До Луны и до Солнца

дом, это то место, где ты садишься на сидушку унитаза.

Ксения, 33

~~~       Славная ночь начинается с трагедии, но завершается крепким, желанным сном. Она оправдывает свое название. Она и правда чрезвычайно хороша. Ночь ли возмездия, ночь ли кровопролития… У Брока все хорошо. Он получает то, чего заслуживает. Он получает ровно то, о чем не задумывался раньше, потому что, ну, они двое, Стив с Джеймсом, они ведь ему пара, верно? В любых других обстоятельствах выбор никогда не оказался бы таким, но прямо тут — других обстоятельств нет.       Оставь одного волка в живых, и овцам покоя не видать.       Вероятно, Стив знал эту правду. Всем своим сладким сердцем, всем своим фанатизмом или же всей собственной жестокостью — его ненависть к волкам была повсеместна. Сгинувший и возвращенный, он стал знаменем той правды, которую юрким людям удалось скрыть в прошлом веке, потому что так было удобнее. Этой правдой было знамя геноцида, которым являлся Стив. Этой правдой были залитые волчьей кровью асфальтные тропы, ведущие в резервации и никогда — прочь из них. Это был Стивен Грант Роджерс. Заменить одну букву, и с Гранд Каньоном у него было бы чуть больше общего, но, впрочем — величина была общей сама по себе. Размеры власти. Объемы этого медлительного, вечно кипящего в крови гонора.       Джеймс говорит, что они могут и не идти по платной дороге подворотни, но правда в том, что когда он говорит это, Брок уже за их спинами. Он нагоняет. Ясная, сытая луна благоволит охоте. И внутренний взор почему-то скукоживается в единую точку существования именно Стива.       Как будто бы Джеймс вовсе не при делах? Он — прихвостень угрозы. Послушный. Чуть-чуть измельчавший в отсутствии ГИДРы. И, конечно, до сих пор опасный, но все же… Угрозой является Стив. Среди славной ночи Брок получает ровно то, о чем не задумывался раньше, но чего заслуживал всегда.       От них смердит страхом — много сильнее, чем Луной или Солнцем.       От них смердит лишь до момента, пока смрад не обрывается.       Славная-славная ночь. Он оставляет молчаливую, лживо платную подворотню за спиной, продолжает петляющий путь волчьей тропы и достаточно быстро достигает геометки Таузига. Автомобиль уже там. Выключенное зажигание. Лишенные голоса передние фары. Таузиг замечает его в зеркало заднего вида. Выходит из машины сразу же. Оглядывается на противоположный проход подворотни, одергивает полы расстёгнутой форменной куртки. Он открывает заднюю пассажирскую дверь, но Брок внутрь не запрыгивает. Чтобы лапами по сиденью не следить. Чтобы не сидеть голяком в ожидании остального СТРАЙКа и своих вещей.       Чтобы — не чувствовать трупный, сладковатый смрад, уже воцаряющийся в салоне еле заметно.       Таузиг его пока не слышит. У него не такой острый нюх, да и трупы свежие. Брок остается сидеть у приоткрытой двери, качает головой. Таузиг просто пожимает плечами ему в ответ и оглядывается себе за спину вновь. Беспокоиться ему не о чем. Там, за его спиной, никого нет, ведь он не Стив и не Джеймс, а ещё весь город спит. Запершись в своих хрупких квартирах, за закрытыми, такими тонкими дверьми… Если однажды волчий род поднимет голову, эти двери никого не спасут. Но вот в чем суть — им не нужна война, потому что война с людьми не завершится, пока не умрут все.       Здесь не будет перемирия. Здесь не случатся переговоры. Человеческий род жаждет — властвовать.       За эту жажду он уничтожит и свой дом, и себя самого.       А Таузиг походит на Джека. Не тянет рук, не пытается потрогать за уши. Он просто смотрит. В ночной тьме подворотни трехцветный мех Брока заметен. В нем нет черной пропасти, подобной Роберту или давно сгинувшей Волчице. Он, пожалуй, больше похож на бродячего пса, жаль ни размер, ни горящий алый глаз не позволят обмануться.       Это волк.       Это альфа.       Именно это — Стив говорит. Становятся ли эти слова последними? Ох, это в достаточной степени забавно. Джек, правда, не посмеется. Брок не станет ему рассказывать, отмолчится перед Джо и Патриком, а ещё просто позабудет. Если кто-то спросит, он будет чрезвычайно удивлен, но с него никто ничего не спросит. Какие доказательства? Какие факты? Он был на патруле. Он — человек. И все его люди, весь его СТРАЙК, видели его на протяжении всей ночи, пока они охотились на волков, потому что — Брок был на патруле.       Однако, забавность произошедшего от любой лжи или правды не уменьшится. Брок мысленно смеётся, оскалом и злобой, на протяжении всего оставшегося пути до геометки. От них ведь смердит страхом, да? В этом все дело. Они похожи на Родригеса, с той лишь разницей, что Родригес не фанатик и вряд ли правда умеет ненавидеть. Родригес чем-то похож на щенка. Пока Стив есть волчий палач, и Джейм есть волчий охотник.       Но — они не видели волков.       Вот она, схожесть. Они не видели волков, они не знакомы с волками. Все, что доступно им, это ужас и ненависть, которая прячет его за своей спиной. Стремно ведь, правда? Прослыть трусом на весь лес… Они, конечно, не трусы. Нет-нет, они — Капитан Америка и его верный Солдат. Они есть сама власть и ее удушающая длань. Они есть тот, кто карает, и тот, кто притаскивает на помост караемых. Брок мыслит часы назад, что ему отнюдь не стоит злиться, отнюдь не стоит бить их словами и нападать на них первым, Брок даже извиняется, — жаль, не перед Джеймсом, — и все равно ночь сытой, округлой луны расставляет все по своим местам.       От Роберта смердит ужасом загнанного в угол зверя. И Роберт плачет.       Как бы ни была велика тоска по паре или по дому, есть вещи важнее, и выше, и больше. Посреди подворотни внутренний волк забывать завыть свою полюбовную песнь. Посреди той платной дороги подворотни внутренний волк солидарен, потому что обстоятельства таковы — когда придет тот самый день, либо они согласятся на сделку, либо они будут мертвы. Брок убьет их. Броку есть что защищать.       И как бы ни была велика любовь… От них смердит страхом. Они оба, да-да, Стив с Джеймсом, они знают о волках многое, они знают, как волков убивать, как разделывать их и как волчью кровь может травить аконит, но — они не знают волков. Нападают ли волки первыми? Кого считают врагами? И как часто жрут человеческие сердца? Стоит Родригесу переступить порог дома Лики, как его крепкие руки обращаются сосредоточием волнения. Это волнение проистекает из необходимости и одновременной невозможности — он не желает вредить и он же не знает, как с волками обращаться.       Он боится навредить, потому что ни единожды обычных волков не видел.       Стив с Джеймсом боятся, что навредят им, потому что они не видели обычных волков тоже, но, впрочем, именно потому что их ненависть есть пустая, выученная слепота.       Столь большая схожесть. И столь непомерная — разница. Все дело в ней. А Брок, как бы умен ни был, отчего-то не задумывался об этом ни единожды… Они убивали пасынков ГИДРы на миссиях, и те были волками, но, впрочем, лишь волчьей тенью. С ними не имело смысла говорить. Они были бессмысленны и кровожадны. Вся цель их существования заключалась в том, чтобы убить все, что движется и в собственном движении попадется им на пути. Таких ублюдков ни Стив, ни Джеймс не боялись. Да, к тому же, на работе они всегда были то ли самой худшей, то ли обычной версией себя. Волчий палач да волчий охотник, верно? А в быту волки им не встречались. Французский инцидент можно было не учитывать, там с волком говорил Брок. И пару-тройку других, мелких.       Случайная встреча с малой волчицей, лет десяти волчьих, в частной больнице, откуда нужно было забрать Джеймса после сессии с психотерапевткой — Брок разговорился с ней коридоре, они сидели на соседних креслах ожидания. Или ничуть не случайный повар, приглашенный им на ужин первого свидания со Стивом и Джеймсом — Брок разговаривал с ним уже после ужина. Или краткая встреча со взрослой волчицей у кулера в налоговой, куда он ездил вместе с Джеймсом тоже, но по своим делам. Или, или, или… Стив был там, а может там был Джеймс, а может были они оба — острый волчий нюх был для них недоступен. Они просто считали Брока удивительно и по-человечески привлекательным. Болтливым. Умеющим заводить новые, случайные знакомства.       Если бы они знали то, что знать им было не обязательно, все те волки, с которыми Брок случайно сталкивался на протяжении прошедших шести лет были бы мертвы уже давным-давно. Да и Наташа, к тому же. Как уж тут забыть про Наташу.       Но так или иначе — в быту волки им не встречались. Большие или малые. Шерстяные. Злые? Насколько — беспощадные? Стив не видел их. Джеймс не был с ними знаком. Возможно, тут стоило бы обдумать, да-да, тут стоило бы собрать мысленный совет, обсудить и даже принять решение о намеренном знакомстве, но эта история была проста, как мир — слепой фанатизм до ненависти и геноцида таких масштабов не желал узнавать.       Он хотел смотреть, как горят леса. И как дохнет волчий род.       Таузиг молчит много дольше, чем смотрит на него, а может и наоборот. В какой-то момент, минуты за три до того, как, наконец, подтягивается остальной СТРАЙК, он просто говорит:       — Ты совершил ошибку.       Ой, ли? Потому что убил их? Потому что оставил их в живых? Потому что — Таузиг просто так считает?! В его словах нет смысла. Но они заседают Броку в сознание. Остаются с ним на полчаса поездки до филиала ЩИТа. Остаются с ним, пока он пишет отчет по патрулю и приносит его вместе с остальными четырьмя Стиву на стол. В кабинете, который ему выделяют, никого нет. Брок не остается, чтобы дождаться, потому что говорить не о чем. Или просто не с кем?       Они двое остаются там, в подворотне.       А Таузиг говорит о каких-то ошибках… Глупости это. От Брока не остается следов и у него есть алиби. Он выходит прочь из пустого кабинета, закрывает за собой дверь и потягивается сладко, удовлетворенно. Внутренний волк молчит. А стоило бы сказать — ну, что за славная ночь! Это переживание, озлобленное до предела, появляется лишь сейчас, потому что от Роберта смердит животным ужасом и потому что доля Волка — защищать своих волчат. Пройдет немного времени, и переживание растворится в крови. Все возвратится на круги своя.       Тяжкий, поганый вой. Тоска. А ещё цикл размышления: им бы всё рассказать, но им знать — не обязательно.       Пока что злоба лидирует. Отчет выходит славным. Все пять отчетов выходят такими же, какой оказывается ночь по итогу. Они тратят на патруль несколько часов, засекают волчью стаю на подъезде к городу, ловят прямо на трассе, обстреливают лобовое стекло и бок, теснят в кювет, а после собирают трупы. Их четверо. Это была семья. Когда СТРАЙК тащит черные мешки с парковки внутрь здания филиала, прямо в морг, агенты смотрят на них так, как обычно смотрят на снизошедших богов — с благоговейным ужасом.       В нем чувствуются ноты уважения. В нем чувствуются ноты благодарности — потому что в Шеридане и правда были волки, но больше их нет.       В Шеридане волков искать больше не за чем.       Женщина, которая уже ждёт их в морге ЩИТа, не смотрит Броку в глаза, ничего не спрашивает и просто кивает. Он приносит ей работу. Он приносит ей нужду — лгать чуть больше, чем привычно. Это ведь были волки? Одного засекли городские камеры. Теперь он мертв. Это был альфа, и он в черном мешке для трупов. Новым утром в одной из подворотен найдут… Два тела, одно или ни единого? СТРАЙКу никто кабинета не выделяет. Отдельные комнаты не дают тоже. Они ведь, так, сподручные шавки. Куда им до самого Капитана, верно? В помещении общей спальни для агентов оказываются не самые удобные койки из тех, на каких Броку доводилось спать, но эти койки всяк лучше подмерзающей ночью земли в Алжирской резервации. Да, к тому же, ночь выходит такой славной!       Он засыпает, как только его голова касается тощей подушки.       Ему не снится ни добро, ни зло. Только Стив, который говорит:       — Это альфа.       И воспрещающая рука Джеймса, поперек его груди.       Все мучение заключается в невозможности — он не сможет, не сможет, не сможет их убить. Однако, и в прошлом это мучение ставится под значительных размеров вопрос, ведь он хочет жить. Это базис. Фундамент. И основание. Его желание жить ведет его по следам, что луны, что солнца, сквозь все годы его существования. Одного желания жить не становится достаточно, чтобы мучение было отвергнуто, нет-нет, этого просто не хватает, но прошедшая ночь ставит все на свои места.       На самом деле Брок зол на них. На то, кем они являются и в рабочем, и в личном, и всюду. Они есть — волчий палач да волчий охотник. Он позволит им жить, если они согласятся забрать лишь его.       Он убьет их, не усомнившись, если они только взглянут в сторону его щенков.       Мучение больше не является существенным. Когда оставшийся год истечет, или же много раньше, когда они вдвоем поймают его, узнают все о его волчьей сути, да-да, когда придет тот самый день — инстинктивное, глубинное сделает всё необходимое за Брока. Его поведет согласие умереть. Или же его поведет та злоба, что существует во имя защиты.       А пока… Кто остается там, на платной дороге той подворотни? Они дрыхнут до полудня. Мэй просыпается первой и, конечно же, будит Брока скрипом койки, когда поднимается, но он позволяет себе подремать ещё полчаса. К тому моменту просыпаются уже все. Джек успевает сходить то ли за кофе, то ли на разведку. Успевшая принять душ Мэй, уходит готовить джет к вылету. Родригес и Таузиг рубятся в карты, сидя на койке второго. И правда ведь дрыхнут до полудня… Ни единая власть так и приходит, чтобы их разбудить. Когда Брок разлепляет глаза и уходит в душ, Джека ещё нет.       Когда он возвращается, Джек уже вернулся. Он действительно ходил за кофе. А ещё был на разведке. Но взгляд, прямой и напряженный, говорит о последнем даже раньше, чем звучит:       — Их нет.       Броку не приходится притворяться удивленным. Он сбрасывает полотенце, выданное вместе с койкой для сна, на подушку. Он проходится влажной ладонью по волосам. И говорит с задором:       — Как же так, как же так…       Интонации недостает смятения. Его там и быть не может. А посреди подворотни от Стива и Джеймса смердит ужасом… Это было заслужено, вот что стоит иметь в виду. Они напугали Роберта, и Роберт был Броку щенком. Тут бы стоило, конечно, учесть, что отнюдь не они Роберта поймали — но. Все выстроенное Стивом, весь этот курс геноцида, вся эта политика ненависти и резерваций, все то, чему благоволил Джеймс — они оба были виноваты. Случившееся было заслужено. И Брок познал то, что успело ускользнуть мимо его острого разума за все прошедшие пять лет.       Они боялись. И разве же было что-то слаще, чем главный враг, страшащийся его мощи?       Было, конечно. Но они расстались. Дырявая, потасканная иллюзия длиной в пять лет закончилась. Не сводя с него глаз, Джек произнёс:       — Они улетели в Вашингтон еще ночью. Через несколько часов после того, как мы вернулись. И перед вылетом — зашли проверить трупы.       Таузиг поднял голову первым. Родригес ещё попытался притвориться, будто они не слушают разговор, будто они все еще играют в карты, но на самом деле они начали слушать, как только Брок переступил порог. В помещении казармы было пусто и тихо. Прятаться здесь было не от кого. Глушилку —великое, повсеместное спасение от Фьюри и Пирса, — включили ещё перед тем, как легли спать. И Джек сказал… Ох, малыши испугались большого, злого волка и улетели прочь, чтобы побыстрее отстирать обоссанные штаны?       Ответом Джеку стал смех. Грудной, озлобленный и искренний. Брок запрокинул голову. Брок расхохотался всласть. А после, взглянув Джеку в глаза, произнёс:       — А я ведь подозревал, что у них есть тяга к некрофилии. Как же так, как же так…       Джек даже не вздохнул. Вообще не двинулся. Ему бы стоило рассказать, что случилось в той подворотне и как много человеческой крови осталось на асфальте, но Броку было искреннее лень. Да и… У него было алиби, верно? Об этом не стоило забывать, что бы там ни говорил Таузиг.       Ничего больше обсуждать не стали. Загрузились в джет. Распрощались с агентами, за которых вышли на патруль. Те на прощание отдали им пару-тройку комплиментов и поблагодарили — за обеспеченную безопасность. На самом деле благодарность была за трупы, но следовало ли докапываться? Брок просто сказал: пусть обращаются в любое время.       Его люди — лучшие в том, чтобы зачищать города от паскудных волков.       Но так ли не прав был Таузиг? Мысль о его словах остается с Броком и ради, и вопреки. Он притворяется дремлющим в джете на пути в Вашингтон — думает о ней. Он притворяется спокойным, пока разделывает, наконец, оленью тушу на заднем дворе своего дома, рядом с Лили, заглянувшей после школы — думает о ней. Какая может быть ошибка, если у него есть алиби… Это алиби завершится там, где Стив с Джеймсом увидят его волчью форму после того, как поймают его. Это алиби поставит под удар СТРАЙК. Вот о чем говорит Таузиг.       Озаренный, Брок замирает прямо с оленьими кишками в руках. Несколько секунд смотрит в траву, пока Лили смотрит на него в непонимающем ожидании. Он так и не рассказывает ей ничего. Встряхивает головой, мысленно обводит пункт о СТРАЙКе, который был включен в сделку и раньше, а после продолжает разделывать оленью тушу.       Когда придет тот самый день, Стив с Джеймсом будут слишком злы, чтобы отпустить его. Они согласятся его забрать. Там будут пляски, пытки, боль и кровожадный смех Солнца да Луны. Там будут их глаза-червоточины.       Выторговать СТРАЙК не составит труда так же, как и всю остальную стаю.       Но Брок все равно думает, думает, думает… Там, посреди подворотни, от них обоих смердит страхом — много сильнее, чем Луной или Солнцем. От них смердит, пока смрад не обрывается. Этот смрад живет до момента, пока обойдя их широким кругом, Брок не уходит из подворотни прочь. Однажды придет день, в котором Стиву с Джеймсом придется согласиться на его сделку или же умереть. Но этот день — не один из прошедших.       Этот день ещё впереди.