До Луны и до Солнца

Это место,

которое я построю,

чтобы выключить свет,

прижаться спиной к стене

и наконец почувствовать себя в безопасности.

Еже, 21

~~~       Вот в общем-то и всё.       Тут, в общем-то, больше не о чем говорить. Брок стоит в дверях, меньше чем в шаге от порога, будто выжженного огнём за его спиной, а у его ног тоскливо валяется обличающая спортивная сумка. У Стива в глазах нет слов. Но мыслей так много, что гадать и не приходится — здесь и сейчас он ненавидит Брока много сильнее, чем саму ГИДРу когда-либо.       Завтра будет так же.       Вчера вечером было — так же.       Не то чтобы Брок действительно умеет это. Ну, гадать. Ему по нутру приятнее планировать, например. Находить информацию, располагать информацией, использовать информацию, но — не гадать. Ни со Стивом, ни с Джеймсом ему, правда, за все прошедшие пять лет учиться заниматься подобным так и не приходится. И стоило бы даже задаться наглым, надменным вопросом: куда это приводит Джеймса, а?       Он тоже здесь.       Они оба — здесь.       Но они оба — не расходятся.       И размышлять о том, почему Джеймсу выбирает встать подальше, почему позволяет Стиву замереть у порога — размышлять об этом много проще, чем чувствовать тоскливую, надрывную боль или пытаться ее переваривать. Вот, в общем-то, и всё. Пять лет жизни Брока умещаются в обличающую спортивную сумку, которая даже не пытается выглядеть переполненной вещами. Она выглядит сиротливой, лежа подле его ног. Смотрит ли с осуждением? Нет-нет, сумки не могут смотреть, сумки не имеют глаз, но в эту умещаются пять лет его жизни, в то время как пяти годам отношений уместиться некуда. Они должны бы быть велики, почти безграничны, но схлопываются все разом, подобно умирающей звезде, еще вчера вечером.       Взрыва так и не происходит. Брок спит прошедшей ночью на диване в гостиной, на первом этаже двухэтажной квартиры, принадлежащей Стиву, принадлежащей Джеймсу, принадлежащей — им обоим. А по утру притворяется, будто и правда бродит по ней, собираясь… Это притворство является глупым, потому что и Стив, и Джеймс уезжают в Птичник ещё до рассвета. Бесшумно и молча покидают квартиру. Его с собой не берут. В кухне не оставляют и тонкой нити запаха — был приготовлен завтрак, были привычные, изнеженные сборы на работу, а ещё полусонные поцелуи…       В прошедшем утре их не было.       Вероятно, они оба ожидали, что Брок уйдет навсегда, пока их не будет. Так, впрочем, было бы даже лучше, целесообразнее, потому что эта сумка, спортивная, валяющаяся у его ног сейчас — она выглядела убого настолько же, насколько обличающе.       Брок думал, что вещей наберется больше.       На деле туда с легкостью влезло бы ещё тома три собраний Достоевского или десять томов Фрейда. Лучше бы, конечно, Ницше, с ним было как-то честнее, но, впрочем, вся эта честность была с душком долбоеба, пострадавшего ещё больше века назад ни за что — лишь по велению кармы. Или, быть может, в сумку влезли бы все тома Роулинг? Те самые, про мальчика, который выжил. Те самые, от которых Стив, как только познакомился с ними, был в неистовом восторге… Не то чтобы он показывал открыто весь свой фанатизм, но и для малого, глупого разума не было места — чего только стоило коллекционное собрание из всех давно вышедших книг, стоящее на книжной полке в гостиной. Оно говорило много громче любых произнесенных слов. Оно высказывалось.       Заниматься подобным сам Брок, конечно, не собирался. Открывать правду или же признаваться, что за всю прошедшую ночь проспал разве что часа три — вряд ли кто-нибудь стал бы слушать его. И какой же поганой ложью это было, о, мертвые боги, если бы они оба, Стив с Джеймсом, видели его настоящего, если бы знали его, они, пожалуй, открестились бы от него ещё лет пять назад. Но этого так и не случилось. Пять лет отношений и совместной жизни прошли, Стив и Джеймс ждали вряд ли его ухода, но его слов — Брок молчал. Они бы согласились выслушать его, в этом не стоило и сомневаться. Но все же подобный итог настоящего был предсказуем и очевиден, не зависимо от того, что Брок не собирался его планировать.       Теперь он был здесь.       Они расставались.       Вот, в общем-то, и всё.       А, впрочем… Когда всё началось? Не имело значения. Прошло пять лет. Он стоял на пороге и подле его ног валялась сиротливая, не сильно полная сумка со всеми его вещами, а напротив него, шагах в трех, стоял Стив. Здесь и сейчас в его глазах ненависти было даже побольше, чем ко всей ГИДРе, хоть живой, хоть мертвой. В сравнении с ним стоящий поодаль Джеймс мог бы выглядеть насмешливо в том, как вальяжно опирался плечом об угол стены, в том, как развязно скрестил ноги — но. В глазах Джеймса не было ничего, кроме серого хрома накрепко закрывшихся дверей бункера. Он стоял шагах в семи у Стива за спиной, вероятно, потому что кипящая внутри него злоба была много несдержаннее.       Стал бы он драться или стал бы забивать Брока металлическим кулаком насмерть? Он был суров и обманчиво спокоен. Он, в общем-то, выглядел так, будто по нему не попало, не вмазало в грудину, не сбило на встречке в упор или… Какая ещё метафора была бы уместна здесь? Об этом думать было более предпочтительно, чем слушать, как изнутри канатами скручивается больной, не волчий даже, будто щенячий вой. Такой тонкий, израненный, а ещё поистине брошенный.       После пяти лет, верно? Теперь Брок на пороге. Спортивная сумка с его вещами не выглядит ни жирной, ни даже немного отъевшейся. Вещей в ней почти нет. Она обличает то, что не является правдой, но становится ею — эти пять лет были годами лжи.       Забавно, но ведь эту квартиру они выбирают вместе, втроем. К тому моменту, когда уже то и дело трахаются на съемной квартире-пустышке Брока, расположенной недалеко от Птичника. К тому самому моменту, когда случается признание — Стиву осточертело жить в крошечных апартаментах, предоставленных ЩИТом.       Стиву нужен дом.       Стиву нужно место, где будет жить его семья.       Крайнего он, конечно, не произносит, потому как срок ещё слишком мал. У них троих набирается разве что пара месяцев ухаживаний, у них двоих — со Стивом и без Джеймса, — набирается меньше года многозначительных, симпатизирующих переглядываний. На такой дистанции о горизонте планирования отношений не может быть и речи, но все же Стив признает правду, Стив нуждается и через месяц поисков они выбирают — эту. Два этажа, серый ключ, окна, выходящие на кирпичную стену стоящего впритык дома, мирные соседи-гражданские, две спальни, издевательски маленький для троих человек гардероб, кабинет на втором этаже, гостиная на первом и большая ванная. Ванных вообще-то две. Просто та, которая на втором этаже, больше.       Ремонт делают вместе, перебиваясь между работой, вылетами и тем, чтобы заехать в квартиру-пустышку Брока за сном да сексом. После выбирают мебель. До — устанавливают звуконепроницаемую хуйню в стенах. Она точно имеет какое-то название и до сих пор, но Брок не помнит. Лишь размышляет: пять лет прошло. Отсчет в общем-то можно начинать с момента, как Стив подписывает все бумаги напополам с Джеймсом, а после кто-то из них задаёт вопрос — когда переезд?       Этот вопрос обращается к Броку.       Вот откуда он начинает подсчет. И пару месяцев на ремонт не плюсует, просто встраивает их внутрь, помня слишком отчетливо — как Стив с Джеймсом почти грызутся за цветовую палитру кухни или как Джеймс вымазывает самого Брока в краске со скуки? На самом деле тогда ему просто хочется привлечь его внимание. Но краску с деревянных полов отмывают все равно вместе на протяжении всей ночи. Стив остается посмотреть на это представление с кодовым названием «Преступление и наказание» разве что на час, а после уходит спать. На следующий день обещает подарить им пару мольбертов, но по итогу так и не дарит.       А ремонт выходит славный. Да и квартира хорошая. Пожалуй, единственным, что тяготит слишком сильно, является вид на кирпичную стену, но Брок так и не заводит об этом разговора, чтобы не пришлось рассказывать — в его доме на северной окраине Вашингтона вид намного красивее. С левого бока густой, темный в ночи остров леса, а с правого — панорама далекого, светящегося огнями города. Там такой духоты, как в этих каменных джунглях, нет.       Только простор. И раздолье — волчье.       Ни Стиву, ни Джеймсу об этом знать, конечно же, не обязательно. И стоит ли задаваться вопросом, как часто Брок мыслит подобным образом на протяжении всех прошедших лет? С этой мысли все начинается, когда Джеймс целует его в первый раз, с нахрапом, голодом и языком — им знать не обязательно. Им знать не нужно, им нельзя рассказывать и прятаться от них будет самым лучшим вариантом из возможных, раз уж удержаться так и не получается… Удержаться на том расстоянии, которого хватит для того, чтобы остаться в живых.       Брок не удерживается. Брок целует Джеймса в ответ, арендует квартиру-пустышку для секса с ними, притворяясь, будто она его собственная, а ещё остается. Проходит пять лет — теперь он на пороге и у его ног валяется обличающая, несчастная сумка с вещами.       Стив смотрит на него так, словно был бы рад его убить.       Джеймс смотрит просто сурово и это много страшнее — каждый миг из тех, когда он замолкает вот так, что взглядом, что словом, что мимикой.       Они и правда расстаются? Вообще-то — гонят его. Джеймс со Стивом как были, так и останутся. Это их дом. Они будут здесь жить. Они будут вместе. От того, насколько это логично, на зубах поскрипывает невидимый аконитовый пепел. Но Брок зубами, конечно, не скрипит. Он все понимает и его понимание протягивается, что солнечные лучи — невооруженным глазом и не увидеть, как они вгрызаются в плоть земли, сжигая ее.       Вот как Стив смотрит. Если не мыслить о ГИДРе. Если увести каждую воющую, больную мысль в другую сторону — он, светловолосый и с характером проказливого, гордого щенка, смотрит так, как всегда смотрит Солнце в погожий день, если смотреть на него в ответ. Брок таким не балуется. Его тянет, его тяготит, но вековая тоска по Солнцу перестает быть страшна в тот день, когда отогретое ископаемое с именем Капитана Роджерса привозят в Птичник в первый раз. На экскурсию.       В тот день внутри что-то вздрагивает, а потом рвется. Не нажраться вусмерть аконитовым виски в ту ночь у Брока не получается. На утро Патрик выглядит настолько затраханным, что невозможно вспомнить, когда он был таким в последний раз.       Ни виски, ни секс, ни даже попытка осознать, переварить и отказаться — ничего не срабатывает.       Стив есть Солнце. И Солнце есть Стив. Брок живет вдали от него больше века, довольствуясь разве что светом, а потом все меняется. Из-за голубых глаз с зелеными крапинками, из-за этого гонора низкой посадки, который прячется за спокойствием, а еще — из-за запаха. Сказать Стиву о том, что он пахнет, как настоящее Солнце, так и не получается, потому что на самом деле ему вовсе не обязательно знать…       Волчий вой бы очень хотел, но ни до Солнца, ни до Луны не дотягивается.       И ладно бы только Солнце, ладно, хорошо, с этим ведь можно смириться — но. Когда появляется Джеймс, удается удостовериться в том, что проклятье волчьей шкуры существует. Оно живое. Брок чувствует, как оно дышит внутри. Все дело в наглости или в металлической руке? Все дело в этом сером дыме глаз, который является то ли непроницаемыми жалюзи, то ли хромированными дверьми бункера? В чем бы ни было дело, проклятие существует, и ни Стиву, ни Джеймсу знать об этом не обязательно.       Это правило появляется до того, как оголодавший Джеймс в самый первый раз вгрызается в его рот с выдохом облегчения, и даже до того, как самый первый взгляд Стива, симпатизирующий, усмехающийся, прилетает Броку в лицо, будто пулеметная очередь. Брок так никому и не рассказывает, что в те ночи молится волчьему богу, чтобы только — не заметили, не заметили, не заметили. Прошли мимо. Не обратили внимания. Достаточно ведь и того, что он хорош в подчинении на работе? Подчинение является сомнительным. Его слава обнаглевшего, грубого человека пропитывает собой все стены Птичника и протягивается во все стороны, трогая почти каждый захолустный филиал ЩИТа. Вместо того, чтобы раскладывать все по полочкам и объясняться за «человека», Брок раскладывает на матах ринга части СТРАЙКа и объясняется за алый уровень допуска успешными вылетами да патрулями.       Ноль потерь среди гражданских.       Сто тысяч миллионов потерь среди волков или — ублюдков, которым мирно не спится.       Как будут спать Стив с Джеймсом теперь? Вряд ли спокойно, но пройдет время, пройдут недели и месяцы, и они привыкнуть. Теперь — без Брока. Теперь — все еще дом, как и прежде. Теперь — такая же семья, как была, только минус один. Не человек, правда, но разница… Она существует в тех двух взглядах, что, замерев в молчании, смотрят прямо на него уже вторую минуту напересчет. В мыслях время течет всяк быстрее. В реальности — слишком долго никто ждать не станет. Брок говорит:       — Даже не дадите объясниться? — губы сами собой изгибаются в оскале усмешки. Этот оскал слишком привычен, чтобы до сих пор мыслить об уместности или правилах приличия. Сейчас, вот, к примеру, усмехаться не стоит. Если Джеймс остается стоять у Стива за спиной, чтобы только сдержаться и не начать драку, это отнюдь не значит, что ее не начнет Стив. Если же драку не начнет Стив, это отнюдь не значит… Выражение лица Стива не меняется. Приоткрывается его рот. Звучат его слова:       — Я даю тебе возможность объясниться сейчас. Прямо здесь, — за шаг до бесповоротного конца. Уже на пороге и с сумкой с вещами у ног. А все-таки она, эта дрянная, дурная спортивная сумка… Прошедшую ночь Брок спит на диване в гостиной. Никто не гонит его из спальни, просто Джеймс показательно швыряет на диван постельное белье и уходит прочь без разговоров. Дверь спальни закрывается на замок. Стоит ли сказать им, что Брок с легкостью сможет выломать ее и в человеческой форме, и тем более в звериной? Им знать — не обязательно. Об этом, и о том, как он проводит ночь, в сумраке комнаты пялясь на книжную полку.       Там стоит коллекционное собрание книг про мальчика, который выжил, потому что их очень любит Стив.       Там рядком выстраиваются вручную собранные модельки машин, о которых заботится Джеймс.       Пять лет ведь проходит, да? И этого времени не хватает, чтобы он собрал всю коллекцию эволюции автомобилей, но Брок точно знает, что после них пойдут самолеты. А что пойдет за самолетами… Сколько бы лет ни прошло, Джеймс все еще временами целуется так же голодно, с нахрапом, как в самый первый раз. Его работа с психотерапевткой дает свои плоды и теперь уже он готовит завтраки много чаще, чем в ночи в напряженной дымке сошедшего кошмара разбирает и начищает одну из своих винтовок. Их у него три, — те, которые домашние, — и Брок знает об этом ровно так же, как знает обо всем остальном.       Что касается их обоих.       Что им обоим знать не обязательно.       Он ведь если сейчас уйдет, то уже никогда не вернется? Его просто не пустят на порог. Проходит пять лет и они расстаются. Прямо здесь. Прямо сейчас. Должны были ещё вчера вечером или хотя бы сегодняшним утром. На самом деле они оба дали Броку невероятную возможность уйти без любой сцены драмы или драки, когда уехали в Птичник ещё до рассвета. Они хотели, чтобы он ушел вне их глаз. Собрал свои вещи, вымел прочь из их квартиры всё, на чем лежал его запах, а после ушел безвозвратно… Это было самым логичным, самым рациональным из всего существующего, и Брок действительно потратил час утра на то, чтобы собраться, но — дурная, обличающая сумка не была ни разжиревшей, ни хоть немного откормленной. В ней оставалось достаточно места и оно было пустым.       Вероятно, его занимал весь ком лжи длиной в пять лет.       Брок же — просто не хотел уходить.       Вчера ли вечером, сегодня ли утром или даже… Сейчас? Вот прямо сейчас и прямо здесь, да? Он не собирается выдразнивать чужой гнев собственным вопросом, но Стив отвечает так же, как мог бы сбросить на него тектоническую плиту или целое здание — он смотрит в упор. Он дает Броку возможность объясниться. Пока Джеймс за его спиной будто щерится, поднимая плечи чуть выше и сжимая зубы. Увидеть, как желваки ярости перекатываются под его кожей, достаточно просто. То, что он стоит поодаль, откинувшись плечом на угол стены, за которой уже начинается лестница, ведущая на второй этаж, ничего не значит. Его развязность пуста. Его вальяжность есть ложь, но она отнюдь не больше той лжи, которую Брок скармливает им обоим, потому что больше этой лжи ничего не существует.       Только если волчий вой? Он бы очень хотел, но ни до Солнца, ни до Луны не дотягивается. И дело теперь уже отнюдь не в километрах космического пространства или линии Кармана.       Не дотягивается — потому что хочет жить.       Стив же просто дает ему возможность. Это шанс, и он последний, и он крайний, и следом за ним, как только будет пересечен порог, дверь захлопнется у Брока перед лицом. Мыслить о расстояниях, или о цвете чужих глаз, или даже о мальчике, которой выжил — мыслить так много проще, чем размышлять о том, что Стив всё ещё предлагает ему говорить. И Джеймс до сих пор не срывается с места, потому что позволяет то же самое. Для них ведь тоже были важны эти пять лет, да? Они любили его. Они любят его до сих и это ровно та причина, по которой вчера вечером Стив говорит:       — Объясняй, — а сейчас произносит фактически то же самое, но Брок молчит. Как и вчера. Как будет молчать вечно, пожалуй. Как и — три года назад. Тогда, когда голосом Стива впервые звучит вопрос: — Ты изменяешь нам?       Тогда Брок говорит:       — Нет, — и эта истина, пожалуй, является большим страданием в жизни Патрика. Сказать иначе: Брок бы даже желал, чтобы эта малость была самым большим, просто критично громадным негативным переживанием в его жизни, потому что такие щенки, как он, слишком часто попадают в передряги. Или такие щенки, как Брок. Или, впрочем, любые щенки. Это ведь то, как устроен мир, верно? Три года назад Брок отвечает отказом, но после вчерашнего вечера никто ему вопроса уже не задаёт. Как только за Джо закрывается дверь и, забрав трехлетнего Майка, она уходит прочь, они втроем возвращаются в кухню.       Ужин забывается.       Стив требует объяснений.       Брок молчит минут семь, пусто и напряженно вглядываясь в их лица, а после Джеймс уходит на второй этаж за постельным бельем для дивана в гостиной.       Стив просто усаживается на подоконнике и закуривает. Говорить о том, что он бросил года четыре назад, когда пообвыкнулся в этом веке и когда Джеймсу стало легче, вряд ли стоит. Ещё нет смысла говорить о том, что прошло пять лет, что они стали семьей, что эту квартиру они, в общем-то, выбирали, ремонтировали и обставляли вместе, да и… Брок просто не говорит. Он остается стоять на месте сейчас. Так и смотрит Стиву в глаза, чувствуя — невидимый таймер терпения Джеймса вот-вот зазвенит. Но знать им не следует. Им знать всю правду, какую-то часть правды, что угодно связанное с правдой — им не обязательно знать это.       Медленно, глубоко вдохнув, Брок еле перебарывает желание переступить с ноги на ногу так, словно он и правда нашкодил. Уходить не хочется. Если уйдет, вернуться уже не получится. А ему ведь было хорошо здесь… Безопасно, мирно и с этим бессмертным запахом — Стив есть Солнце да Джеймс есть Луна. Не говоря уже о любви, но, впрочем.       Брок не говорит.       Ни о чем из того, что сказать необходимо, чтобы не оказаться за порогом.       Ни о чем из того, что сказать стоит, потому что для них обоих, и для Стива, и для Джеймса, ситуация выглядит чрезвычайно простой — каждый из бесчисленных отъездов Брока в другие штаты по делам является изменой. Да, и даже после того, как три года назад Брок отвечает, что, нет, он не изменяет им. Да, и тем более после того, как вчера вечером раздается стук в дверь, Джеймс открывает ее, Джеймс встречает лицом к лицу все недовольство Джо, а ещё требование: подать ей Брока Рамлоу для разбирательства, какого это черта он не заехал на прошлых выходных и не позаботился о своем сыне.       Простая, обыденная ситуация. Прямо сейчас они дают Броку шанс объясниться уже во второй раз. Прямо сейчас Брок молчит — уже во второй раз. И чем дольше это длится, прямо сейчас, прямо здесь, тем сложнее становится думать о чем-то отвлеченном, потому что внутри вой скручивается крепкими, больными канатами.       Он не хочет уходить.       Он не хочет расставаться.       Ему бы остаться просто, или на диване в гостиной, или хотя бы на коврике у двери, потому что так, как было с ними эти пять лет, уже не получится. До них не получалось, после них — тем более невозможно. Но молчание затягивается. Стив так и продолжает смотреть ему в глаза, а после, в какой-то еле заметный миг, просто дергает плечом. И секунды не проходит, как Джеймс срывается с места. Брок перекидывает к нему взгляд только на его третьем шаге, попусту мысля: у Стива нет сил его выгонять.       Но у Стива есть Джеймс. Они, конечно, расстаются, но все же уходит Брок и Брок уже не вернется. За такое их обоих, Стива да Джеймса, можно было бы вновь смешливо, влюбленно назвать попугаями-неразлучниками, но дело отнюдь не в этом — просто все то, что им не обязательно знать, позволяет Броку оставаться живым.       Просто все это — гонит его прочь, чтобы никогда уже не пустить назад.       Зато он будет жив, ведь так? И ему не придется смотреть, как Джеймс ставит его к стене или как Стив надевает на него ошейник, а после заколачивает деревянный почтовый ящик с широкой печатью «В канадскую резервацию»… Ему просто не придется смотреть, как они его убьют. Пусть даже он смотрит на это уже: во взгляде Стива ненависти даже больше, чем к ГИДРе, живой или мертвой, а Джеймс движется быстро, остервенело. Он пересекает семь шагов до Стива за четыре, обходит его сбоку, не задевая плечом. И руку вскидывает именно металлическую.       Брок не помнит, когда в последний раз чувствовал тяжесть ее удара. В спаррингах Джеймс никогда ее так не использует. Пугает разве что часто, но никогда не бьет по-настоящему. А те времена, когда он просыпается в ночи от кошмаров заканчиваются ещё года два с половиной назад… Вот тогда, в сумраке очередной беспокойной ночи, Броку прилетает металлическим кулаком пару раз. На ленте времени последняя точка располагается так далеко, что мыслью дотянуться не получается из-за банальной нехватки времени.       Сильным, яростным движением металлическая ладонь бьет его в плечо, выталкивая за порог. Брок отшатывается сразу на три шага, чтобы просто позорно не свалится на задницу. Воющие в унисон грудине ноги хотят его уронить. Но он выстаивает, мысля запоздало все о том же: быть может, стоит им рассказать? Он не хочет уходить. Но он бы ушел. Честно, ушел бы ещё минуты назад, только появившаяся в коленях слабость, воющая и больная, приказала стоять так, будто он правда сможет выстоять после них навсегда. Теперь уже выбор исчезает за миг, потому что новым же движением Джеймс выпинывает его спортивную сумку за дверь и, дотянувшись до ручки, захлопывает ее у Брока перед носом. Все четыре замка поворачиваются без промедления.       Они расстаются.       Вот, в общем-то, и все.       Нагнуться за спортивной сумкой Броку, правда, не удается ещё с минуту. Он просто стоит. И молча смотрит в закрывшуюся дверь, слыша, как по ту сторону Джеймс со Стивом возвращаются к жизни.       Без него.