До Луны и до Солнца

Где живет моя семья,

собака и попугаи

и мои рисунки.

Dr Dron, 10

~~~       Ночной Вашингтон пахнет сквозняком на том этаже, где дверь захлопывается перед его лицом, а после закрывается на все замки. Броку и хочется бросить сумку с вещами прямо там, — с обратной стороны порога того дома, которого он лишается, — но он забирает ее с собой. Эта спортивная сумка не виновата. Пожалуй, ее вины нет даже в том, что за пять лет она не успевает разжиреть на все те вещи, которые в нее можно было бы сложить.       Брок просто не перевозит их, свои вещи. Это с легкостью можно было бы списать на случайность, но правда заключается в том, что это обыденная, простая привычка — когда все начинается, он знает, что это не навсегда и даже не надолго. Но Стиву с Джеймсом ведь вовсе не обязательно об этом знать?       Если бы у них была возможность поговорить с Карлом Двенадцатым или просто понять, что он несет, они бы точно узнали всё сразу.       Брок же просто не рассказывает им. Куда уезжает пару раз в месяц? Или кто такая Джо? Ни Стиву, ни Джеймсу знать об этом не обязательно и это — та причина, из-за которой спортивную сумку с вещами обвинять вовсе не в чем. Себя, правда, у Брока обвинить не выходит тоже. Изнутри разве что воем скручивает тоска, а на поверхности остается какое-то паршивое, бездарное ощущение… Как щенка ободранного вышвыривают, ведь так? И Брок уходит. Будто бы резво сбегает по лестнице, будто бы резво седлает мотоцикл, припаркованный у подъезда. Взглядом все равно подвисает, что на мотоцикле Стива, что на бронированном G-Wagen Джеймса. Второй в общем-то был их общим ещё с момента покупки, четыре года назад. На удивление Джеймс временами был единственным, кто отказывался заниматься в нем сексом и гнал их со Стивом домой, а еще очень сурово запрещал даже целоваться на заднем сиденье. Хотя казалось бы.       Брок просто подвисает сейчас. Вглядывается в задницу громадной машины, вздыхает с беззвучным раздражением… Паршивое-паршивое чувство вышвырнутого щенка. После всех пяти лет, что были у них, а, впрочем, вряд ли ему раскрывать рот или мысль. Ему ведь все ещё хочется жить? Да, и к тому же жить свободно. Пройдет пара месяцев или год и чувство заткнется.       По крайней мере Брок будет надеяться и вместе с этим точно будет знать — так не получится.       Мотоцикл под его руками отзывается урчанием, сумка молчаливо свешивается длинной шлейкой через плечо. Ни один из них ведь даже не спрашивает нужно ли Броку время, чтобы найти новое жилье? Именно так. Их злость можно понять. Броку время на самом деле не нужно. У него за северной границей Вашингтона целый дом, двухэтажный и раза в два больше, чем купленная Стивом да Джеймсом квартира. При доме есть волчий лес, при доме есть вид на Вашингтон. Панорамный — будто попытка взглянуть на весь человеческий мир со стороны в надежде когда-нибудь увидеть… Мир, не так ли? Карл скорее всего сейчас там. Или по крайней мере прилетит, как только заслышит звук мотора. Опять усядется на подоконник кухонного окна, опять будет говорить, говорить, говорить — вся предсказуемость человеческого мира упирается в родословную.       И, боже блять, да сохранят мертвые боги тех, у кого она волчья.       Не то чтобы Брока они и правда хранят. Но от Карла ничего другого ждать не получается. Он, конечно, двенадцатый, но засранистый настолько же, насколько был первый. В желании хоть немного оттянуть неизбежное, — а может в попытке выветрить паршивое чувство, — Брок делает широкий круг по Вашингтону, прежде чем выезжает на окружную на севере. Сколько лет ни проходит, большего количества камер здесь, на удивление, так и не появляется. За это явно стоит благодарить Патрика и его двоичные коды. Ну, за пару-тройку удаленных с серверов госпроектов, за пару-тройку кликов мышкой… Расширяясь во все стороны, Вашингтон даже не замечает, как изменяет себе же, забывая по северный пригород.       Возможно, у Брока с ним есть что-то общее, но он ведь не изменяет. Не изменял ни единожды. Даже с Патриком распрощался уже через пару недель, как Стива разморозили и притащили в Птичник, будто экспонат. Что уж было говорить про почти сотню волчиц.       Говорить и правда было не о чем. Ничто из этого ни Стиву, ни Джеймсу знать было не обязательно. Брок их, конечно, полюбил и все такое, но — жить хотелось много больше, чем любить или иметь дом. А панорамный вид на Вашингтон, весь этот вид со стороны, был на самом деле совершенно бесполезен. В нем была красота. Но тех тайн, которые можно было бы увидеть, глядя на него, не существовало.       О человеческой природе? Или же о доблести? Брок давно уже не был щенком, чтобы чувствовать себя настолько паршиво и брошено, но много большую роль здесь, вероятно, играли все последние пять лет. У него ведь и правда появился дом… Поверить в то, что по приезде ему удастся спокойно лечь спать так же, как удастся избежать всех нравоучений Карла Двенадцатого, было невозможно. И от этих паршивых мыслей теперь не будет продыху ещё пару месяцев или год.       Но мысли ведь лучше любых чувств и… Он перестает быть щенком в действительности где-то в пятнадцать. Альфами так рано, конечно, не становятся. Временами возвращаясь к мыслям о тех годах, Брок мыслит даже, что это противоестественно — становиться альфой так рано. Но в австрийском концлагере выбор в общем-то был не велик: смерть от ошейника, смерть от опытов или побег. Не то чтобы, правда, третье было прям доступной опцией, но подохнуть там, уже сбежав из Северной Америки в попытке спастись от щупалец ГИДРы, значило всё.       При том, как много Волк всегда рассказывал ему про карту звездного неба, он никогда не упоминал, под какой звездой родился Брок. Это было и к лучшему. Судя по прошлому веку, его спутницей была звезда неудачника.       И в этом веке иначе будто бы не было, а все же — он давно уже не был щенком. Но, пожалуй, не мог даже предположить, как сильно это ударит… Все было очевидно еще с самого начала. Тогда, почти шесть лет назад, когда Стив впервые появился в Птичнике, и Брок почувствовал: началось. Потому что волчье нутро вздрогнуло, а ещё поклялось всем, что у них было — любить, и беречь, и защищать до самой смерти. Не то чтобы Стив не был тем, в кого можно было влюбиться и просто так. При нем был этот стойкий запашок доблести, это колкое, исключительное чувство юмора, а еще, конечно же, гонор, но неспешный, медлительный и низкой посадки… Стив знал, на что он способен и какой вес имеет. В связке с тем, что он никогда не спешил в собственных решениях, это привлекало само по себе.       Большая рыба ведь не может двигаться быстро, так? Она живет на глубине. Она слышит всё, она видит всё и она мыслит слишком разумно, чтобы позволить себе резкий рывок, ведь любой подобный миру на поверхности принесет только цунами. Но, говоря откровенно, если бы можно было выкрутить всю эту волчью чушь на минимум, было бы много лучше. Эту дурную моногамию, этот выбор «раз и навсегда», всё вот это… В реальности можно было разве что покориться. Внутренний волк знал лучше или вроде того.       Ещё — был, правда, подслеповат. Это стало понятно месяца через два после появления Стива на экскурсии в Птичнике, когда ЩИТ негласно анонсировал новые волчьи ошейники для резерваций — они были сделаны самим Тони Старком. Под руководством Стива. Это — подслеповатость внутреннего волка, — было понятно еще через три месяца, когда прошла первая публичная волчья казнь с участием самого Капитана Америка. Брок тогда присутствовал. Стоял на помосте у задней стены, слушал, как улюлюкает толпа и молча падает снег, больше похожий на пепел, а еще наблюдал: за тем, как ловко Стив обращается с гарротой, и за тем, как его собственное волчье нутро молча, рассеяно глядит.       Их пара — волчий палач.       Вероятно, им стоило выбирать пару тщательнее. Много вероятнее — им не стоило выбирать ее вовсе. Жили ведь спокойно без этого больше века, а теперь, вот, пожалуйста, большая любовь к главному борцу за волчье заточение и резервации. Чудно. Как же, боже блять, замечательно. Чтобы добавить ещё большую ноту забавы — в те времена, когда была первая публичная казнь, они со Стивом уже переглядывались. Где-то между вылетами и капитанским дотошным желанием разыскать следы Джеймса, чтобы убедиться, что он мертв. Да, кажется, Стив тогда уже даже флиртовал с Броком.       Почему только отказался участвовать в каждой новой публичной казни? Брок просто не стал об этом спрашивать, потому что ответ был прост и достаточно очевиден: публичный фасад был создан и теперь у Стива была работа поважнее, чем тратить свободное время на паршивую волчью кровь.       Пусть бы и ради того, чтобы ее пролить.       Но ведь волчье нутро знало лучше! Ох, да, Брок провел пару недель, чувствуя, как оно мечется изнутри по углам, на голых инстинктах пытаясь всучить его разуму идею — Стив на самом деле притворяется, Стив не против волков и не желает их убивать.       Потому что не так уж просто жить в мире, где выбранная пара была бы рада надеть на глотку ошейник или затянуть на ней электрическую, быстро нагревающуюся гарроту?       Да ещё и выбор отменить было никак. Это ведь не компьютер. Тут нет двоичного кода, тут вообще нихуя нет, только голые инстинкты… Самый важный, принадлежащий самосохранению, Брок, видимо, проебал где-то в прошлом веке. Прямиком между австрийским концлагерем и Алжирской резервацией.       Волчьему нутру потребовалась пара недель, чтобы принять на лапу правду о том, что все не так просто и с ними Стив будет добр. Брок не поверил. Согласился лишь ради того, чтобы, помимо всех внешних конфликтов и угроз, не порождать ничего у себя внутри. Ссора с волком всегда была хуже любой человеческой жестокости или даже выбора человека в качестве пары.       Но была ли хуже выбора двух человек? Тот факт, что Стиву удалось раскопать хоть какой-то, хлипкий и дряхлый, план с возможными передвижениями Джеймса после падения с поезда в прошлом веке, не оказался удивительным. Рядом с местом падения обнаружилась давно нарытая ЩИТом база ГИДРы. Всему СТРАЙКу, уже тогда стерегущему то ли зад, то ли голову гордости нации, вручили вводные. На возможную — скорее уж очевидную, — вылазку в Европу с несанкционированной миссией Брок даже бровью не повёл. Собрал своих, привычно выдал указания, привычно не стал смотреть дольше двух секунд на пристальный взгляд Роллинза.       Ему ведь вообще всё это никогда не нравилось. Ну, Джеку. Сначала волчица-жена, с волчицей-дочерью в придачу. Потом вот Брок. Стоило бы сказать Джеку, что именно ему как раз таки не стоило соваться в те земли, где правили мальчики да девочки с пушками, чтобы ему не приходилось так часто и пристально щуриться, но Брок упустил момент длиной в десяток лет, а после появился Стив. Если остальной СТРАЙК ещё как-то снес «период грубостей», — как назвал Родригес те несколько недель, когда Брок пытался если не убиться об реальность, так хоть бы покалечиться, чтобы пережить выбор пары, — то Джек пришел ради допроса.       Поставив его перед фактом происходящего, волчьего, Брок не повел бровью так же, как и когда получил вводные на очевидно несанкционированную миссию.       Мир был таков, что ж тут было поделать… Уж вряд ли следовало мусолить все эти размышления теперь, пять лет спустя, но спастись от них было невозможно. Вечерний, уходящий ко сну Вашингтон никак не помогал. Свежесть ветра ранней осени тоже была так себе, если честно. И вот ведь опять, если только добавить чуть больше забавы — с приходом осени все умирало. Рожденный под звездой всех неудачников Брок успел опередить даже ее на пару месяцев, потому что его отношения длиной в пять лет были мертвы.       Это было предсказуемо, как сказал бы Карл Двенадцатый.       Но вряд ли было что-то более невыносимое, чем это ощущение себя, как паршивого, брошенного и вышвырнутого за порог щенка, как сказал бы Брок.       И он ведь давно уже не был щенком. А Стив был — одним из тех людей, чей гонор по размерам вряд ли меньше доблести, просто не так заметен. Как медленно двигающийся танк или Троянский конь, напичканный изнутри бессмертной ненавистью и презрением к волчьему роду… Естественно, на миссию они тогда, почти шесть лет назад, вылетели с легкостью. Стырили у ЩИТа джет, Наташу, а ещё незабываемое ощущение знатных, отсроченных пиздюлей от Фьюри. Последнее, пожалуй, было столь же не страшным, как и первое. Впрочем, в сравнении с Наташей что угодно было не таким уж и страшным. А миссия, да-да, та самая, короткая и не санкционированная, заняла по итогу половину года. И с возвращениями в Вашингтон, и с пиздюлями от Фьюри, и с найденными следами ещё живой ГИДРы, которые у Стива не получилось доказать до сих пор, и даже с найденным Джеймсом, живехоньким, вроде как соображающим… Но все же ГИДРА — Броку бы стоило Стиву сказать о том, что эти ублюдки держали под собой все три резервации, заграбастали их ещё после постройки, не подавившись, но об этом Стиву знать было не обязательно.       Потому что Брок хотел жить.       Потому что у Брока, будь он умнее хоть в десяток раз, не нашлось бы ни единого достойного оправдания, откуда он об этом знает.       Ему просто вороны вести приносят, а? Ему больше сотни лет, его шкура видывала столько дерьма и кровищи, что до сих пор имеет эфемерный запах и того, и другого, а ещё когда приходит слепая полная луна у него не мигрени из-за магнитных бурь, он, блять, слепнет наглухо, потому что он — громадный, щерстяной хищник.       Он — тот, о ком Стиву знать не обязательно так же, как и Джеймсу.       Ведь жизнь предпочтительнее, но здесь всегда стоит уточнять — чем что? Брок таким, правда, больше уже не занимается. Ну, уточнениями. Тот день, в котором они находят Джеймса врезается ему в память, как и другой, в котором в Птичник привозят новый, доблестный и отогретый экспонат. Хотелось бы сказать, что с Джеймсом выходит попроще, но хуй бы там, у Брока звезда-спутница для непутевых, неудачливых и тех, кто может выжить. Может ещё для кого, но они все мертвы, их уже не спросишь.       А Джеймс оказывается на одной из подземных баз. Через полгода кочевничьих странствий на джете, через полгода и сквозь пиздюли Фьюри, сквозь Стива, который выглядит так, будто больше не спит и даже не пытается, а еще сквозь тот взгляд Джека, что всматривается лишь крепче… Ему ведь не на что жаловаться, а? Не у Джека тут волчья заноза в заднице в виде пары, которая жрет волков на обед посреди публичной казни. Да к тому же Брок настолько хороший командир, что не единожды выгрызает СТРАЙКу хотя бы трехдневный отпуск, дерясь со Стивом в словесном конфликте не на жизнь, а будто бы на смерть. Никто, естественно, так и не умирает. Броку удается даже оставить место за СТРАЙКом под боком у самой гордости нации, потому что — Стив ведь не хочет, чтобы шальная пуля, упущенная другой группой огневой поддержки, пробила ему череп насквозь?       Всё, чего хочет Стив, найти свою цель. Ею является Джеймс. Естественно, мертвый, и отнюдь не Броку здесь сетовать на человеческую сентиментальность — здесь и сейчас, столько лет спустя, его не спасает ни поездка широким кругом через Вашингтон, ни свежесть ранней осени. Мысли сами собой облепляют те земли, с которых все началось, чтобы только не смотреть на то, как все закончилось.       Они расстались. Этой ночью Брок будет спать один. Завтра утром найдет на первом этаже дома пустую кухню без проблеска двоящегося под носом запаха чего-то родного и слишком важного, чтобы можно было отказаться.       Вот ведь она, та причина, по которой он соглашается, да? Джеймсом, живым и даже осмысляющим происходящее, бьет много сильнее, чем мыслью о том, что ГИДРА банально отдает его Стиву, чтоб только отъебался уже. Да-да, сует в крио, делает ремонт в базе, закрашивая все опознавательные знаки и добавляя элементы старины, вроде хлама и паутины по углам… Потому что ГИДРА мертва. А может это вообще и не база ГИДРы. Да и про Джеймса просто случайно забыли. Ещё тогда, давно и в день очередного переполоха, когда времени на сборы не было — его забыли и оставили в запылившемся крио. Уже шарясь по подземным коридорам и помещениям, от подобной тупости стоило бы плакать, но у Брока не получается — ему по обонянию бьет запах.       Криогель, мерзлая плоть, а ещё сам Джеймс.       Последним убивает на месте, потому что волчье нутро вздрагивает. У него явно есть какое-то родство с ГИДРой, а? Тем тоже никогда не бывает достаточно. Броку же не хватает воздуха. После того, как Джек с Родригесом вытаскивают вялое тело из открывшегося кейса крио, и до того, как Стив начинает хлопотать вокруг, распространяя в стороны запах ужаса да радости — где-то там Брок сваливает из базы на покурить. Чего ему только стоит не обратиться и не умчаться прочь, желательно на другую планету… Никто не спрашивает. Стиву и Джеймсу знать об этом не обязательно.       Но Джеку, естественно, приходится рассказать. Как же, блять, по-другому. А они ведь даже не друзья… Впрочем, ведет себя Брок так из года в год или вел бы иначе — Джек славится проницательными прищурами, тем, что ему ничего не нравится, а ещё мелочным отказом воспринимать реальность такой, какая она есть. Последнее точно является очень человеческим свойством. Брок говорит ему единожды, лет пятнадцать назад, что дружбы не ищет, но это не срабатывает.       Про австрийской концлагерь, в сорок третьем, Брок ему так и не рассказывает, чтобы просто не давать повод для смеха.       Ведь сложно даже представить, как можно было так умудриться… Представлять нечего. Он рождается южнее Торонто. В те времена, в начале нулевых прошлого века, там еще нет резервации. Ее, Канадской, просто не существует. Первые пару лет он проводит среди леса и в руках — Волчицы да Волка. Их лесное поселение, десятка на два шерстяных, вряд ли получилось бы назвать крупным, пусть оно и было таким по мерках тех времен. Ещё — оно было волчьим. В какой момент внутрь просочилось истинно человеческое проклятье предательства, заметить у Брока не получилось. Когда один хочет жить, другой должен умереть, ведь так? Волк был сильным Альфой, грамотным. И Волчица была ничуть не хуже. Сдать их в руки ГИДРы, чтобы уберечь собственную шкуру, оказалось для других волчьих семей поселения лучшим решением, чем давать ублюдкам бой.       Кто ж, боже блять, знал, что мелколапому щенку, изгнанному из дома, ни в коем случае не стоит бежать прочь с континента в конце тридцатых да еще и в Европу? Родителей рядом тогда уже не было лет двадцать как, а может и больше. Да и живы они были вряд ли. А Броку просто хотелось возвратиться к отголоскам их запаха хотя бы на миг… Та поездка в Испанию в итоге его и сгубила. Ему удалось прожить под теплым солнцем и с привкусом специй на кончике языка года два разве что. А после пришлось бежать вновь. Смех да и только, но дальше австрийского концлагеря убежать не вышло — вот где ему пришлось стать Альфой и вот почему он больше не искал себе друзей.       Всех тех, — пустых и обманутых им друзей, — которых он завел себе внутри аконитового круга и выставленных по периметру стен из проволоки, он подбил на побег. Дурная, изможденная голодом свора смогла разве что пробить аконитовый круг и стать для него лестницей ещё теплых, шерстяных тел.       Она вела, конечно, не в небо.       Ее хватило на то, чтобы просто перескочить высоковольтный забор.       Топ-десять историй, о которых Джек никогда не узнает или вроде того, короче. Но поговорить с ним после появления Джеймса, конечно, пришлось. Джеку легче спалось, когда у него была хоть какая-то иллюзия контроля над происходящим. Забирать у него сон Броку не хотелось, но к его неудовольствию Джек так и не рассмеялся… Жаль, конечно. Штука-то смешная. Волчье нутро, которое выбирает себе дважды и оба раза метит прям в адское пекло: тут тебе и гордость нации, линчующая волков, и человеческое оружие ГИДРы, чей профиль на волков охотиться и их отлавливать для экспериментов. Еще бы знать, как называется эта звезда для неудачников, под которой выходит родиться. Ну, так. Просто, чтобы шутка была заковыристее.       Откровенно говоря, Брок и сам не смеётся. Что сейчас, выруливая, наконец, на юркую, прямую тропку к окраине, что тогда, почти шесть лет назад… Именно тогда он скорее раздумывает, купить что-ли самоучитель какой-нибудь. Для умных волков. Или хотя бы — для не сильно дурных собак. Книг таких, конечно, не существует. А если идти за советом, так это сразу можно туда, наверх, потому что среди штатов за весь прошедший век он остается самым старым и к тому же самым сильным Альфой. Вот в резервации старики ещё есть, в каждой из трех резерваций, но тащиться к ним, чтобы узнать, в чем проблема с волчьим нутром, которое соглашается на двойную пару, слепленную к тому же из палача и охотника, будто из говна и палок… Ответ на этот вопрос не стоит того, чтобы продавать и шкуру, и жизнь, и свободу.       О том, что вопрос этот у Брока есть, Стиву и Джеймсу знать вовсе — не обязательно.       Хотя казалось бы, он ведь давно уже не щенок, давно уже не бегущий прочь волчок, он настоящий, состоявшийся волк в человеческой шкуре, но разочарование бьет по сознанию и самим собой, и тоской, и спасибо, что не каким-нибудь ядреным калибром, начищенным аконитовым маслом. Как теперь дальше быть? Самым здравым точно было бы перевести СТРАЙК в свободное плавание или под чужую длань власти, но Брок так сделать не сможет. Знает, что и Фьюри бы согласился. Знает в общем-то, что это не так сложно, это нормальная для ЩИТа текучка, но куда ж ему деваться-то. У него, вон, волчье нутро, заходящееся больным скулежом, а еще израненная, больная мысль: он не хотел — уходить. Да и врать не хотел. Эти ведь, двое, теперь думают, что он им изменял, и вообще… Остается разве что ждать, когда Стив отпишет вольную и сам прогонит СТРАЙК прочь.       На самом деле прогонит Брока. Ладно. Хорошо. Брок бы и сам ушел, чтобы лишний раз не мозолить глаза ни ему, ни Джеймсу, но у него уйти не получится. Ему конфликт с волчьим нутром не нужен. А ещё ему хочется жить все так же, как и тогда, в нулевых прошлого века, когда Волчица рявкает ему бежать… Ее яростный, дикий рык становится последним, что она ему говорит. С тех времен мир знатно меняется, но если брать во внимания всю временную ленту, начиная откуда-то с динозавров, то глобальность окажется чрезвычайно смешной: всё те же войны, всё тот же хлеб, всё те же зрелища.       Волки, правда, хлеб не едят и зрелища не смотрят. И воевать — не хотят.       Но человеческий род как был, так и останется тем, кто не задаёт вопроса, а просто решает сам, в одну рожу. Поэтому теперь у них резервации, электрические ошейники и первые места в публичных казнях. Ещё немного и пустят по трубам аконитовую воду, но, для начала, подобные слухи ходят уже несколько лет как, а, для середины, все, кто при Броке, сидят на аконите с рождения. Порадоваться выученной, натасканной неуязвимости, правда, не получается — запуском аконитовой воды занимается Стив. В присутствии обстоятельств его настойчивости и всегда достигаемых им целей, с радостью вообще тяжко как-то. Последние лет сто или чуть больше.       И Карл радостным не выглядит тоже. Брок видит его еще на подъезде, сидящим на скате крыше дома. В сумраке вечера, перекатывающегося в ночь, заметить его волчьим глазом оказывается очень просто, но стоит ли просить его промолчать? Брок просто паркуется на заросшем газоне, спешивается с мотоцикла и с тяжелым вздохом останавливается. У дома, двухэтажного, крепкого, что принадлежит ему уже лет двадцать, темные окна. Внутри не будет пахнуть ни Стивом, ни Джеймсом. И холодильник пустой.       Хотелось бы верить, что с легкостью удастся лечь спать, но этой ночью так не получится. Морозильник в подвале нужно набить свежей дичью. А Джо писать, чтобы притащила их мелкого в лес, не придется. Брок делает это ещё среди прошедшего дня. У их мелкого вроде как проблемы с обращением начались, надо этим заняться.       Его зовут Майк и он такой же хороший волчонок, как и все остальные, кому Брок отец. Выглядит на три человеческих года, в реальности же — он живет в этом мире уже семь с половиной лет. Он заедает завтрак аконитом, не светит глазами, где ни попадя, а еще в полную луну сидит дома, шерстяными боками обтирая углы. После того, как Джо отправит его в школу, уже года так через два, им нужно будет переехать, потому что, сколь бы слеп ни был человеческий род на мораль, такие мелочи, как возрастные изменения, они замечают быстро. Удивительно даже, как Броку удается столько лет на пересчет повторять, что он хорошо сохранился, но, впрочем.       Ни о чем из этого ни Стиву, ни Джеймсу знать не обязательно.