До Луны и до Солнца

Дом — место, где нет боли. Недостижимый идеал счастья, что короткими искрами рассыпается в воздухе. Любовь и отсутвие ненависти. Или наоборот — её присутвие, если вы того хотите. Кусочек абсолютной умиротворенности, где будущее играет яркими красками. Тревога и стыд растворяются в небытие.

Дом — любовь и счастье в высшей степени.

Катерина, 19

~~~       Оценить размеры прошлой тоски оказывается не так просто, но правда в том, что он действительно скучал по этому. И последние пять лет, и все последние десятилетия… С какого-то определенного момента, да? Возможно, с Родригесом не имеет смысла говорить о таймингах, потому что у самого Брока с ними тоже есть проблемы. Он не помнит чем датируется та самая точка отсчета, когда тоска воцаряется где-то у стенки сознания. Справиться с ней помогает волчья охота и человеческий профиль работы, — да-да, этот профиль убийцы, который Брок выбирает однажды, — но подобные меры будто бы просто оттаскивают тоску подальше. Или уводят ее глубже в сознание.       Будучи объемным шаром или мелкой точкой — тоска остается изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день.       Будучи любых видимых глазу размеров, она обрывается в момент… Нет ничего, что было бы упоительнее этого. Четыре точки опоры. Ощущение встающего дыбом меха. И движение ушей, собирающих звуки много лучше, чем человеческие. Острый и меткий, будто стрелы Клинта, нюх. Все это, в общем-то, много лучше, чем любое человеческое. Даже если они и хотят получить силу, чтобы воссоздать волчье, даже если они и пытаются заменять части себя сталью или надевают металлические доспехи, чтобы породить нечто лучше волчьего — у них никогда не получится стать волками.       Пока Брок является волком с рождения.       События скручиваются в жгут так резво, что оценить масштабы прошлой тоски действительно не получается, но от того, как она рвется на лоскуты, приходит ощущение освобождения. Вот он есть, и он — волк. Эта шкура — его. Эти четыре лапы, хвост, вся суть хищника, чистильщика, порожденного самим богом зверя… Нет ничего, что могло бы быть упоительнее этого. Его смысл. Его истина. Его — единственная важная ипостась.       Чтобы заметить любые прошлые чувства не остается свободного внимания. Они ведь расстались больше недели назад, да? И к вечеру он сам скорее всего умрет, верно? Это не важно. Остается лишь здесь. Остается только сейчас. Смрадное, клубящееся облако аконитовой пыли и три невидимые в дыму цели. Они будут мертвы минут через десять — пускай даже они ему вовсе и не враги.       Обычные бедолаги, так-то. Их поймали однажды. На них ставили эксперименты, проводили опыты. Их вычищали, будто жесткий диск за пять минут до побега, а после пичкали — гормонами или злыми сыворотками? Такого понятия, как «злые сыворотки», конечно же, не существует, но Брок живет уже очень долго и Брок знает, как ведут себя дикие звери. Они нападают, если голодны или защищаются.       Эти волки нападают, потому что все живое, находящееся в радиусе их слуха, должно быть умерщвлено.       В прошлые времена, да-да, во все прошлые миссии, они берут с собой специальные автоматы, быстро раскладывающиеся электрические ловушки, и вообще готовятся на ура. В этот раз им говорят, что угрозы нет, а Стив очень и очень глупит.       Почему?       — Все это время… Вы знали, не так ли? Я обращаюсь к вам, Роллинз.       Голос принадлежит Стиву. Брок слышит, как стучат друг об друга жесткие, стальные согласные и как в сизом, рассветном утре интонация вымораживает собой прилежащие земли. Им всем теперь придется не сладко, конечно. Шутки ли, сражаться с такой зажравшейся властью? Для шуток места не остается. Есть лишь восторг и упоительное, врожденное удовольствие… Что значит быть хищником? Здесь много обязательств, конечно. Есть высокого ранга важность среди другого зверья. А ещё — сила. Брок сбивает ею первого волка в прыжке, откатывается прочь и сразу же встает на лапы. За его спиной двери центрального входа, и это определенно не единственный путь, которым можно пройти внутрь, но, будучи главной помехой, он уже концентрирует на себе все внимание.       Невидимые в дыму аконита волки отступают назад. Звучно принюхиваются, кто-то из них низко, озлобленно рычит. Чем они пахнут? Вся округа теперь воняет аконитом. Сквозь него тяжело смотреть, больно дышать, но — даже сквозь него ощущается этот больной, загубленный запах безумия. Им требуется секунд десять, чтобы оценить обстановку. И первый из трех кидается на Брока сквозь плотный дым.       Джек говорит:       — Не понимаю о чем вы, Капитан Роджерс.       Даже сквозь чужой рык, даже сквозь собственный, остервенелый и животный, Брок слышит, как у Джека вздрагивает сердце. К детектору лжи его подпускать нельзя точно, он там всё проиграет, всем проиграет и останется без ничего. Стив выдыхает с рыком.       За ними ведь важно следить сейчас, да? Вовсе нет. Брок слушает в четверть уха, просто потому что там, на крыше, его пара. Никто им ничего не сделает, естественно. И все равно ведь… Сравнить степень важности творящегося там и тут не получится так же, как обратится к чувствам. Их больше нет. Здесь и сейчас нет вообще ничего, кроме этой войны. Она будет короткой, конечно. Первый волк — тот, который стоит ближе, — кидается вперёд, и Брок отшатывается в сторону, чтобы избежать чужой пасти на собственной глотке — это ничем не помогает. Ось чужого движения изгибается, ему прилетает когтистой лапой по шерстяному затылку. После она продерет бок, достанет до сердца, и уже пастью оно будет выгрызено прочь… Нет-нет. Здесь никто не умрет. Не сейчас уж точно. Поднырнув под тяжесть волчьей лапы, Брок вгрызается зубами в бедренную кость другой, задней, и закрывает пасть почти как навесной замок. Только до щелчка — ломаемой кости.       Стив говорит:       — По возвращению вы будете отданы под трибунал. Я вызываю подкрепление.       Пасть наполняется кровью. Она жжется на языке, обжигает глотку и заливается в желудок раненной болью. Слизистые начинают кровоточить сами собой. И где-то у затылка появляется присутствие тошноты. Как будто бы стоило ожидать чего-то другого? Не разжимая пасти, Брок отшвыривает волка в сторону. Меж его клыков остается оторванная волчья лапа. Еле успев выплюнуть ее, он оказывается сбит новым волком. Металлическая пластина, вшитая в волчью голову, таранит его сбоку. Хрустит два или три ребра. Брок выкручивается быстро, но недостаточно — спереди под него уже подныривает второй волк. Тоже вгрызается в лапу, в переднюю. Это, вообще-то, достаточно тривиально, если так посудить. Еще не поднявшись с земли, Брок ныряет головой вниз и отгрызает ему ухо. По глазу мажет случайно. Лопнувшее глазное яблоко затекает ему в пасть вместе с кровью.       Таузиг говорит:       — Подкрепление в виде тех, кто отправил вас сюда, не предупредив об угрозе? Хорошая шутка.       И правда, хорошая. Жаль, времени на смех не остается. Плотный аконитовый дым заполняется помесью рычания, скулежа и крови, покрывающей мерзлую траву. Где-то на востоке из-за горизонта уже поднимается солнце. Брок успевает откатиться в сторону вновь, до того, как один из волков вгрызается ему в брюхо. Клыкастая пасть щелкает совсем рядом с кожей. Кажется, даже выдирает немного меха. Но все-таки — никто сейчас не умрет, так? Попытка откатиться в сторону не венчается успехом. Брок напарывается на того волка, чья лапа уже валяется невдалеке. Волк накидывается сверху, потому что ни ему, ни остальным двум неведома забота о себе.       Разумный волк давно бы сбежал. Эти — вряд ли знают о существовании смерти.       В то время как где-то на крыше Джеймс произносит еле слышным, гневным шепотом:       — Только попадись мне, паскуда. Я сниму тебя сам.       И где только ходит та Мэй, которая должна следить за периметром? В клубах фиолетового дыма, так чудно подсвечиваемого вздымающимся солнцем, все равно ни хрена не видно. Беспокоиться не о чем. Разве что волки… Ему нужно перегрызть им глотки и сухожилия, а еще раздробить черепа. Пока они могут двигаться, они будут пытаться сожрать его. Пока они могут дышать, их дыхание будет смрадом болезни и слепой ярости. Выкрутиться из-под волчьей туши оказывается не так просто. Ублюдок пытается отгрызть ему хвост, но разве что царапает. Эту боль, конечно же, можно пережить.       Но если кто-то из трех прорвется внутрь, другие могут и не выжить. Человеческое тело, оно же такое хрупкое, да? Стоит Броку перекрутиться на спину, как ему по морде бьет запах волчьего дерьма. Он вскидывает задние лапы, ударяя им волка по морде, передними же вспарывает ему брюхо. Когти вонзаются достаточно глубоко, чтобы прозвучал пронзительный, волчий визг.       Вероятно, Стив хочет сказать что-то ещё, но его перебивает этот звук. Негоже так, конечно. Это совершенно непозволительно.       Сбив порванную волчью тушу прочь, Брок подскакивает на лапы и яростно, громко рычит до того, как кто-то ещё попытается на него кинуться. Рык срабатывает на ура, выдавая ему прямо на лапы фору длинной секунды в три. Уж с кем бы стоило говорить о тайминге, но точно не с Джеймсом — он укладывается в трех секундное окно идеально.       Весь окружающий лес молча вздрагивает от выстрела.       Но птицы не взлетают с веток. Здесь, в общем-то, никто не живет. Это мертвая земля, заминированная земля, принадлежащая ГИДРе земля. Брок отшатывается в сторону, болезненно поджимает хвост — это все инстинктивное. Он все-таки волк, куда ж ему без инстинктов. Меткая пуля рассекает ему бок длинной раной. Она не глубокая, так, лишь царапина. До того, как он оборачивается и рычит в сторону крыши, четыре пистолета оказываются сняты с предохранителей.       Джек говорит так, будто вот-вот лопнет от ярости:       — Убрал руки от автомата, или я прострелю тебе мозги.       Но он не слышит. Нет-нет, Джек — обычный человек, и его слух не настолько остер, чтобы узнать, как у Джеймса сердце заходится в панике. Все дело в холодном, металлическое дуле, приставленном к виску? Или к затылку? Брок рычит вновь, чувствуя, как изнутри все-таки дергает — злобой. Ладно, они ненавидят его, ладно, они хотят его убить, но мешать ему защищать их?! Больные ублюдки. Рванув вперёд на секунду или две раньше, чем в его сторону прыгнет один из волков, Брок сносит его на землю и вгрызается в меховую, мощную шею. Он, вообще-то, не голоден, но, впрочем, и времени на то, чтобы обожраться вдоволь, у него нет. Разорвав кожу и мышцы, Брок отскакивает в сторону тут же. Меж клыками застревают жилы чужой плоти. Волк пытается скулить, но захлебывается кровью. Тот, другой, с разорванным брюхом, постепенно затихает.       Только дышит тяжело, вновь и вновь пытаясь подняться на лапы.       Стив говорит:       — Если вы убьете его или меня, у вас будут несовместимые с жизнью проблемы. У вас у всех. И у ваших семей, Роллинз.       Распределение сил на крыше меняется. Если до этого основная угроза была здесь, на земле, то теперь там СТРАЙК взял на прицел и власть, и то, что было ей дороже всего. С таким ведь уже не шутят, верно? Стив грозится последствиями. Это оправдано. Где-то за пределами этих мертвых земель существует целая нация, которая будет мстить за свою гордость до самой смерти. От такого сбежать получится вряд ли.       Джек говорит:       — Я знаю. Поэтому вы отпустите нас, а мы отпустим вас.       Если он и правда приставил дуло к голове Джеймса, то ему стоит знать, что Брок относится к этому с крайним неодобрением. Сердце Джеймса бьется так быстро, что вся крыша, скорее всего, заполняется запахом его ужаса. Но напуганным он не выглядит. Это ведь Джеймс, да? Он есть волчий охотник. Он есть один из лучших экспериментов ГИДРы. А ещё ему на роду написано никогда, никогда, никогда не бояться у Стива на глазах. Как будто бы Стив не знает, что ему страшно?       Проблема попугаев-неразлучников в том, что они друг без друга не живут. Стив рычит:       — Не в вашем положении торговаться.       Фактически, эта маленькая война почти окончена. Но расслабляться рано. Если два волка не могут подняться, ещё не значит, что они не поднимутся. Медленно ступая в сторону, Брок вслушивается в скулеж, в тяжелое волчье дыхание, а ещё в рычание, низко звучащее напротив, шагах в четырех. Кто на кого кинется первым? Итог происходящего был предрешен еще в прошедшей ночи, когда Брок лежал на койке в казарме. Он не спал. Лишь думал о том, зачем летит, но — не думал вовсе, чтобы действительно сбежать и не лететь. Это было крайней мерой. Даже при всех сложностях, она была возможна к осуществлению.       Но на нее нужно было согласиться.       Джек произнёс:       — Вы согласны поставить на кон жизнь Барнса, Капитан Роджерс? — вероятно, он хотел добавить что-то ещё. Вероятно, у него в запасе была ещё пара-тройка фактов, пара-тройка угроз, а может — обычных слов. Брок слушает в четверть уха. Даже голову к крыше не поворачивает. За выстрел он расквитается с Джеймсом после, сейчас же ему нужно зачистить территорию. Кратко рыкнув, он срывается в бок, утаскивая безумного волка за собой, к границе дымового облака. То, к слову, уже становится жиденьким, частично просматривающимся. Вся их драка знатно баламутит воздух. Но дышать или видеть от этого легче не становится. Вылетев прочь из дыма, Брок замечает мутную пелену перед глазами за секунду до того, как затыкается Джек, и за половину секунды до того, как волк вылетает из дыма следом за ним. Где-то наверху Стив пытается вдохнуть, но тормозит на середине движения. Его ли взгляд, а может взгляды их всех — они облепляют Брока со всех сторон. Человеческий род любит зрелища. СТРАЙК — просто рассчитывает на его, Брока, сохранность и волнуется. Безумный волк все же кидается первым, в то время как Джек добавляет чуть отвлеченнее: — Даже если вы перебьете нас всех и выживете, он умрет первым от моей пули.       Его внимание сосредотачивается на волчьей драке. Брок вытаскивает последнего волка из дымового облака не ради показательности или презентации — так просто проще. Куда бы он ни рванул в дыму в драке с тремя, все равно на кого-то напорется и кого-то ранит. А вот с одним так уже не получится. Дым становится помехой поэтому. Дым становится помехой, потому что в нем становится слишком тяжело дышать. Его, Брока, волчья глотка теперь звучит хрипами на каждом вдохе и выдохе. Безумный волк кидается на него первым. Они схлестываются и рычанием, и раскрытыми пастями.       Стив говорит:       — Чего вы хотите?       Он вряд ли отворачивается. Хватая волка пастью за шкирку и отшвыривая звериную тушу в сторону, Брок замечает его, стоящего рядом с парапетом крыши. Взгляд гордости нации неотрывно следит за происходящим. Жаль, разглядеть с такого расстояния не получается — волнуется ли он хоть немного? Если и да, то лишь за Джеймса, потому что Джек реально приставил дуло к его башке.       Брок осуждает. И вместе с этим думает о том, что в ближайшие пару минут ему по крайней мере не будут мешать. Он, вообще-то, пытается защитить их задницы! Грызня один на один оказывается более кровавой, чем в та, что была до. Единого сознания у безумных волков нет. Они могут двигаться вместе, но совместная охота — отнюдь не их стезя. На одного врага накидываются кучей, не изматывая и не загоняя. А вот в драке один на один… Да, это уже совсем другое, потому что волчья лапа вспарывает ему хребет, след клыков остается на передней лапе, а еще ему снова чуть не вгрызаются в брюхо.       Джек говорит:       — Вы отпустите нас. И наши семьи. Без преследования, навсегда.       И почти без задержки ему в ответ звучит стальное, ожесточенное:       — Я заберу Рамлоу, это не обсуждается.       Это Стив. Это его голос, его фанатичная ненависть, его ослепшая власть. Естественно, он заберет Брока себе. И после — они с Джеймсом устроят знатную пирушку. Им будет очень весело. Брок будет мертв. Так ведь и предполагалось, да? Джек молчит дольше, чем стоило бы. За время его молчания, Брок успевает дважды опрокинуть безумного волка на землю, а еще почти отгрызает ему хвост. Этот, оставшийся, волк — тот же, которому Брок отгрызает ухо и которого лишает глаза. Он все еще бьется так, будто полностью здоров. Где-то в стороне, у самого края дымового облака, в их сторону ползет окровавленная туша со вспоротым брюхом.       Никто из них давно уже не является зверем. Никто из них уже не человек. Лишенные разума, обезумевшие, одичавшие в худшем смысле этого слова — они не знают, что такое смерть.       Их смысл есть умерщвление всего живого и движимого.       Первым, что Джек говорит, когда звучит его голос, становится приказ для Родригеса. Тот возвращает пистолет на предохранитель, подхватывает в руки автомат и стреляет. Волчья туша, оставляющая за собой след серпантина внутренностей, дергается и затихает окончательно. И уже после этого Джек произносит:       — Забирайте. Он снял с себя полномочия, когда передал их мне. Он больше не часть СТРАЙКа и защищать его мы не будем, — у Стива почему-то вздрагивает на сердце. Скорее всего, Броку это просто кажется, потому что под его пастью дергается другое, волчье, когда он вспарывает передними лапами грудину безумного волка и выламывает ему ребра. Волк, естественно, ещё не мертв. Он дергается пастью навстречу, и Брок тут же отскакивает прочь, чтобы не лишиться лапы. Джек добавляет крайнее: — Ваше слово?       Коротко, бесчувственно хмыкнув, Стив говорит и не вздрагивает сердцем:       — Я даю слово. Вы свободны. Ваши семьи тоже.       Вот почему Брок так много думал о сделке. Даже если со Стивом нельзя было договориться, его всегда можно было купить. Здесь, конечно, был необходим баланс между смирением с его властью и наглостью — Стив никогда бы не согласился на априори невыгодную для него сделку. Но рычаги давления на него… О да, они были. Лишь один. Джеймс.       Его сердце, правда, так и не успокаивается. Джек возвращает пистолет на предохранитель. Отступает от него на пару шагов. И снова обращается к Родригесу, спрашивая, будет ли тот добивать волка, с которым Брок бьется. Родригес лениво, невразумительно отмахивается от него. Он отказывается. Пока прямо у Брока перед глазами последний волк из троих поднимается на лапы. Его окровавленная пасть распахивается. Звучит рычание, перебиваемое хрипами.       Ему удается сделать два шага, когда он рушится на землю. Брок кидается на него тут же. Остервенело вгрызается в брюхо, вспарывает лапой грудину ещё глубже и, наконец, достигает самыми кончиками когтей сердца. Зарычав, он распарывает его и разрывает.       Последний волк из трех — мертв.       Брок — всё ещё так же прелестно жив, как и раньше. Просто перемазан в крови.       Но? Никакого противопоставления здесь уже не будет. Они, конечно, повествовательно важны. Однако — Брок жив. Откуда-то с крыши Родригес свистом возвещает о его победе весь окружающий лес. Тот не откликается, потому что мертв и пуст. Джек вздыхает да закатывает глаза. Быстрым движением стряхнув с шерсти лишнюю кровь, Брок оглядывает пространство перед дверьми входа, после поднимает голову к крыше. Стив смотрит злобно. Джеймс — тоже. Долго ли продлятся эти взгляды? Война завершена, его, Брока, время подходит к концу, ему нужно поскорее возвращаться внутрь, чтобы успеть одеться и подобрать оружие… Или по крайней мере притвориться, что он будет его подбирать, да? Прежде всего иного, он трусцой добегает до валяющейся на земле волчей лапы. Истощившие себя шашки давно уже не плюются дымом, фиолетовая дымка уже рассасывается и обращается сизой.       Стив говорит:       — Уберите всё с люка.       И Джеймс оборачивается к нему, да-да, Джеймс оборачивается к нему с внимательным, пристальным взглядом. Они смотрят друг другу в глаза. Молчаливый диалог проходит вне присутствия Брока, потому что с такого расстояния он не чувствует их запахи.       И все равно понимает слишком отчетливо: его видно. Сквозь рассеивающийся дым, сквозь светлеющие предрассветные сумерки — Брок буквально у них на ладони. Что будет, если они решат сжать её в кулак? Страх опаздывает, страх задерживается, потому что ему ещё нужно поквитаться с Джеймсом, и это становится самым важным, сменяя ту войну, которая завершается. Подхватив волчью лапу в пасть, Брок поднимает морду, быстро примеряется, а после, с широким замахом всего тела, швыряет её наверх и вперёд.       Джеймс замечает движущуюся угрозу слишком поздно. Он разве что голову поворачивает. Немного отклоняет тело назад. Оторванной волчьей лапой его все равно бьет и в грудь, и по подбородку. Непроизвольно схватив ее руками, Джеймс возмущенно раскрывает глаза и орет:       — Какого хрена, а?!       Броку бы бежать, уносить лапы прочь и прятаться, но он развязно плюхается на задницу. И лающе смеётся следом за уже хохочущей Мэй. Родригес, вероятно, тоже посмеялся бы, но, похоже, ему не нравятся оторванные части волчьего тела. Или же подобные шутки? Мэй говорит сквозь легкий смех:       — Похоже, ему не нравится, когда в него стреляют, Джеймс.       И да, это правда. Брок, вообще-то, их задницы спас. А Джеймс его чуть не подстрелил. Разве же это честно? К Мэй Джеймс не оборачивается. Со злобы багровеет, перехватывает волчью лапу одной рукой и швыряет ее назад. Метит хорошо, прицельно. Брок все равно уворачивается. И вновь смешливо потявкивает, уже слыша это грозное, жестокое:       — Ублюдок.       Они ведь его убьют, да? Между ушей не погладят, сожгут заживо или отстрелят задние лапы, а после будут тащить, тащить, тащить по этажам Птичника… До того ещё далеко. Здесь и сейчас всё это очень и очень забавно. Да к тому же: нет, не было и никогда не будет чего-то, что упоительнее — чем быть волком. Вот они, его четыре лапы. Вот и он, его хвост, его нюх, его слух. Он побеждает троих безумцев! Стив не скажет спасибо так же, как и Джеймс, но за себя Брок гордится.       Его пара жива.       Его пара проживет ещё долго или будет убита им до заката.       Встряхнув головой, Брок разворачивается в сторону выбитого собой же окна и прост сбегает. Не так, как следует. Отнюдь не в лес. Жаль ведь, что самоучителя для не очень умных собак не существует, правда? Где-то на крыше Джеймс всё ещё материт его, пока Таузиг с Родригесом убирают весь тяжелый хлам с люка. Запрыгнув назад в окно, Брок преодолевает запыленное помещение, останавливается на пороге на пару мгновений. Его охренительно тошнит и взгляд все ещё мутится, пока наверху Джек говорит:       — Если он несётся сюда, то вам лучше не выходить.       Это называется фора. Джек — его лучший друг; и Патрику об этом лучше не знать, а то ещё будут драться… В действительности? Не, скорее всего не будут. Они для такого уже достаточно взрослые. Они вряд ли даже когда-нибудь встретятся. Познакомить их у Брока уже не получится. Только если ему удастся убить Стива и Джеймса, да-да, в таком случае все вместе побегут в одну сторону. Там и познакомятся, на бегу.       Брок же будет надеяться, что не познакомятся никогда.       А Стив говорит:       — Если он несется сюда, я выстрелю ему меж глаз на подходе.       Вот так всё и получается. Они расстаются. Проходит какое-то время. Его, Брока, казнь будет датироваться сегодняшним днем, или завтрашним, или тем, в котором Джеймс решит, что наигрался, и Стив устанет от него. У них ведь всё ещё много других дел, да? Эта миссия — фикция. Может Стива и не пытались убить, может просто хотели его припугнуть, но отрицать факты уже не получается. Вне глаз Брока что-то успело случиться. Возможно, будет хорошей идеей совратить Стива другой формой сделки и выкупить у него собственную жизнь по цене защиты гордости нации. Заниматься этим Брок, естественно, не будет. Эти игры ему не нужны. И, ко всему прочему, он знает, как все закончится — даже согласившись принять его защиту, Стив убьет его как только правительственная угроза будет обезврежена. Ни удачи, ни сказки, ни случайности осознания, ничего этого в реальности не случится.       Стив ненавидит волков. Джеймс ненавидит волков. Их ненависть — фанатична. Выпади им шанс «узнать Брока получше», это ничего не изменит, потому что Шекспир был прав и совсем не ошибся. Молодняк, ещё не зараженный поклонением войне, действительно может что-то изменить своей любовью.       Но взрослые для такого уж слишком жадны до власти. Да и кому не нравится, когда его эго надрачивают, правильно? То-то и оно.       Сблевать у него не получается. Ни в волчьей форме. Ни в той человеческой, в которую Брок впервые за десятилетия обращается с болью. Все ссадины, все раны и укусы приносят ему эту боль, потому что раненный зверь не игрок, раненный зверь убегает, прячется, зализывает всё кровоточащее, и только после возвращается — для Брока этого «после» не существует. Ему нужно одеться. Ему нужно хотя бы притвориться, что он хватается за оружие.       Поэтому и выбора не остается. Он обращается прямо так, раненным. Натягивает белье, выдыхая снова, и снова, и снова, чтобы хоть немного пережить боль во вспоротой когтями спине и раненном пулей Джеймса боку. По крайней мере, кровь не течет с него ручьем, верно? Она капает. Пачкает его водолазку, как только Брок надевает ее. Пачкает форменные брюки изнутри.       Пока Стив сбегает по лестнице, перепрыгивая один пролет за другим.       Он бежит сюда. СТРАЙК с Джеймсом бегут следом, но у них скорость поменьше, потому что они не настолько в бешенстве. А Стив гремит, топает и несется… Брок тратит пять не лишних секунд на то, чтобы всмотреться в свои берцы. Надевать их ему не хочется. Для это придется гнуться, приседать на корточки — его кровоточащая спина такому не порадуется. Но как будто бы существует выбор? По крайней мере вдали от смрадного аконитового облака дышать становится легче. Это ни на что не влияет. Его уже тошнит, он уже наглотался аконитовой пыли и все, что нужно ему — это вереск. Кое-как надев берцы и зашнуровав их покрепче, Брок подхватывает жилет разгрузки одновременно с тем, как Стив перепрыгивает последний лестничный пролет. Он ещё далеко, где-то на другом конце коридора, и Броку по глупости кажется, что у него есть время.       Им ведь было забавно вместе, да? Джеймс пытался выстрелить в него, он швырнул в Джеймса волчьей лапой, а ещё перебил всех безумных волков, так что теперь все хорошо, да-да, теперь все в порядке, Стив с Джеймсом в порядке и… Это иллюзия. Стив не убил его до сих пор, потому что его дело — отвезти волчью мразь в Птичник. На опыты, для экспериментов, ради того, чтобы тащить, тащить, тащить его на поводке по полу сквозь все этажи и помещения.       Когда Брок вытаскивает из кармана жилета нужный шприц, Стив выходит на первый этаж в другом конце коридора. Брок сбрасывает жилет на пол. Броку не нужны проблемы. Ему нужен вереск, вереск, вереск, чтобы снизить интоксикацию аконитом и не блевануть кровью, но — стальное эхо выстрела проносится по первому этажу. Пуля пролетает на расстоянии длины предплечья от его головы. Быстро сменяя шаги, Стив рявкает:       — Брось это! Сейчас же!       Брок замирает ещё на выстреле. Что-то внутри сжимается, скручивается в малый, пушистый ком и жмется в угол невидимых стен. Он поднимает глаза вперёд. И говорит так ровно, как только возможно:       — Ты знаешь, что это. И ты знаешь, зачем оно мне, Стив.       Без агрессии. Все места для провокаций уже заняты. Брок не желает его дразнить, Брок не будет нарываться и, в общем-то, уже складывает полномочия. Он послушный, согласный и смиренный волк. Слишком быстро уменьшая дистанцию между ними, Стив метит дулом пистолета ему меж глаз и кривится. Вот теперь запах его злости чувствуется. Этот запах настигает Брока. Этот запах — ненависти, ненависти, ненависти, — отзывается в отравленных легких болью. Стив говорит:       — Я знаю. И я прострелю тебе башку, если ты не бросишь шприц сейчас же, Рамлоу!       Его голос срывает на крик. Не успев даже сбить пальцем колпачок со шприца, Брок уводит руку прочь от тела и разжимает ладонь. Три секунды падения, или пять секунд падения, или… Ничто не падает. За его плечом вырастает фигура Джеймса, поймавшего шприц в полете. Броку даже не приходится оборачиваться, чтобы слышать широкий, недобрый оскал его рта, когда Джеймс говорит:       — Добегался, сука.       Они ведь расстаются с ним больше недели назад, да? Вот и всё. Теперь уже точно — всё.