До Луны и до Солнца

Обычно я говорю, что дом — это место, в котором я сплю. Но говорю я так только потому, что у меня нет дома. Я постоянно ищу покой, так что, наверное, для меня дом — это покой. Которого у меня пока нет и который мне предстоит найти.

Anne, 16

~~~       На работу он опаздывает безбожно. И в этом — в десятиминутном опоздании, — конечно, нет ничего криминального, потому что уже и боги все давным-давно передохли, и в мире вряд ли остался хотя бы шмат чего-то божественного.       Но?       Короткое посмертное письмо растягивается на три книжных листа для записей и два часа, в течение которых Брок пытается подбирать слова, а ещё мысленно вновь и вновь обкусывает предложениях. О том не говорить, об этом не рассказывать, не подставлять под удар тех, кто останется жив после него, и защищать, защищать, защищать… На то, чтобы перечитать написанные собственной рукой строчки, времени уже не находится. Не то чтобы Брок ищет его. Он собирает все свое внимание в необходимости написать историю, не думая о своей же, отсроченной в будущее смерти, но как только оказывается поставлена последняя точка — мысль настигает.       Все то, о чем им знать не обязательно, Стив и Джеймс узнают, когда он умрет.       Это, конечно, ничего не изменит. Они и Луна, и Солнце, но так же они — палач да охотник. Их ненависти к волкам, пожалуй, завидуют и сами… Волки ли? Люди, быть может? Сравнения у Брока в руках не оказывается. Вряд ли существует кто-нибудь, кто ненавидел бы его и весь его род сильнее, чем они оба, потому что их ненависть имеет власть. И своего всегда добивается.       Поэтому, впрочем, письмо ничего не изменит, когда будет прочитано. Стив сожжет его или же сожжет мертвую тушу Брока, которому Джеймс запихает ком письма в глотку. Но прощальный подарок — будет подарен. Он, конечно, не для них. Этот подарок для посмертия самого Брока.       На той стороне его не будет ждать ничего, но умирать с мыслью о том, что он был честен, как будто будет приятнее… Нет. Определённо точно нет. Хоть с этой мыслью, хоть с любой другой, его смерть обернется к нему же лицом трагедии.       Будут ли пытки перед ней?       Он опаздывает на работу на десять минут. Приезжает, конечно же, на мотоцикле. Привычно паркуется сбоку от джипа Джеймса — до того, как замечает саму суть этой привычности. Когда замечает, перепарковывается на одно из соседних мест. Хотелось бы и подальше, но свободно только место мотоцикла Мэй, которая приезжает сегодня вместе с Родригесом — через два места от Джеймса. Рассчитывать на то, что здесь Джеймс не проколет ему шины, конечно, не приходится, а, впрочем… Ему ведь стоит демонизировать их обоих немного меньше, верно? Они сожрут его с потрохами. За мгновения до того, как Джеймс выталкивает его за дверь вместе с вещами, Стив смотрит так, будто бы ненавидит много сильнее — чем ГИДРу. Это, к слову, случается прошедшим вечером. Брок даже не пытается думать, как много времени им потребуется, чтобы немного остыть.       Завалившись в полный на СТРАЙК тренировочный зал, все равно незаметно выдыхает. Стива здесь нет. Джеймса — тоже. Возможно, они даже будут достаточно заняты, чтобы не заметить его запоздалый приезд, но ошибаться глупо: Брок теперь в эпицентре их внимания много ярче, чем прежде. Брок им теперь много больше изменщик, предатель и лжец, чем коллега по работе или огневая поддержка на миссиях. И все же стоит ли, стоит ли, стоит ли — демонизировать? Отнюдь нет, потому что эта формула чрезвычайно известна — его величество гордость нации за свою любовь способен на смерть.       Почему бы ему не быть способным за нее и за себя — на убийство?       Быть может, они правда смогут немного остыть за те дни, пока Брок постарается не попадаться им на глаза, а после, на пересчет недель и месяцев, смогут найти какую-нибудь вшивую причину не казнить его хотя бы метафорически, но в это не сильно верится. Брок и хотел бы, Брок бы правда хотел — в коридорах Птичника пахнет Луной да Солнцем. Яркий, режущий нюх запах содержит в себе не вкрапления, истинные озера злобы, а ещё надрывной боли. От этого запаха двоится перед глазами, пусть даже он, двойной, и сливается в один. Отделить тот, что принадлежит Стиву, от того, что принадлежит Джеймсу, не получается.       Брок даже и не пытается. Окольным путем прокрадывается в тренировочный зал, кислой улыбкой встречает весь СТРАЙК. Они — его люди, как бы странно это ни звучало, — замечают все еще до того, как он приезжает, потому что раньше него приезжают Капитан и его Солдат. Они приезжают одни.       Но они же — не приезжали одни последние пять лет.       В ответ на его кислую улыбку даже Родригес не произносит никакую глупость. Смотрит исподлобья, напряженно и насторожено. У Брока не хватает лжи, чтобы отшутиться о том, что Мэй с утра уже успела подгрызть ему пару извилин за неоплаченные налоги или стирку белого с цветным. На самом деле Мэй так и не делает никогда. Но с момента, как они начинаются встречаться, лет восемь назад, Родригес становится заметно собраннее. А ещё они, конечно, начинают походить друг на друга в мелочах, но понять, почему именно сегодня походят ещё и на Джека, у Брока не получается.       Все трое смотрят в упор. Взглядами, замершими за секунду до прыжка нападения.       И к Таузигу за любого вида помощью потянуться не получается. Он уже рядом с грушей, массирует ей бока ровными, выверенными ударами. Говоря откровенно, не то чтобы Брок к нему прям тянется — улыбается кисло на пороге, по пути к своей каморке указывает на Джека и кивает в ее сторону, зазывая его за собой.       Жить ему остается год и меньше. Больше — уже не котируется. Даже если вся удача вселенной свалится ему на голову, заграбастать себе больше все равно не получится. И Джеку эта информация, естественно, не понравится, но другой у Брока теперь уже нет. Из этой реки он сухим не выйдет, у него шерсть вся мокрая, подшерсток не лучше, да и течет с него так, что даже отряхнуться не получится… Необходимость отдать письмо привносит в него знатную, важную собранность, конечно. Потому что письмо — все исписанные листы и купленный по пути к Птичнику конверт, — прожигает задний карман брюк покусывая за жопу так, как ему не пожелал бы и Патрик в лучших своих традициях.       Эти укусы несут смерть. Пахнут ею. Быть может, даже привлекают ее.       А со СТРАЙКом, конечно, придется поговорить. Брок и в прошлом-то подобным баловался не часто, пытаясь держать границу субординации. В первый раз говорил, когда на одной из миссий пришлось все задницы СТРАЙКа спасать от взбесившейся, засыпанной аконитом Наташи. Тогда без разговора не обошлось бы, потому что Наташе была люба конфиденциальность, — ей предельно хватало и того Брока, который вычислил ее по запаху в тот же миг, когда она вычислила его, — а ещё потому что СТРАЙКу нужно было понимание — как дальше работать, жить и вообще себя вести. Служить в ЩИТе это, конечно, одно, но, шутки шутками, служить в ЩИТе, сгрызающим волков заживо, и под надзором у командира-волка? Да, поговорить тогда пришлось прямо на выходе из базы, на которую они прилетели с приказом зачистки. Пока Наташа переодевалась в джете и приводила себя в порядок, Брок просто объяснил, просто разложил все по своим местам, а после просто — отпустил всех. Вот прям взял и отпустил. С хорошей рекомендацией, написанной его рукой по прилету назад, с чистым листом увольнительной, с отпускными, страховочными и даже оплатой будущих пары недель до устройства на новое место… Никто из СТРАЙКа так и не ушел. Даже Родригес не произнёс ни единой шутки о том, что Брок является буквальной, очевидной угрозой для них всех и для шерстяной семейки Джека в частности. О шерстяной семейке тогда говорить тоже пришлось, но это уже было инициативой Джека. А угроза была. За сотрудничество с волчьим родом и фальсификацию поганой чести ЩИТа жаловать никого бы не стали.       СТРАЙК остался.       На чистом глазу пообещал Наташе молчание.       Больше десятка лет с того дня прошло, и теперь пришло время для второго разговора. Потому ли, что Джек отлично передавал всю информацию о подноготном и личном Брока, потому ли, что сам Брок не слишком хотел вести долгие разговоры о том, что родился под звездой неудачника и кого его волк выбрал в пару… Идея о том, что он пытался держать субординацию, была ложью, конечно. Он просто не считал важным уведомлять СТРАЙК до момента, пока угроза для них не будет очевидна. И Джеку бы ничего не стал рассказывать, но — Джек считал его своим другом.       Сколько бы лет ни проходило, Брок так и не переставал сомневаться в том, что история-шутка про австрийский концлагерь его правда повеселит. Говоря откровенно, Джек вообще был не из весельчаков.       Что в прошлом. Что сейчас… Заходя следом за Броком в каморку, он закрывает дверь, а ещё смотрит так, что становится тяжко даже больше, чем было на рассвете. Без присутствия взглядов Родригеса и Мэй взгляд Джека к тому же ощущается более тяжелым сам по себе. Как так получается? Вроде бы все должно познаваться и отличаться в сравнении, и думать об этом, конечно, много проще, чем о письме, о перспективах или о двенадцати месяцах на жизнь. Брок пытается думать изо всех сил, пока присаживается на передний край своего стола, попутно вытаскивая из заднего кармана запечатанный конверт с письмом. Думать о чем-то отвлеченном у Брока вовсе не получается.       Так ведь теперь будет, да? Его жизнь поставлена на счетчик, потому что ни Стив, ни Джеймс ему жизни не дадут. Он их сильно обидел. Он их фактически предал, и о том, что это было ложью, знать им было не обязательно, но суть-то была в другом, совершенно в другом — ему удавалось прятаться среди чужих больше сотни лет. Не всегда успешно, а только в прежние годы он не был настолько под боком у тех, кто ненавидел его, в сладких снах видя смерть ему подобных.       Сейчас Брок был здесь. Речи о любой демонизации идти не могло, потому что не имело смысла демонизировать. Личное доверие похерено, и после пяти лет, успев так или иначе срастись с рабочим, оно херит и рабочее тоже. Значит они будут смотреть в упор, значит они будут следить… Как зовут того, кто может вечно прятаться среди чужих? Нет таких. И имен тоже нет. Тот факт, что ему удается быть живым до сих пор, такая же случайность, как и то, что вся его стая велика да жива. Немного смекалки, легкое стечение обстоятельств — в большей степени виновны, конечно, его умные и сноровистые волчицы. Без них у Брока не получилось бы и в половину так же хорошо беречь своих щенков. А только речь ведь о другом — имени не существует. У того, кто может прятаться среди чужих, нет лица, потому что нет и его самого. Однажды придет страшный день, и в том дне Брок совершит ошибку. Быть может, она будет мала, быть может, окажется велика — ее хватит, потому что и Стив, и Джеймс будут смотреть.       Не в ожидании, когда он покажет свое истинное лицо, потому как об этом лице ещё не знают.       Но в необходимости воздать ему за каждое разбитое сердце из двух.       Демонизировать их бессмысленно. Брок их обидел, предал, а ещё, судя по смраду в коридорах Птичника, знатно по ним потоптался. Не волчьими лапами, конечно, они у него мягкие, бережные. Но вот человеческие берцы… Теперь Птичник пахнет унижением и болью. Теперь — в его коридорах пасет злобой такой силы, что, будь она энергией, из нее вышло бы сделать пару-тройку ядерных боеголовок       А Джек пахнет Кейли. И немного лесом. Видимо, Лили опять выбиралась на прогулку в ночи. Хорошо вышло даже, что они с Броком не пересеклись — как бы он ни был рад ей в другие времена, в этой ночи радости больше не существовало. Только паршивое ощущение брошенного щенка. И всё.       Но Джек — пахнет Кейли. Суровостью. Жесткостью. И подозрением к очевидному, уже случившемуся. Он прикрывает за собой дверь, проходит вглубь кабинета, на самом деле являющегося каморкой. Так уж Брок живет, что поделаешь: то ли на камне в пакете из воздуха, то ли в коробке три на метра, то ли в доме — на опушке волчьего леса и окраине человеческого города. Фьюри на самом деле предлагает ему перебраться в обширный кабинет, с панорамными, пуленепробиваемыми окнами, ещё за годы до того, как Стива размораживают, но Брок тогда отказывается.       Смотреть на Вашингтон свысока ему не хочется. Быть вдалеке от своих четырех людей, дурных и по-человечески верных — тоже.       Предложение Фьюри, конечно, остается активным, разве что не активированным. Брок остается в своей каморке по больше части по банальной причине — здесь не так много мебели и буквально негде прятать прослушку. Агенты Птичника ее временами прячут по углам все равно. А Брок ее подчищает. И они снова ее прячут. И он снова… Об этом всем думать определённо проще, чем о лице Джека, которое выглядит напряженным настолько, что почти каменным. На широком лбу и меж бровей залегают складки морщинок, не предвещающих ничего хорошего. А, впрочем? Здесь не о чем разговаривать. Все было предсказуемо изначально. Все было, вероятно, предсказано.       Гамлет или Ромео да Джульетта? Нет-нет, все то кануло в прошлом, теперь в моде романтизация с привкусом паршивой волчьей смерти, волчьего геноцида, а еще запаха — сжигаемой шерсти. В канадской, правда, не сжигают. Это больше стиль алжирской да сибирской, вот где по-настоящему любят волчьи костры. В канадской же травят газом.       Там, видимо, костры разводить экономически невыгодно.       Классика прошлых веков или классика реальности — об этом тоже думать проще. Но вечно думать об этом не получится. Брок уже здесь, он уже держит в пальцах конверт с письмом, а еще протягивает его, не делая ни единого шага от стола в надежде, что Джек сам заберет, что Джек сделает, сделает, сделает это за него и… Посмертное признание в великой волчьей любви не будет страшным. Когда Стив с Джеймсом найдут подложенное Джеком письмо, Брок будет уже мертв. Но от мысли о том, как они оба будут смеяться над ним, от мысли о том, как Стив письмо сожжет или же как Джеймс запихает его Броку в мертвую волчью пасть — это ощущается слишком унизительно.       И все же нужда умереть честным с ними обоими оказывается много больше. Умереть честным и продолжающим уважать себя даже после смерти…       Брок говорит:       — Отдашь им, когда я умру, — и протягивает письмо чуть дальше. Джек подступает ближе, забирает его. Не опуская глаз, выглаживает пальцем запечатанный край, будто в качестве проверки… Он не станет его вскрывать. Сегодня же, чуть позже, Брок соберет СТРАЙК, Брок расскажет им и сообщит — семь лет тучных коров на этом краю Нила прошли. Теперь время семи лет коров тощих, и им нужно планировать пути отхода, им, четверым, нужно позаботиться обо всех своих, а ещё им нужно переводить все свои накопления на оффшоры, чтобы, оказавшись в бегах, не оказаться без денег. Но — Брок о них позаботится. Когда придет день смены тучных коров на тощих, он выставит ультиматум и, как бы жестоки Стив с Джеймсом ни были, им придется согласиться.       Не трогать СТРАЙК.       Не искать Джо.       Забрать Брока и довольствоваться лишь им, малым.       Иных перспектив для них не существует, если они не хотят, чтобы в крови утонул вначале Птичник, а после и Вашингтон, потому что — Брок сделает это. Брок сгрызет всех, вырежет всех и не станет чураться даже убийства что Луны, что Солнца. Аконит его не остановит, электричество вряд ли замедлит, а ещё ему давно уже больше сотни. Он взрослый, половозрелый волк с огромной стаей, чье присутствие питает саму его волчью суть. Либо Стив с Джеймсом берут его, отпуская всех остальных, либо они умирают.       Но умирать они не хотят, и потому… Им придется согласится. СТРАЙК будет жив и в порядке. Вся стая Брока останется жива. И, конечно, останется без альфы, но глобально это не станет такой уж проблемой — он рождается под звездой неудачника и вместе с этим рождается у Волка-альфы и Волчицы-альфы. Вот, кто порождает его. Вот, по чьему образу да подобию Брок то и дело встречает волчиц, которые после рожают себе щенков от него.       Но по этому ли образу подбирает себе пару? Самое главное — и Стив, и Джеймс согласятся. СТРАЙК будет в порядке. Джек то ли так не думает, то ли думает вообще о другом, потому что говорит без прелюдии:       — Что случилось? — он не спрашивает, кому нужно отдать письмо, а ещё не начинает рассуждать о том, что это сложно выполнимо. Письмо переходит в задний карман его брюк. Сам он смотрит только на Брока. И спрашивает, спрашивает, спрашивает — именно о нем.       От этой трагедии подташнивает. Она, конечно, реальна, но пока остается заперта в границах его головы или волчьей сути, Брок вроде бы даже может притвориться, будто все не столь плохо. Когда Джек задаёт вопрос — буквально говорит, что хуже и быть не может. Но это ведь было очевидно, а?! Это ведь было столь предсказуемо, чтоб только подрали их все мертвые боги! А пять прошедших лет были страшными, но столь удивительно сладкими, полюбовными. В каждом прикосновении, в каждом взгляде и во всех бытовых сложностях да конфликтах. С педантичностью Стива знаться вряд ли стоило, но с ней пришлось найти общий язык и подружиться. С кошмарами Джеймса знаться было опасно для жизни, но терапия и забота сделали свое дело, а ещё помогло время. Со своей стороны Брок научился и притворяться человеком более грамотно, и закрывать входную дверь на все четыре замка. Дело было не в том, что у них только-только начало получаться, отнюдь нет — у них получилось уже.       И у Стива, и у Джеймса с Броком-человеком всё выгорело так же, как Брок-волк выгорел бы с ними обоими до костей, если бы они только узнали то, что знать им было не обязательно.       Качнув головой в отказе и нежелании разводить долгое, задушевное обсуждение, Брок раздраженно поигрывает желваками. Откликается честно и в то же время сухо:       — Все кончилось, Джек. Беспокоиться больше не о чем, — потому что он позаботится. О СТРАЙКе, к примеру. И о своей стае. О себе ему, вероятно, стоило позаботиться тоже, но его забота о себе случилась еще больше пяти лет назад, когда он отказался бежать и согласился остаться. Вся суть той заботы была в том, чтобы дать мирозданию шанс, а ещё дать его себе, последний, посмертный, с трагичным итогом — шанс возвратиться домой.       Смотреть на Солнце в упор, щурясь не от боли, лишь из-за улыбки.       Прикасаться к Луне, перебирая кончиками пальцев все ее видимые и незаметные краторы.       Джек вздыхает. Прикрывает глаза, стискивая челюсти и напрягаясь так, что на его шее вздуваются жилы. От него пахнет, конечно, сильно, но хватает и одного взгляда на него, чтобы увидеть — если бы он мог, он бы заорал бешеным, яростным криком. На Брока. Или на мир. Или просто в пустоту, криком ради крика. Брок смотрит на него в ответ, дожидается момента, пока Джек не выдыхает, дожидается момента, пока он не разворачивается на пятках и не уходит назад в зал. Дверью, конечно, хлопает. Но Брок не дергается. Глаза прикрывает и с десяток минут дышит, все еще чувствуя — в фалангах пальцев жжется больным унижением.       Стив с Джеймсом ведь будут смеяться над его письмом… Брок этого уже не увидит. И эта правда не спасает от паршивых мыслей совершенно.       Но будто ему впервой, не так ли? После второй мировой, после Алжирской резервации, после всех десятилетий наблюдения за тем, как Канада становится резервацией тоже, как возводятся стены, как на улицах начинают отлавливать первых волков и как стихает самый последний волчий вой… Меняется ли мир в действительности — отнюдь. Человеческий род устает от того, чтобы друг друга грызть и друг друга использовать. Вооруженного нападения на соседей становится недостаточно так же, как и нападения на тех, кто живет далеко. Они выжирают ресурсы и прожирают собственные деньги, продолжая, продолжая и продолжая скандировать с экранов — бедных нужно насытить или депортировать, бедных нужно депортировать или насытить. Богатых же от любых вопросов к ним спасает повышенный налог, но, впрочем, ещё существуют люди-юристы, люди-боевики, люди-которые-держат-власть. Пока по сети гуляет байка о мировом правительстве, но это лишь очередная из человеческих забав, по типу тех же зрелищ или того же хлеба. Правда в том, что, если бы мировое правительство и существовало, оно было бы волчьим. Потому что у волков была общность, фундаментальная, эволюционная. Но — волкам не нужна была власть. Их не интересовала война. Им не были присущи пытки и насилие над собственным родом.       Все человеческое — волчьему было чуждо.       А мир вовсе и не меняется. Просто люди нуждаются — победа в гонке вооружений, краткосрочная сытость на ресурсы да верховенство эго.       Прав ведь не тот, кто прав, а тот, кто жив, верно? Так звучит человеческий закон. Именно теперь, именно сейчас, и мир действительно не меняется, но одних усилий для того, чтобы пережить ещё и этот закон, не хватит. Тут нужна удача, которой Брок не наделен. Тут нужно истинное благословение богов, но все боги мертвы.       Джек знает обо всем этом ничуть не хуже Брока. И, когда тот выходит из каморки прочь десяток минут спустя, даже не провожает его удивленным или взволнованным взглядом. Для начала Джек слишком занят посреди ринга и собственной злобой, и Таузигом. Для середины — Брок не станет глупить. Предсказуемая, очевидная смерть ждёт его за углом, и ее приход является итогом всему и всегда. Броку, конечно, не впервой почти пожимать ей руку, но в этот раз ничто не будет таким, как в прошлые.       Однако, солнце уже взошло на небосвод. И в Птичнике достаточно коридоров да этажей, чтобы миновать нежеланную встречу. Где-то в кухне, на пару этажей выше, есть кофемашина и свободная кружка. А ещё — есть кофе.       Он, конечно, дополнительную жизнь не воздаст. Удачей не наделит. Да и объяснит кому-то что-то вряд ли, — объяснит в достаточной степени, чтобы геноцид длинной больше столетия, наконец, завершился, — но у него привкус крепости, горечи, а еще цвет черного сна без кошмарных сновидений. Не то чтобы Броку такие снятся часто или же снятся просто, но среди всех тех привычек, чисто человеческих, которые он приобретает за прошедшие десятилетия, кофе становится одним из них. Не влияя на волчью физику, он сам по себе будто расчищает сознание — горечью, горечью, горечью.       На этаже тренировочного зала, конечно, кухня есть тоже. Но так же на нем есть кабинет Стива, и потому Брок поднимается на четыре этажа выше. Идет по пожарной лестнице, избегая лифты. Вслушивается в голоса тех, кто идет ему на встречу по коридору. Голоса остаются незнакомы так же, как смрад боли является почти родным. То есть боль Солнца. То есть боль Луны.       Сейчас они думают, что Брок их предал.       После, лет этак через десять, будут временами знатно, высокомерно посмеиваться — как забавно все обернулось.       Будет ли и тогда, через десять лет, им дело до того, как сильно они любили его, человека? Вероятно, Джеймс сделает себе брелок для ключей в виде талисмана, но лапка будет не кроличья — волчья. А Стив… Его жизнь просто продолжится. Каждый миг ругани с вышестоящими чинами по поводу аконитовой воды, до сих пор не пущенной по трубам. Каждое новое предложение к Тони Старку о том, как ещё можно улучшить ошейники, или газовые камеры, или даже волков — убить в них все разумное, оставить лишь послушных собак крупной и выносливой породы.       Брок бы ему сказал, что этим в свои времена занималась ГИДРА. Брок бы ему даже сказал, что ГИДРА занимается этим до сих пор, просто теперь она зарылась много глубже под землю, чем раньше. Брок бы ему, пожалуй, много чего сказать мог — у Стива точно нашлось бы отговорок двадцать семь или пятьдесят о том, чем именно он и ГИДРА друг от друга отличаются. Чтобы предугадать это заранее не нужно быть гением. Достаточно просто помнить: каким омерзением и какой жаждой мести от Стива пахло на публичной казни, где он был палачом.       И это ведь всё, верно? Один пункт обвинений и всё, пустота? После каждого полнолуния, которое СТРАЙК проводил на улицах Вашингтона, патрулируя их и привозя под утро в Птичник десяток волчьих трупов, Стив говорил:       — Хорошая работа, Рамлоу.       До того, как появился Джеймс и у них троих начались отношения. В процессе их отношений. А все же — будет ли он повторять это и сейчас? Да. До момента, пока Брок не ошибется и не подохнет под их с Джеймсом руками. Потому что он, правда, проделывает хорошую работу, он знатный мастак в том, чтобы волков отлавливать и свозить черными мешками в ЩИТ, на него в этом равняются сотни, если не тысячи агентов по всем штатам, он поэтому, в общем-то, и ездит в филиалы тестировать молодняк… Последнее, конечно, ложь. Тут, в общем-то, всё с душком. Но Стива это устраивает.       Брок-человек волков ненавидит. Брок-человек — хороший охотник, пусть даже не такой идеальный, как Джеймс. Он временами поддакивает дикторам и телевизионным ведущим, когда те вновь рассказывают о паршивой волчьей породе. У него в рукаве припрятаны десятки несуществующих историй о том, как они со СТРАЙКом волков загоняли, волков убивали, волков из домов вытравливали. И Стив любит это ровно так же, как это любит и Джеймс.       Никому из них знать вовсе не обязательно, что половина несуществующих историй строится на пытках, которые молодой волчий глаз видел в австрийском концлагере до того, как сбежал из него по головам других волков.       А мир не меняется. Что столетия назад, что теперь… На пару этажей выше, в небольшой общей кухне, кофемашина, правда, другой марки. Подступив к ней, Брок зачем-то приседает на корточки так, будто ноги слабы от всего смрада чужой боли, витающего меж стен тут и там. Приседает и смотрит на кнопки. Ему нужна только одна, но прежде взять бы чистую кружку, поставить ее на подставку и… Он присаживается. Цепляется пальцами за край столешницы, слыша как по коридору мимо двери проходит пара агентов. Что могла бы сказать кофемашина на всю происходящую трагедию? Кофемашины вообще-то не разговаривают. Брока просто балует присутствие в его жизни каждого из говорливых черноклювиков-Карлов. Уж они-то попиздеть всегда гаразды.       И о том, что он дурень.       И о том, что сейчас умирать не время.       Но когда-нибудь ведь и нужно? Пара агентов проходят мимо, забирая с собой и стук сердец, и весь пустой разговор о делах. Стоит им скрыться за дальним углом коридора, как дверь в кухню беззвучно приоткрывается, впуская ее — ловкая, смелая и шерстяная.       Самая настоящая сибирская волчица.       Шкура у нее, правда, не рыжая, а снежная, потому что кровь чистая, древней породы. Не Броку, конечно, жаловаться, — хотя бы потому что он до сих пор жив, — но у него Волчица была черной, смоляной шерсти, тоже породистая, чистокровная, а Волк почти из дворняг, трехцветный, местами палевый. Броку, естественно, достался его окрас. Вероятно, узнай об этом Стив и Джеймс, уже после его смерти или хотя бы раскрытия, это стало бы дополнительным поводом для злобных шуток.       Но знать им об этом было не обязательно. Естественно.       В то время как Наташа явно знает уже. О том, что происходило, о том, что происходит, а ещё о том — что вскоре произойдет. Все неизбежное случится. Все нежеланное сбудется. Брок бы выказал ей уважение, но ему не хочется ни подниматься на ноги, ни смотреть в ее глаза. Наташа все равно подступает почти впритык. Оперевшись бедром о край столешницы, она сплетает руки на груди и говорит:       — Мне нужны гарантии, Рамлоу. Гарантии моей безопасности, — просьбы в ее шепоте нет так же, как и мольбы. Только твердость характера. Только отзвук… Так звучит не волк — человек. Вот, в кого они превращаются по вине притворства, но на самом деле геноцида. Вот, кем они становятся. Наташа за него не будет ни драться, ни биться, ни впрягаться тем более. Смотреть, как он подыхает, впрочем, не станет тоже — отвернется. Его смерть по ней ударит, потому что они все еще таковы, они есть дети волчьего рода. И они желали бы умирать по природной данности, а не от передоза аконитом, выращенным человеческими руками.       Мир альтернативы не предлагает.       А Наташа звучит человеком. Либо он даст ей гарантии, либо она убьет его сама, чтобы после ее не затянуло в кровавое, посмертное болото следом за ним. И дело отнюдь не в том, что она сомневается в его верности, но — из нее ГИДРА в свое время тоже сделала хорошую, качественную охотницу. Вероятно, им просто не удалось ее подчинить, и они сменили профиль в ее личном деле, потому что так было легче, чем то и дело пачками выносить из ее клетки трупы агентов. Но ровно там, где им не удалось ее подчинить — они пытались. Опыт был явно незабываемый.       Как не было и сомнений: для Наташи Стив стоял вровень с ГИДРой. Раз уж она больше не могла верить, что Брок не расколется под его пытками, когда они с Джеймсом Брока загонят.       Но — Броку было не впервой. И было то, за что он мог умереть, как бы ни хотел ради этого жить.       — Сердцем клянусь, — он отвечает, даже не понимая головы. Все смотрит в кнопки кофемашины снизу вверх. Все ждёт, когда же она расскажет ему… Какую-то тайну? Кофемашины не умеют разговаривать. Его просто череда болтливых Карлов разбаловала. А Наташа не вздыхает. Кивает только. Становится ровнее, подвижная и живая сибирская волчица. Когда ее рука тянется к Броку, он заметить не успевает. Только чувствует, как прикосновение ласкает макушку и затылок. Наташа шепчет:       — Дурной волчок.       Это, конечно, много лучше, чем «дурень». Но паршиво меньше не становится.       Она уходит прочь так же бесшумно, как и пришла. Брок остается — так же, как и почти шесть лет назад. Разве что поднимается на ноги, а после тяжелым движением упирается ладонями в столешницу. Опускает голову. И жмурится, в попытке вытравить, вытравить, вытравить… Что ж. Мысль оказывается слишком живучей.       Вот, кем они становятся, и вот, в кого они превращаются. Теперь весь волчий род по одиночке. Никто ни за кого не вступится. И никто же не пожелает смотреть на смерть другого, поэтому — отвернется. Они будут спасать собственные, одиночные, хвосты, пока не перебьют их всех или же пока всех не загонят в резервации.       Вот, кем они становятся в своем долгом, на пересчет десятилетней, притворстве. И теперь каждый волк каждому волку — самый настоящий человек.