негромко щелкает клювом. Смотреть на него и дальше у Брока не получается. На сердце, что и так чувствует себя погано, брошено, стискивает болью. Потянув сигарету к губам, он цепляется взглядом за пыльный обеденный стол. Откликается ничуть не громче вороньих щелчков:       — Если убьют, то так тому и быть. А пока что я, между прочим, жив, — но правда в том, что может и не убьют. Просто отправят в резервации. Просто отправят на опыты в ЩИТ. И после опытов, конечно, тоже будет резервация, но прежде опыты придется пережить… У ЩИТа они забористые, жестокие, потому что эти долбачи, как бы от ГИДРы ни отличались, все еще испытывают на живых, отловленных волках штаммы смертельных заболеваний. А еще пытаются встроить волчий ген в человеческую ДНК. Попытки ни к чему, естественно, не приводят. Только волки дохнут да люди-добровольцы. Но, быть может, если он всё Стиву объяснит? Но, быть может, если он попросит Джеймса вступиться за себя? Палач нации и охотник ГИДРы. Вымолить у них свободу не получится. Про жизнь не выйдет и заикнуться. Даже если бы они смогли простить ему измену, волчий хвост и волчье ухо не простят никогда. Любили ведь сильно, правда любили, Брок сам чувствовал, но разлюбят быстро и с легкостью. Повезет ещё если Стив откажется публично казнить Брока собственными руками, а то это… Там, на помосте и с удавкой на горле, придется сделать очень большое усилие, чтобы просто позорно не завыть. И ответить на вопрос Стива о последнем желании не выйдет. Ком в горле заберет себе каждое слово о том, что Брок — просто хотел остаться с ними. Но — так глупо вышло ведь, совсем глупо, — он ещё в прошлом веке родился под звездой неудачника. И волчьим нутром в них обоих вляпался, будто в коровью какашку. Поведя плечом, чтобы чуть сбросить все это, накатывающее и паршивое, совершенно щенячье ощущение, он поднимает глаза к Карлу вновь. Тот молчит. Разве что крылья приподнимает вновь, и вновь, и опять. Потянувшись к нему мягкой ладонью, Брок поглаживает его по макушке. Бормочет, улыбнувшись через силу: — Не плакай раньше времени, черноклювик. Пойдем лучше на охоту. А то жрать совсем нечего…       Карл разве что глаза прикрывает. И выщелкивает клювом согласный ответ, не забывая добавить в конце многозначительное — дурень. Брок лишь усмехается. Тут бы не согласиться, но все складывается так, как есть: ему бы выть и выть, но волчий вой, каким бы сильным ни был, дотянуться не сможет.       Ни до Луны. Ни до Солнца.