До Луны и до Солнца

После отъезда дом — это все, с кем можно обсудить новости с Родины, точно не место. Земляки, одногородние. Типа раз ад то это другие, то и дом это другие.

Игорь, 27

~~~       Так ведь любовь и проходит, верно? Однажды воцаряется ненависть, злоба и так далее, далее, далее… Брок не уверен, что действительно знает хоть что-нибудь о любви. Его этому не учат.       Ни любви, ни дружбе, ни всем остальным социальным прелестям любой жизни.       Все его детство состоит из двух лет, которые он проводит рядом с Волчицей и Волком. Ну, или около двух лет, черт его знает. Самое первое зрячее воспоминание — это зима. Он пытается то ли выбраться из дома, то ли выломать дверь, чтобы найти только-только теряющими слепоту глазами луну. Его выпускают на встречу со снегом и звездной ночью. Проходят месяцы, множество-множество месяцев и вновь приходит зима. После проходят ещё месяцы, так же много месяцев, опять приходит зима и — всё начинается. То ли трагичный конец. То ли начало бесконечной трагедии. Волчица гонит его прочь, пока они с Волком дерутся насмерть с другими волками поселения, с волками, решившими, что легче согласиться с человеком сотрудничать, чем против человека воевать.       Легче человеку отдать на опыты самых сильных особей и поверить, что человек больше не придет.       Чем человека убить и лишить его любой возможности вернуться.       Да, в общем-то, как раз два года и получается. Может, неделей меньше. Может, парой недель больше. Только рожденные волчата так рано в людей никогда не обращаются. В прошлые века для того, чтобы подрасти, им требовалось лет пять, но тогда времена были спокойнее, безопаснее. Теперь сроки могли доходить и до десятка лет. Очень многое зависело от Волчицы щенка, от его Волка, от общего контекста, вроде места проживания и окружения. Майку, например, было уже семь с половиной, и он был самым младшим из всех щенков Брока — он умел обращаться в волчью форму и обратно, в человеческую, уже пару лет как.       Николасу было восемь волчьих. О том, чтобы обращаться в человеческую форму, речь зашла разве что полтора года назад и теперь у него постоянно были проблемы с волчьей формой. Каким бы безболезненным ни было обращение, то и дело Николас умудрялся застрять, что в одной форме, что в другой.       Лику это не волновало. Она была достаточно взрослой волчицей, чтобы понимать, насколько сильно окружающий человеческий мир влияет на все волчье, что у них есть. Да к тому же она и сама была поздней в этом плане.       Каким был Брок, поздним или ранним, сказать было сложно. После вынужденного побега из дома количество проходящих мимо его глаз зим слилось в одну череду беспрерывного выживания и тоски. Тогда, будучи малым щенком, он пытался вернуться не единожды, но, чем яростнее пытался, тем сильнее терялся на всей протяженности границы между Канадой и Америкой.       Двухлетние попытки Волка научить его ориентироваться по звездам оказались тщетны.       В более взрослом возрасте и после всех скитаний по телу Евразии и Африки, уже после возвращения назад в Штаты в восьмидесятых, вернуться к останкам волчьего поселения оказалось чрезвычайно просто. Не по памяти даже, благодаря банальной рассудительности и картам.       Но тогда… У него было около двух лет. Волк учил его ориентироваться по звездному небу, Волчица брала с собой на охоту. Самым лучшим воспоминанием, если уж не брать во внимание первую встречу с луной, была дрема перед зажженным камином в окружении двух родных запахов — так пах дом. Смех Волка, доносящийся с кухни, или же голос Волчицы, время от времени говорящий:       — От тебя пахнет странно сегодня. Что заботит волчье сердце?       Они ведь были альфами. И Волчица, и Волк. Уже много позже, натыкаясь на других волков, Брок узнал, что подобные пары были редкостью. А даже если двое волков-альф сходились, борьба за главенство оставалась вечной, неискоренимой. Но его Волк и Волчица никогда не воевали так. У них был союз, синонимом которому была забота, или поддержка, или что-то такое неуловимое, истинно волчье… Беззвучная договоренность выбора, согласия и паритета. Истинно животное правило о том, кто ест первым, отсутствовало. Охотой занимались оба, но чаще Волчица — ей охотиться нравилось больше. О доме заботились вместе.       И о Броке — тоже.       Если бы он мог спросить у них о любви сейчас, они бы ему не ответили, потому что уже больше сотни лет были мертвы. От них не осталось ни выбеленных костей, ни места, где они могли быть зарыты. Возможно, если бы все сложилось иначе, если бы времени было больше, они бы рассказали ему о любви, они бы даже научили его, но изменить что-либо было уже невозможно. Из всех волчьих и человеческих вещей, в которых Брок разбирался, любовь была неопределимой, неизвестной концепцией. С чего она начинается? Как она живет? И чем — завершается?       Его волчицы никогда не жаловались. С ними, впрочем, Брок об этом и не разговаривал. Все, что он делал, как будто являлось очевидным — встретиться, познакомиться, рассказать о себе, принять предложение о вязке, а после остаться на пару дней, и в волчьей форме, и рядом с забеременевшей волчицей. Заботиться о еде, о том, чтобы было тепло и присутствовало ощущение безопасности… В первые дни беременности это всегда было таким же важным, как в последние, из-за меняющегося контекста обстоятельств. Какими бы сильными и умными ни были волчицы, они нервничали. Их тела претерпевали изменения, а после, девять месяцев спустя, изменения претерпевала и жизнь — когда включала в себя присутствие потомства.       Вообще, говоря откровенно, это было важно на протяжении всей беременности, ну, присутствие Брока рядом, но, если с первыми пятью-десятью волчица и у него ещё была такая возможность, — на девять месяцев выпасть из человеческой жизни, — то со всеми остальными так уже не получалось.       Ничуть не меняющийся мир становился клыкастее и жестче.       Побыв с волчицей первые несколько дней после вязки, Брок отвозил ее на будущие девять месяцев к другой своей волчице. Для опеки и заботы. Временами приезжал на день-два, если была необходимость, но в основном волчицы отлично справлялись и без него. Что тогда, что теперь… Его смерть ведь ничего для них не поменяет, верно? Вообще-то размышление начинается с любви. Вот о чем Брок думает, пока бредет два километра по лесу, наблюдая перед собой весь СТРАЙК, который кое-как пытается сдружиться с Лукасом, чтобы ему не было так страшно, а ещё слыша за своей спиной шаги Джеймса и Стива. Лукас держится так же хорошо, как и отыгрывает свою роль напуганного, но хваткого пацана. Хватким он является априори и так, но все равно общая ситуация выглядит достаточно забавной — уже в джете он соглашается дать Джеку свой рюкзак для осмотра и предупреждает, чтобы тот не крал его шоколадный батончик.       Лукас следит за ним, вот что он говорит.       Пока Стив молча следит за Лукасом чуть ли не пристальнее Джеймса.       Миссия-пустышка, не так ли? Естественно, его смерть изменит все. Малая стая без альфы значит мертвая стая. Но вот большая — останется жива, даже вопреки тому, какой хрупкой станет. С хрупкостью разберется Патрик, он ловкий в этом, и к тому же более подвижный, чем Брок. Влюблять и влюбляться, вот какой у него, вероятно, девиз по жизни. Не только в романтическом смысле, конечно. Лили, к примеру, Патрика обожает. Говорить о щенках самого Брока и вовсе нечего. Любая игра, любой движ и любое предложение — Патрик соглашается на все, начиная от ночной охоты на сычей и заканчивая шутливой дракой по итогу зашедшей в тупик Монополии.       В то время как волчицам Брока ведь и правда хватает. Они находят его, осматривают, как дорогую, метафорическую тачку, которая должна стоить своих слов и быть на ходу ещё достаточное время, чтобы окупить согласие спариться, а после становятся частью его стаи. Его постоянное присутствие не имеет смысла. Помощь с деньгами — туда же. Вновь и вновь как-то так складывается само собой: взрослые, обеспеченные и без нужды в том, чтобы он таскал на ужин свежую крольчатину или оленину. По началу, на первом десятке волчиц, это, пожалуй, даже задевает его, но ровно до момента, когда Патрик однажды спрашивает — нужно ли ему это? В те времена Брок уже катается по миру с миссиями, то и дело вляпывается в передряги, а ещё действительно служит, но ещё не в ЩИТе. Тогда, в восьмидесятых, когда Патрик задаёт ему этот вопрос во время их очередного совместного ужина, Брок является скорее вольным наемником.       И он говорит: в общем-то, нет.       Конечно, ему нужна стая, потому что ее наличие отлично влияет на крепость волчьего духа и, в особенности, на самомнение. Конечно, каждая из волчиц, которые находят его, является необычайно умной и красивой. Конечно… В общем-то, нет. Дело ли во всех прошлых десятилетиях одиночных скитаний, дело ли в чем-то ещё, но его жизнь — свободная и живая, — устраивает его такой.       На то количество любви, которое он отдает, волчицы не жалуются. Они вынашивают щенков, они продолжают жить свою жизнь и, чем больше их становится, тем легче оказывается заметить — большая стая приносит им ощущение безопасности. Они помогают друг другу с работой, с тем, чтобы найти щенкам новую школу, подобрать район и дом для жизни, а временами даже купить — тот самый, новый, дом.       Тот факт, что Брока о важных, житейских мелочах почти не уведомляют, уже не уязвляет. Они справляются сами. И любят его, конечно. По-волчьи. По-настоящему.       Можно было бы мыслить, что с появлением Стива и Джеймса эта личная обособленность меняется, но, говоря о ней, точно стоит в первую очередь назвать имя Патрика. После того, как они обосновываются в Вашингтоне, лет двадцать назад, и перестают, наконец, переезжать из штата в штат, — то ли по следам работы Брока, то ли по следам волчиц, которые выбирают его, — да-да, именно тогда Патрик становится тем, кто приучает его — хотя бы притворяться, что бежать не нужно. Совместные ужины и завтраки, секс, кино, походы по музеям, редкие поездки в соседние штаты на какие-то музыкальные фестивали… Патрик проигрывает Банни пару сотен зеленых, потому что они спорят, как много времени Броку потребуется, чтобы, наконец, начать оставаться на ночь в его квартире.       Банни говорит, что хватит года.       Патрик — ставит на вечное никогда.       По итогу Брок справляется месяцев за десять или вроде того. Однажды вечером, после секса, просто засыпает у Патрика в постели. А просыпается под звук разочарованного голоса, который сидит в кухне на столешнице и рассказывает Банни — ужасно, это все просто ужасно, теперь он должен ей денег. Голос Патрика звучит так, будто у него умерла любимая золотая рыбка. Но пахнет от него смиренным, изнеженным довольством.       Занять ему денег для возврата долга Брок отказывается. Естественно.       Жить с Патриком в полной мере не приходится. Но все-таки благодаря ему переезд к Стиву с Джеймсом не становится такой уже трагедией. Прибираться за собой, помнить о присутствии ещё двух человек в квартире, учитывать их интересы… Стив с Джеймсом ведь тоже никогда не жалуются, так? Они скорее оказываются удивлены — в быту Брок очень ласковый. Добродушный, заботливый и так далее по списку всех качеств, за которые любить очень легко и с которыми не нужно смиряться, будто с обязательной ежедневной каторгой.       Является ли то, что Брок приносит им своим присутствием, любовью? Он не знает. Он просто, ну, делает, как делается, верно? Это происходит интуитивно. Сейчас же, что посреди джета, что посреди коридора здания филиала ЩИТа, мысль появляется сама собой: так ведь любовь и проходит, верно? За остроту о том, глючит ли его опять, Джеймс возвращает Броку запах кровоточащей уязвленности. За угрозу покушения на место Стива, он возвращает Броку… Что именно или же что-то определенное? Дать название этому запаху не получается. Но пахнет им в джете на всем пути до филиала ЩИТа.       Пахнет смесью из множества чувств, где одно из ведущих — недоверчивое, задетое за живое удивление.       А ведь когда-то они были чрезвычайно хороши в том, чтобы разделять личное и рабочее… Ха. Щенки. На самом деле и говоря откровенно — Броку не стоило. Ни вести себя так, ни говорить все, что было сказано, ни хватать Стива за рук с подобной жесткостью. Той рукой, левой, за которую Брок хватает его, Стив поводит на протяжении всего полета. Нежелание знать, остались ли на плече синяки от пальцев, имеет в своем рукаве туз в виде очевидного ответа.       Да, они остались.       Да, они есть там до сих пор.       И, конечно, они сойдут уже к рассвету, но фактов это не отменяет — Броку не стоило. Разъяряться, кидаться словами и хваткой жестких пальцев, а еще скалиться на Джеймса… Но ведь любовь, она именно так и проходит? Он остается в территориях напряженного, готового к обращению состояния почти на пять часов. Пока вылетают, пока летят, пока разбираются с миссией — выдохнуть удается разве что вновь оказавшись в джете. Да и то выдохом это назвать получается слабо. Он плюхается на одно из сидений у боковой стены джета и просто вытягивает ноги вперед. Был бы Стив не таким внимательным, точно запнулся бы.       Но он переступает.       А Брок позволяет себе расслабиться, и как только внутри попускает, как только напряженный, оскаленный внутренний волк покачивает шерстяной головой, стряхивая первозданные инстинкты — приходит мысль. Так ведь любовь и проходит, да к тому же ему вовсе не стоило рыпаться в их сторону. Нет, конечно, он всегда был таким и в Птичнике, и на вылетах, но какая-то важная черта оказывается пересечена.       Раньше угроз в сторону Стива не рождалось так же, как и язвительного оскала в сторону Джеймса.       Стоило ли порождать новую традицию сейчас? Ему точно стоило извиниться. Их злоба была понятна, — а жестокость была привычна, — но вот он сам… Он был муднем в этой истории. Изменщик, предатель, пожиратель сердец. Нет-нет, Стив, конечно, был волчьим палачом, а Джеймс — волчьим охотником; но разделяя работу и личное, совсем как тот человек в одной из библейских сказок разделял воду, Брок любил их, потому что их было за что любить. И как бы ни была права Лили в своих словах про котокафе и английский паб, Броку больше не нужно было так яростно притворяться тем, кем он не был.       Ему просто стоило извиниться. Хотя бы перед Стивом — во избежание расширения территорий ненависти между ними.       В полете до филиала проводят полчаса. Долетели бы быстрее, но запрос на посадку джета обрабатывается минут пятнадцать. Они просто торчат в воздухе. Джек проверяет рюкзак Лукаса и возвращает его ему. Говорит, что шоколадный батончик на месте. Говорит, что у него дочь возраста Лукаса. Вероятно, его родители ужасно волнуются за него, так? Лукас делает такое лицо, будто вспоминает об их существовании лишь сейчас. Возможно, это даже не театральная игра. Брок на него больше не смотрит. С ленивым оскалом закидывает руки за голову, а еще прикрывает глаза.       Его смысл сейчас — быть недовольным, потому что он остался без знатной бойни с волками.       Его смысл в последние пятнадцать лет — зваться Волчьей смертью.       Лукас пытается потянуться за телефоном, но лишь с ещё большим волнением говорит — телефон разбился во время драки. Естественно, он лжет. Брок слышит, как дергается его сердце. Приоткрыв один глаз, ещё и видит, как Стив оборачивается в кресле запасного пилота. Джеймс вновь ведет, и теперь уже нет нужды стоять посреди джета, рядом с небольшим экраном и открытыми на нем картами. Местность, здание, ещё какая-то чушь… Нет-нет, у них этой ночью миссия-пустышка. Стив садится на место запасного пилота. А ещё оборачивается на ложь, только времени на вопрос ему никто не дает. Да и, в общем-то, что с него, перепуганного, смердящего блевотой пацана, спрашивать? Мэй спрашивает про драку. Оказывается пара каких-то старшеклассников цепляются к какой-то девчонке помладше недалеко от ворот школы. Лукас впрягается за ее безопасность, говоря: каждый бы поступил так, верно?       Ну, каждый полез бы драться, да?       Умный пацан. Сноровистый. В своем рассказе слова он подбирает много лучше, чем когда говорит про разбитый телефон. Его сердце не дрожит ложью. Роберта он не упоминает. А те самые старшаки, за которыми ЩИТ выедет через пять минут после того, как получит их имена, вырубают Лукаса быстро.       Он приходит в себя уже в подвале заброшенной школы. В помещении оказывается Брок. И каждый поступил бы так, верно? Ну, сблевал бы из-за сотрясения? СТРАЙК слушает, не докапываясь. Джек между делом записывает имена в карманный блокнот, чтобы после указать в отчете. Если старшаки знаются с наемниками, которые ловят волчий молодняк и продают его за высокий ценник, то наказание будет похлеще, чем за торговлю наркотиками. ЩИТ заберет у них всю информацию — та, что есть, пойдет в дело, та, которой и не было, пойдет на корм пропаганде.       И вновь будут заголовки о том, как небезопасно волкам жить на свободе вне резерваций… Это уже даже не забавно. Нация, которая печется о жизни волков, сгружая их в резервации, является той же, которая волков ненавидит и истребляет. Где ещё подобное видели, чтобы отменную жестокость выдавали за добрососедское благородство? Вообще-то, много где. Но Брок отмалчивается. Лукас говорит, что у них в средней школе есть обязательный предмет — самозащита от волков и их вычисление среди людей. Родригес откликается, что это важный предмет, он необходим, а на Брока не косится.       Никто из присутствующих в джете не рассказывает Лукасу о том, что самозащита от волков является блажью.       Впрочем, Лукас знает об этом и сам. У него в друзьях есть Роберт.       — А это правда, что у волков язык длиннее, чем у людей, даже когда они люди? — вопрос со звуком молодого голоса звучит минут за пять до окончательной посадки. А все-таки: театральный кружок или секция? Лукас держится молодцом. Все так же притискивает к груди рюкзак, то и дело чешет подбородок с засохшей на нем тошнотой. И, конечно, косится вновь да вновь — на всех и каждого, а еще на Брока. Из выражения его глаз не уходит страх. Но вопрос звучит, потому что надо храбриться, потому что его уже везут домой, да и вообще… Он ведь жив-здоров, верно?       Его спасает сам Капитан Америка. Ему должно чувствовать себя наделенным поистине божьей благодатью.       Брок говорит, скрипя язвительностью интонации:       — Ага, а ещё у них слюна смертельно-ядовитая… Не глупи, пацан.       Язык, вообще-то, является правдой. Не потому что он действительно длиннее у волков, они просто могут высовывать его дальше и сама мышца более ловкая, подвижная. Временами такое случается и с людьми, не такая уж это волчья особенность. Уже после того, как СТРАЙК узнает, что Брок волчьего рода, Родригес, конечно, докапывается до него с этим. Даже на деньги поспорить пытается, а может и спорит, с Таузигом, но упомнить сейчас с точностью у Брока не получается.       Он помнит только, как ещё несколько минут Родригес стоит на одном месте с приоткрытым ртом — после того, как Брок дотягивается кончиком собственного языка до левой скулы. О кончике носа не идет и речи. Кончик носа это мелочи. До него дотянуться уж слишком просто.       Не то что до Луны. Или Солнца.       Его ответ заставляет Лукаса вздрогнуть. Он скукоживается вновь, тянется поближе к Мэй, давая понять, кому удалось завоевать его доверие и кто ему точно не нравится. Вторым является Брок. И это хорошо, это важно. Они оба теперь ведь часть важного спектакля, так? После посадки Мэй уводит Лукаса на этаж медиков. Здание здесь, как и полагается филиалу, почти крошечное в сравнении с Птичником. Стив уходит вместе с Джеймсом на поиски главного. Брок — просто бросает оставшийся СТРАЙК на парковке и уходит тоже.       Договариваться с одной из двух выездных патрульных групп о том, чтобы их заменить.       Никто не отказывается. Одна группа уехала по их следам, стеречь пустующее здание школы до утра и до приезда волчьего покупателя. А оставлять филиал без защиты так себе перспектива. Они ведь тоже ЩИТ, верно? Ну, типо. Захолустный, потрепанный и в общем соответствующий городу на полсотни тысяч жителей. Договорившись о бесплатной аренде бронированного хаммера с затемнеными окнами и о ночлеге для СТРАЙКа, Брок добирается до медицинского этажа. Успевает как раз вовремя: Стив уже там, вместе с Джеймсом.       Они приходят, потому что собираются отвезти Лукаса домой.       Но так ли велика нужда, если СТРАЙК как раз едет на патруль? Они сталкиваются в коридоре. Лукаса уже отпустили. У него и правда сотрясение — человечески мир полон лжецами так же, как ЩИТ полон предателями. А ещё он все ещё прижимает к себе рюкзак. Так же, как пытается притвориться, будто не жмется к Мэй под руку.       Гордость за спасение самим Капитаном Америка Лукас явно не чувствует. Или она просто не так велика, как страх перед его хмурой рожей.       Разговор получается коротким. У Джеймса, правда, почему-то дергается лицо, когда Брок говорит — они сами отвезут мальца. Им не составит труда. Они все равно, все равно, все равно едут в патруль. Поперек его слов Стив влезть не пытается, но у Джеймса дергается лицо, а ещё Джеймс говорит: в Шеридане нет волков. Здесь тихо и мирно. Не за чем пугать народ, разъезжая по улицам.       Брок отвечает: поганая волчья кровь есть всюду.       Они могут даже поспорить.       К утру Брок привезет трупа два или даже три. Но, впрочем, три, если ему удастся найти кауую-нибудь волчью семью.       Пожалуй, стоило бы удивиться, как за все прошедшие годы Джеймс не чувствует себя жалким на его фоне в том, чтобы быть охотником, но дело отнюдь не в этом. Брок просто хорош в том, чтобы отстреливать шерстяных ублюдков в полнолуния. Джеймс — хорош в этом всегда и всюду.       Спорить, правда, не соглашается. Закатывает глаза ему в ответ, с беззвучным скепсисом из-за того, что Броку как обычно мало. Ну, так и миссия была пустышкой, верно? Нет, дело не в этом. Да — Броку мало. Волчий род должен быть мертв. Волчий род должен быть перебит, отстрелен, а еще пойман и лишен шкуры. Стив с Джеймсом узнают это о нем ещё до того, как они втроем начинают трахаться.       Ни о чем другом им знать не обязательно.       По итогу отмашка его высочества оказывается получена, Брок кивает Мэй, отправляя ее вместе с Лукасом на парковку, и сам бы развернулся тоже, ушел бы прочь, но — ему не стоило жестить. Они ему пара. Он мог бы задуматься дольше чем на одно мгновение о том, что они были не только любимы им, но и палачом да охотником, но он не думает об этом.       Базовые обстоятельства реальности выглядят так.       Все выборы, которые можно было сделать, уже сделаны.       Работа и личное под руку — не ходят. Потому что если бы ходили, Брок удавился бы еще почти шесть лет назад. Когда Стива только привели в Птичник на первую экскурсию.       Но нет, Брок был жив, здоров и в полном порядке. Ему светил его любимый патруль, волчьи трупы в черных мешках и куча часов сна на выделенной койке уже после рассвета. Его жажда до волчьей крови желала удовлетворения. И она собиралась его получить.       — Кэп, постой, — проследив за уходящей Мэй пару секунд, Брок оборачивается к тому месту, где только что стоял Стив. Там его уже нет, как нет Джеймса, стоявшего за его плечом. Они уходят. Их приходится окликнуть, а ещё догонять, когда они останавливаются… Так, будто Брок все тот же малый, брошенный щенок, бегущий по следам не погибшего детского мира, верно? Уязвляет. Соврать, будто нет, не получится. Но на лице сама собой появляется фальшивая, широкая усмешка. Она вообще-то зовется оскалом. Ни Стиву, ни Джеймсу знать о том, что он бы за ними пополз, только бы они не уходили, вовсе не обязательно. Дойдя до них, Брок останавливается напротив Стива, в двух шагах. Дьявола за яйца по комнате не таскает. Говорит сразу: — Миссия выбесила, сам понимаешь. Извини, что нагрубил тебе.       Он не хотел уходить. Он не хочет уходить до сих пор. И жесток с ними быть тоже не хочет. А Лили ведь говорила… Котокафе или английский паб? Брок мог бы быть автомастерской для дорогих автомобилей, но притворяется то ли тапками, которые несет в пасти, поскуливая, то ли смирительной рубашкой. И вот в чем прикол — они любили его, такого.       Они правда любили его, человека.       А он любит их до сих пор. Будто ослепнув на всю жестокость, которую они несут или которая открывает перед ними двери с ноги. Лили бы сказала ему, что так не делается и это не жизнь. Лили, впрочем, ему об этом сказать уже успела и так. Стив же говорит сейчас:       — Хотите добавить что-то ещё, Рамлоу? — не кивает, не принимает извинения, а ещё медлит секунд десять, вглядываясь в него. Ледяной взгляд Солнца, кому рассказать, так никогда не поверят. Но Брок видит — этот взгляд убивает волка так же, как обычный солнечный свет выжигает глаза. Обходительно, медленно и при том резко. Зрение никогда уже не восстановится. Стив смотрит на него так, будто дороги назад не существует. А говорит все то же — хочет ли Брок сказать ещё что-нибудь? Не о работе. Не о рабочем. Только лишь личное, вот о чем Стив спрашивает его опять, не давая никакого контекста. И без него все является очевидным.       Они встречаются пять лет. Они живут вместе, спят вместе, вылетают вместе на миссии, а ещё вместе одинаково ненавидят волчий род.       И они расстаются.       Вот и всё.       Брок говорит:       — Никак нет, — но допускает задержку. Убитый взглядом ледяного Солнца волк в его груди скручивается в малый, мохнатый ком, вопреки собственным размерам. Ему холодно. Он хочет назад, домой, а ещё он никогда, никогда, никогда не хотел уходить.       Брок, в общем-то, тоже.       И все равно он скалится заряженной на патруль улыбкой. Он разворачивается. Он уходит прочь по следам Мэй. На каждом новом шаге чувствует — два взгляда-выстрела, которые целятся ему в спину, и двоящийся под носом запах.       Разочарование. Злоба. Боль. И беззвучная мольба о том, чтобы этой реальности не существовало — той, в которой Брок изменяет им и они расстаются.