До Луны и до Солнца

I don't have it… I don't think i have had it ever. Maybe it tastes like quality tobacco or warm hugs, tastes like someone is patting you on the head. I have pieces of it in my memory that are hurting me throughout live, but i don't have this place, i don't have this important calm in front of someone, who loves me or loved by me, so… Haha, it feels stupid, your question is stupid and maybe i am too, because i just don't have it, i don't know what is it, i just imagine sometimes how it can look like. Imagine and believe in… What?

_finch_ 25

~~~       Стоп.       Стоп, стоп, стоп.       Джек отдал им письмо?!       Брок просто застывает рядом с раковиной. Смотрит в слив, упирается взглядом в кран. На слуху будто двоится звук шин, с шорохом перебирающих поверхность земли. Это же машина Джеймса, да? Много важнее — Джек. Он отдает письмо. Он отдает то самое письмо, которое Брок просит его отдать, но это письмо является посмертным. Осознание настигает Брока в прыжке, первым же движением вспарывая ему спину когтистой лапой…       Джек отдал им письмо.       И теперь они знают.       То, что им знать не обязательно, верно? Много хуже. Не так страшно признаться охотнику, что ты являешься зверем — много страшнее признаться врагу в любви. Именно это и происходит. А Брок теряет хватку. Он уже не жилец, с ним уже все понятно, ему остается пара часов на какую-то дрему и он заклинает себя на хороший, полный мира сон, но — ему снится собственная смерть. Это ещё час назад случается, между прочим. Теперь же все много хуже. У него рука дрожит. У него дрожат обе руки. На самых кончиках его пальцев теперь живет почти священный ужас. Никто не станет спрашивать, но ему очень страшно.       Не умирать.       Лишь чувствовать, чувствовать, чувствовать… Каким будет тот первый миг, когда их жестокость придет за ним? Это будут побои — теми самыми руками, которым он давал пять или кулачок, теми самыми ладонями, чьи костяшки он целовал, лежа в постели, теми ногами, которые клал себе на плечи во время секса или разминал после трех суток пути, теми глазами, которые… Они придут к нему без глаз-червоточин. Это будет простой волчий охотник. Это будет просто — волчий палач. Умирать от их рук не страшно, потому что смерть сама по себе будет быстрой, но все, что окажется перед ее порогом, все то, что станет ее преддверием — вот он, истинный ужас.       Они разрушат его на атомы прежде, чем дадут ему уснуть навсегда.       А он все ещё любит их. Он, говоря откровенно, с ними так и не расстался. Глупый волк, или дурной пес, или же просто — малый, верный щенок. Его положение не было бы столь плачевным, если бы Джек не решил, что великая сказка может оказаться реальностью. Теперь же и Стив, и Джеймс знают — Брок крупно вляпался в них. Они ему понравились, да-да, они привлекли его внимание, понравились ему, а потом он влюбился в них, но так и не заметил — в какой момент полюбил. Это был четверг или воскресенье? Это было утром или глубокой ночью? Дома, на миссии или в Птичнике? Оно случилось, будто само собой разумеющееся.       Потому как невозможно было не любить — что Луну, что Солнце.       Их юмор, их смех, твердость их характеров, а ещё чудная, такая уязвимая нежность… Решив остаться, Брок не рассчитывал найти ничего из этого. Но нашел. Никуда не сбежал. А теперь — Джек подумал, что сказки могут быть реальными. Эта мысль ведь была ведущей в его голове, да? Брок не знает. Брок, на самом деле, не хочет спрашивать. У него дрожат руки и на сердце стискивает бездарно и унижено — теперь они знают, что он до сих пор их любит. Черт. Такая мелочь, совсем кроха, а причиняет такое невероятное неудобство. Как он сможет посмотреть им в глаза, когда они переступят порог его дома? Он не хочет быть жалким. Нет-нет, эта любовь, все, что есть в ней, оно никогда, никогда, никогда не должно было ощущаться таким жалким, но…       Оно такое уже. Часть его головы занята мыслями о том, чтобы спать на коврике перед дверью их квартиры. А другая часть — занята мыслями о том, чтобы стать их цепным псом. Ни то, ни другое, конечно же, не случится, но само присутствие этих мыслей… Что случится с миром, если вдруг эта тоска окажется больше и сильнее его? Брок не знает. Он продаст все. Он отдаст всё. Он будет покорно сидеть подле стола, за которым Стив будет работать и строить планы по убийству волков. Он будет смиренно и в ужасе бегать от Джеймса по стрельбищу, давая ему тренироваться в ловле волков. Допустить всё это или хотя бы часть из этого нельзя ни в коем случае. Если бы не Джек, не допустить это было бы много проще.       Но — Джек существует.       Как человеческий конструкт, нуждающийся в контроле. Как абстрактная субстанция из костей и плоти, верящая в сказки. А ещё — как тот самый друг, имя которому Брут. Поверить в то, что он отдает письмо со зла, конечно же, не получится. Разозлиться — именно так, как должно, до белесых пятен ярости перед глазами, — не получается. Брок теряет хватку. Он, наверное, устал. Он просто хочет домой. Тот его кулак, что так крепко стискивал в себе нить жизни, становится все слабее. Возможно, это и правда усталость. Возможно, испробовав яблока с древа мирного, домашнего счастья, со временем он чувствует всё большую тяжесть этой пластмассы. Она, яблочная, не переваривается. Его счастье, оно, ну… Оно фальшивое. Оно было фальшивым на протяжении пяти лет. Быть может, они, Стив с Джеймсом, любили его, но теперь уже никогда не полюбят. И вместе с этим на протяжении всех прошедших лет — они были злом.       Они являются злом прямо сейчас.       Брок по-глупому думает лишь о том, какие у них красивые улыбки.       Очень милые. Очень теплые и дружелюбные.       С этим ведь нужно покончить, да? У него руки — дрожат. Он притворился, будто готов умирать, он признался, что готов заплатить за прошедшие пять лет, но он ведь… Он просто любит их. Всё ещё любит их. И об этом самом всё ещё им не нужно было знать до самого конца и немногим позже. Потому что у них не будет сострадания, потому что они фанатичны, они слепы, и они разве что рассмеются ему в лицо.       Он ведь любит их, а? Но любит ли он их настолько сильно, чтобы, к примеру, сгрызть всю свою стаю?       Медленно, забыв сделать вдох или выдох, Брок просто закрывает глаза. Его слух заполняется шорохом шин, скользящих по земляной дороге. Это машина Джеймса. Он сидит за рулем. На пассажирском — сидит Стив.       Если Брок не расстанется с ними в ближайшие три минуты, мир погибнет.       Да-да, если он не расстанется с ними до того, как они переступят порог его дома… Но что значит — расстаться? Это прощание. Это отказ. В конечном итоге — отвержение. Как может он отречься от них? Перед его мысленным взглядом проносятся тысячи воспоминаний. Эта кинолента длится уже две недели, но, пройди ещё хоть пара веков, вряд ли когда-нибудь она сможет разыскать собственный конец. Некоторые воспоминания — самые залюбленные, — крутятся уже по второму кругу, а может и по десятому.       Ему нравится улыбка Стива. Маленькая, случайная и без взгляда глаза в глаза. Она всегда пахнет какой-то очень важной хитростью, но Броку не хватает времени, чтобы разгадать ее замыслы. Эта улыбка всегда трогает глаза малюсенькими морщинками по бокам. Впрочем, все те улыбки Стива, которые Брок видел, всегда касались — и его губ, и его глаз.       Ему нравится этот удивленно-восторженный взгляд Джеймса. Когда он появляется, Джеймс всегда так забавно округляет губы. В эти моменты он чем-то похож на суслика. Они — тоже джентельмены. И, когда высматривают что-то, любят вставать на задние лапы. Джеймс так, конечно, не делает, но, говоря откровенно, его сходство с сусликом очевидно. Брок, правда, не знает, ласковы ли суслики к любимым рукам. У Брока никогда не было суслика.       Они расстаются с ним ещё две недели назад. Но он… Дела. Он ведь все еще здесь. Притворяется, будто ни во что не верит. Лжет себе, убеждает себя, напоминает себе снова и снова — не получится так. Сказок не существует. Они фанатичны, они слепы, и демонизировать их не смысла, потому как они и есть демоны. А тут, вот, пожалуйста: Джек, видимо, решает, что отдать письмо — это самый лучший вариант. Он рассчитывает на жалость? Он рассчитывает на то, что Стив с Джеймсом вспомнят о прошедших годах и о том, как Брока любили?       Скорее всего, они до сих пор помнят его имя лишь постольку-поскольку. В личных разговорах они точно зовут его паршивым псом. Или как-то похоже. Поверить в иное не получится даже при помощи усилия.       Именно его осуществить Брок так и не пытается. Дрожащей рукой он тянется к крану, включает холодную воду, а после сует под ее струю голову. Забота о собственном презентабельном виде уходит на второй план там, где внутренний волк забивается в самый глубокий и темный угол грудной клетки. Он, конечно, давно уже не щенок, но в каждом большом и мощном волке всегда есть что-то от щенка.       Ему не хочется раниться так же, как любому щенку.       Ему хочется, чтобы его любили, так же, как и любому щенку.       Как громко Джеймс будет хохотать над ним или же как много унизительных, насмешливых слов скажет? Возможно, они со Стивом и правда любили его, но есть проблема много глобальнее — холодная вода не помогает. От нее мерзнет затылок и скальп. Мозг отзывается болью. И все равно в самом центре сознания столбом стоит непонимание: как это так, он должен с ним расстаться?       Не защищать их больше. Не беречь их. Не заботиться о них. Не думать, не вспоминать, не чувствовать… Просто вычеркнуть их так, будто и не было? Лили бы сказала, что расставания так не работают, и Брок бы с легкостью с ней согласился, хотя бы потому что у него был Патрик. Они ведь с Патриком тоже расстались. И у них все было хорошо.       Потому что Патрик не ненавидел волков и не убивал их направо да налево.       Потому что Патрик его любил и — Брок не сомневался в этом.       Зажмурившись от острой искры боли, пронесшейся сквозь мысли, он выдирает голову прочь из-под крана и отшатывается от него. Одной рукой на всякий случай хватается за край столешницы. И глаза открывает тут же, в каком-то экзистенциальном ужасе перед тем, что Стив с Джеймсом уже могут быть прямо здесь, прямо подле него, или рядом, или у него за спиной… В кухне никого нет. Его дом пуст. С шорохом, шорохом, шорохом, похожим на шорох гроба, опускающегося в землю, перед неопрятным газоном останавливается G-Wagen Джеймса. Брок забывает дождаться хлопков дверей, и оборачивается в сторону кухонного полотенца. Хватает его с крючка — или же за него хватается.       Кажется, даже вода, ровным потоком стучащая о дно раковины, настаивает на том, что ему нужно сделать что-то прямо сейчас.       Но ведь если он расстанется с ними, у него не останется ни единого повода для того, чтобы оставить их в живых… Они все еще будут ему парой, когда он отвергнет их? Кем они станут для него? Кем он сам является для них? Всё это размышление, бездарное, бесполезное, накидывается на него в самый худший час — спасибо Джеку Брок не скажет уже никогда. Ему хочется верить, что Джек, если не просрется от кармы, так хотя бы обчихается. Да-да, ему хочется верить, что какой-то баланс во вселенной будет восстановлен, потому что его любовь, то самое письмо, которое он им написал — для Стива с Джеймсом это не больше, чем грязь на подошвах берц.       Быть живым и наблюдать за тем, как они обтирают ее об землю, не то же самое, что быть мертвым — и просто не смотреть.       Всю воду с лица полотенце впитывает быстро. Но двери чужого автомобиля почему-то так и не хлопают. Это само собой вызывает лишь больший ужас, но Брок проходится тканью по волосам, а после просто вешает полотенце на крючок над столешницей. То падает. Он вешает его снова, но оно падает опять. Сдернув его с поверхности, Брок просто швыряет заразу в мусорное ведро. И медленно, глубоко вдыхает, наблюдая за тем, как сама собой прикрывает дверца кухонного шкафчика. Проходится пятерней сквозь волосы, чтобы немного пригладить их.       Ему надо расстаться с ними. Сейчас. До того, как они зашли. До того, как будет отдан первый приказ. Они уже знают, что он все ещё любит их, и они используют это, чтобы ему навредить, но если он расстанется с ними, если он пересилит себя, если он, наконец, отречется от них… Так, как было с Патриком, с ними уже не будет. Их придется вычеркнуть полностью.       Весь тот дом, который Брок нашел подле них — ему придется убежать из него прочь так же, как в далеком детстве.       И это должно быть сделано сейчас.       Как сильно Стив будет злиться, если Брок застрелится до того, как они зайдут в его дом? Будет ли эта злость так велика, что он поедет по стране собирать головы его, Брока, стаи? Ответ скорее всего будет неприглядным. Брок прикрывает глаза, медленно выдыхает, а после трет лицо ладонью. Проходится пальцами сквозь влажные волосы. И вдыхает… Снаружи, с улицы и из чужой машины, раздается негромкое:       — Пора.       Голос почему-то принадлежит Джеймсу. Брок чувствует, как у него самого на миг останавливается сердце. Из-за слова? Из-за интонации? Стив ничего не отвечает. Он открывает дверь машины. Он выходит первым. Распахнув глаза, Брок пару секунд смотрит на давно закрывшуюся дверцу кухонного шкафчика. Она молчит. Его собственная рука тянется к крану, чтобы выключить, наконец, воду. Весь ужас, судя по ощущениям, стекает вниз. Ноги становятся очень тяжелыми, а снаружи уже хлопает вторая дверь.       Брок вдыхает в последний раз и… Нет. Он не может. Расстаться с ними, а? Отвергнуть их?! Если он не сделает этого, мир погибнет. Его собственный. Тот мир, который был ему дорог задолго до появления что Стива, что Джеймса. Тот мир, который дорог ему до сих пор. Он погибнет, сгинет, будет просто пожран его же пастью по первому приказу волчьего палача.       Но если он расстанется с ними, разве же не будет он тем, кто сожжет собственный, столь любимый дом?       Он вдыхает. Медленно поднимает голову выше. Проходит ладонью по волосам вновь, стряхивая лишние капли. Волосы все равно влажные, но, быть может, ему удастся притвориться, будто он только вышел из душа. Конечно же, не удастся. Да-да, он жалкий. Да-да, он паршивый, поганый пес и так далее, и тому подобное. Но — он поднимает голову выше и приосанивается. Все в порядке. Была заключена сделка, и его смерть это ее часть. Его мучения, страдания, пытки, а ещё… Дернув головой, чтобы сбить поезд мысли с рельс, Брок разворачивается влево и делает первый шаг в сторону закутка прихожей.       Именно там располагается входная дверь.       Именно там находится порог.       Быть может, они и правда любили его, верно? Он стискивает зубы. Это не столь сложно — надо просто расстаться с ними в собственных мыслях и все. Это почти вопиюще легко, незамысловато и даже немного забавно, ему просто нужно бросить их так же, как люди обычно бросают вещи, домашних животных или детей. Люди вообще профи в том, чтобы что-то бросать. Не смертельные привычки, правда, но и к ним, жалким человекам, нужно временами быть снисходительными.       У него не получается. Он пытается думать о том, скольких волков они убили, он пытается думать об аконитовой воде в трубах, о законопроектах, ошейниках, резервациях, публичных казнях и… Мысль не проходит дальше собственного зачатка. Ему страшно так, как не было никогда, потому как вот он весь — и он волк, и он им враг, и он им развлечение, и он же любит их.       Почему он просто не остался с Патриком?       Патрику нужен был альфа. Это правда. Это же, впрочем, ничуть не оскорбительно. Просто Патрик сам по себе такой — ему нужно на кого-то опираться. Он может работать, он может зарабатывать кучи денег, он может иметь крутую квартиру, плазму, приставку и даже огромный, двойной холодильник, заполненный едой, но — ему нужно на кого-то опираться.       И временами быть этим существом оказывается жутко утомительно.       А со Стивом и Джеймсом так не было. Они все вместе, втроем, не сильно старались на этот счет, но в какой-то момент случилось так, что забота просто начала циркулировать между ними. Джеймсу ее требовалось априори больше, чем им со Стивом, однако, Джеймс же и отдавал больше. Он мог быть необычно изобретательным в знаках внимания, когда этого хотел. И он хотел. И ни он, ни Стив априори не нуждались в том, чтобы Брок тащил их на себе. А если и да, то значит они были даже лучшими лжецами, чем он мог предположить.       Он доходит до прихожей, замирает на ее невидимой границе и остается стоять так секунд на десять. Даже к двери лицом не поворачивается. Просто стоит и смотрит в другой конец дома. А Стив с Джеймсом шагают по траве почти бесшумно. Стоило бы удивиться, как это они не забирают из багажника какой-нибудь арсенал оружия, но Брок не хочет ни думать, ни знать, ни видеть их.       Ему нужно просто расстаться с ними. Он вдыхает, он концентрируется то ли на фантазии о том, как вправляется открытый перелом бедренной кости, то ли на ощущении того, как рвутся жилы в зверином теле, когда ему отрывают голову, и…!       Ничего. Это так не работает. Ему просто нужна причина, верно? Реальная, объективная и достаточно конкретная — таких у него есть уже сотни, но ни одну сознание не может воспринять, будто достаточную. Он пять лет был в отношениях с волчьим палачом и волчьим охотником? Хах. Очень смешная шутка. Вообще-то, он был в отношениях с Солнцем и Луной. Ещё — они были палачом и охотником, это да, но зачем прям так сразу обсуждать что-то неприятное, верно?       Его мысли просто едут в другую сторону. У него просто не щёлкает. Он знает все факты, он видел реальность ни единожды, но изнутри так и звучит… Полюбовный волчий вой. Как так вышло, что в стенах дома они такие, а в стенах Птичника совершенно другие? Задаваться этим вопросом сейчас не имеет смысла. Брок дергает плечом. Дергает головой. А после разворачивается лицом к входной двери. Ему требуется на это два шага.       Первый чужой шаг уже заступает на лестницу крыльца.       Это Стив? Или это Джеймс? Пожалуй, это будет большим везением, если они со злости застрелят его прямо тут, на пороге его дома. Но этого не случится. Броку нужно просто расстаться с ними. У него тяжелые ноги. Все его тело обращается в тяжеловесный, трудно передвигаемый камень. Один шаг. Второй. Злятся ли они на него за то, что он все ещё любит их? Или же считают его бесполезным глупцом?       А, впрочем. Какова вообще вероятность, что его письму они и правда поверили?       С этой мыслью Брок замирает в шаге перед входной дверью. С той стороны замирает пара чужих шагов. Сейчас дверь откроется и всё, и спасения уже не будет, этот конец, мучительный и жестокий, продлится до самого утра, а может и несколько будущих лет, но — пока что дверь закрыта. Брок смотрит на нее, деревянную, не сильно-то крепкую, и пытается нащупать это облегчение, что появилось секунду назад. Если, если, если они не поверили в его письмо и его любовь… Облегчение истаивает, будто и не было. Оно не настоящее. Цепляться не за что.       Жизнь завершается здесь.       Чтобы достичь смерти придется преодолеть каньон страдания и физической боли.       Но дверь пока что закрыта. Она деревянная. Это обычное дерево. Средняя ценовая категория. Резьбы почти что и нет. Замок всего один. Да и ручка так себе, хлипкая. Где-то там, прямо за этой дверь, стоят волчий охотник и волчий палач, но почему-то никто не стучит. Их запахи уже просачиваются под дверью — они пустые. В них есть легкие ноты злобы. Они почему-то совсем не пахнут ни луной, ни солнцем, и от этого на сердце становится слишком грустно, чтобы это можно было пережить.       Но дверь должна быть открыта. В какой-то момент. В какое-то очень близкое мгновение Броку придется открыть ее. Та минута промедления, которую он не дает себе, растягивается на полторы или две. Он просто стоит перед дверью. Он делает над собой усилие — протягивает руку. А ещё теряет хватку. А ещё мажет мимо ручки. Бесшумным, прощальным прикосновением к прохладному дереву средней ценовой категории он прижимает ладонь к двери. И просто закрывает глаза.       Не смотреть на них, глядя прямо в упор. Не слышать их голоса, вслушиваясь в звон жестокости в интонациях. Не чувствовать той боли, которую они причинят, при этом переживая каждую долю секунды ее присутствия. Две недели прошло, и он ведь был так хорош, и он ведь не позволил себе ни единой бездарной мечты… Но раз уж он бросает их, можно ведь хотя бы одну? Совсем-совсем малюсенькую ведь можно?       Он бы хотел сыграть с Джеймсом в мяч.       Он бы хотел смеха рад закрыть пасть, пока Стив будет трогать его клыки.       Он бы хотел показать им это, рассказать им и просто поделиться: вообще-то, он давно уже не щенок, нет-нет, он самый настоящий, самый грозный в мире волк — а ещё он дурной и ласковый дворовый пес. Так получилось. Так сложилась жизнь, или так сложился он сам, или ещё что… Но вся эта уязвимость, настоящая и истинно волчья — он бы хотел сыграть с Джеймсом в мяч, а еще хотел бы видеть, как Стив смотрит на него с этим наигранным осуждением, застряв ладонью в его волчьей пасти.       Ничего из этого не будет. Те, кто стоят на его крыльце, прямо за дверью, это не Стив и не Джеймс. Незнакомцы. Волчий охотник. И волчий палач. На самом деле Брок не любит их, потому что не в них влюблялся. Но все же именно с ними… Это происходит на выдохе. Его голова не опускается, лишь покачиваясь в мерном, необходимом согласии — да, они расстались ещё две недели назад.       Да. Брок бросает их прямо сейчас. А после, соскользнув ладонью по поверхности двери, наконец, нажимает на ручку.       Лили бы сказала, что чувства так не работают. Будто рубильник, или кран, или даже выключатель. Но — Лили здесь нет. В радиусе пары миль никого нет. Лишь волчий охотник, волчий палач, а ещё Карл. Про последнего Брок, правда, успевает забыть. Он принимает решение, он расстается с ними насовсем, и между делом почему-то думает — «они» случайно становится для него нарицательным, но, впрочем, именно названием. Не то чтобы это важно.       Много интереснее — никто не стучит в дверь. Они поднимаются на крыльцо, они подходят, но так и не стучат… Тоже слушают? Его, Брока, голова зачем-то поднимает чуть выше — словно вернув позабытую гордость, — за мгновения до того, как он распахивает дверь.       Стив стоит прямо перед ней. В одном шаге от порога. Черные спортивные штаны, черная толстовка да кожаная куртка. Это почти форма, это почти гражданское, всё это — центральная точка границы, рубящей меж севером и югом.       Джеймс же — отличный разве что черной водолазкой да бомбером вместо кожанки, — подпирает плечом деревянную балку, которая держит козырек над крыльцом. Он скалится недобро и весело.       Как много в этом лжи? У них было пять лет. А теперь они чужие друг другу люди. Брок хочет сказать что-нибудь, язвительное или нет, без разницы, но в голове оказывается пусто. Он молча отступает в сторону, уступает дорогу и продолжает придерживать дверь. Верховная власть в любом другом приглашении не нуждается. Молча перешагнув порог первым же шагом, Стив проходит внутрь. Он сворачивает в кухню сразу же, пока Броку мелочно хочется закрыть дверь у Джеймса перед носом. Именно сейчас очень остро вспоминаются его слова о том — что может взбрести ему в голову. Какие-то определенные виды пыток? Какие-то исключительные виды насилия?       Джеймс проходит в его дом вразвалочку. Он насмешен, легок и спокоен. Брок знает, что он лжет. Брок же — не знает его вовсе.       Мазнув пустым взглядом по G-Wagen’у, стоящему на земляной дороге с выключенными фарами, Брок просто закрывает входную дверь. Замирает на долю секунды, потому что рука по случайной привычке сама тянется к замку. Все ведь вернулись домой, да? Уже вечер, все вернулись домой и дверь нужно закрыть… Все в порядке. Он расстался с ними полторы минуты назад. Конечно же, он опоздал. Конечно же, Лили могла бы сказать ему многое, и, пожалуй, Брок тоже мог бы, о да, Брок определенно мог бы просто произнести, глядя ей прямо в глаза: у него не было никакой Кейли, которая нашла его, вернулась к нему или же пришла за ним на Бермуды.       Только стоило ли ворошить прошлое? Или же пытаться выискать сострадание? Если бы он знал, что делать с ним, то не отрекался бы от него так превентивно, но — чужое сострадание никогда не было его другом.       Да и меряться с Лили опытом страдания было глупо.       В конечном итоге ее мысленный образ злил, лишь потому что она была права. В той любви, что была у него на протяжении пяти лет, вероятно, было много мира и счастья. В той любви, одинокой и хрупкой, что оставалась ему сейчас — не было уже ничего, кроме будущего страдания. Только отказаться от нее… Как — сделать это? Брок просто встряхивает кистью и разворачивается ко входной двери спиной. Он не закрывает ее на замок. Старые правила в новом месте не работают и никогда уже не будут. Где-то в кухне, нарочито громко, скрипят о пол ножки стула. Это дело рук Стива, вот что Брок видит, когда выходит из закутка прихожей.       Стив протаскивает стул по полу, даже не утруждаясь поднять его. Стив ставит стул для себя во главе стола. Стив — оставляет немного места там же, во главе, для Джеймса.       Брок не чувствует, не чувствует, не чувствует злости — но. Как бы он ни относился к этому месту, он строил его собственными руками. Этот дом пропитан его работой от основания и до верхней точки крыши. Если они оба собираются вести себя, как ублюдки…!       Он ничего не сделает.       Он заключил сделку. И он дал слово.       Выдохнуть, правда, не получается. Наблюдая за тем, как Джеймс прохаживается вдоль кухонного гарнитура, Брок подступает к столу — его развязность, поистине блядская, начинает раздражать так же, как ледяное спокойствие Стива. Второе ощущается надменным. Первое — тоже. Уведя взгляд прочь почти силком, уведя его в любую точку пространства, Брок уже тянется ладонью к стулу, но Джеймс неожиданно щелкает кончиком языка о верхнее небо. Когда он успевает обернуться, Брок не знает. Только слышит, как раздается:       — Ты не садишься за стол.       Это не предложение. Это, впрочем, и не приказ. Лишь данность, констатация факта или простая истина… Его рука замирает в пространстве. Пальцы вздрагивают сами собой, почти коснувшись края деревянной спинки. Джеймс ведь даже не знает, зачем ему этот стул, а?       Он знает.       Если Стив сел во главе стола, то Брок априори сядет во главе тоже — просто с другой стороны.       Кратко, бесчувственно хмыкнув лишь ради того, чтобы хоть как-то отреагировать, Брок тянется туловищем назад и становится ровно. По эту, свою, сторону стола он может и постоять. С него не убудет. Ладонь, правда, все равно сжимается в кулак. От вида того, как Стив садится на стул, широко расставляя ноги. От вида того, как Джеймс, наконец, насмотревшийся на графитовый кухонный фартук, легкой рукой подхватывает для себя стул и ставит его рядом со Стивом.       Естественно, он не садится нормально. Просто седлает стул и закидывает предплечья на спинку. Просто покачивает головой. Просто — скалится, скалится, скалится.       Чем они пахнут? Как выглядят их глаза или их черная, почти форменная одежда? Лица, да-да, их лица, что они выражают? Они приходят — в его дом. Они садятся — во главе его стола. И они оставляют его — стоять. Брок уводит ладонь, сжавшуюся в кулак, немного за спину и разжимает ее, после сжимая вновь. Раз за разом. Спокойно. Методично. Все ведь в порядке, верно? Он расстался с ними. Они теперь чужие друг другу люди, но, в общем и целом, тут уместнее будет — два паршивца и волк.       Он мог бы сожрать их обоих сырыми.       Но он стоит перед столом, за которым они сидят.       Стив смотрит на него в упор. Проходится по нему взглядом, будто оценивая дороговизну шкуры. А Джеймс копается в своих привычных, бесчисленных карманах, находящихся на шлейках к портупеи. За расстегнутыми полами бомбера их вовсе не видно, но Брок точно знает — даже если Джеймс не надел всю экипировку, он разоделся по максимуму. И теперь что-то очень увлеченно ищет… Он потерял жевачку? Или, быть может, очередной отравленный нож? Думать о том, что им обоим осталось жить не так уж много, почему-то не получается. Вся ширь происходящих событий сужается до этого момента времени, и он не так уж богат на обстоятельства.       Брок опаздывает, но все же расстается с ними.       И по его душу приходит та самая злоба, которую он мысленно зовёт раздражением.       Что будет, когда он взглянет фактам в глаза и по ймет, каких ублюдков любил на протяжении пяти лет? Мир погибнет в тот день. Его мир, малый он или большой, а все равно — погибнет уже безвозвратно.       В тот самый день, когда отвернуться вновь уже не получится…       Стив не отворачивается уже. Он смотрит прямо на Брока. Ни интерьер, ни обстановка этого дома ему не интересны. Под его прямым взглядом должно бы хотеться спрятаться, но Брок чувствует лишь раздражение. В прошлом это часто бывало их проблемой: Стив есть ведущий, но Брок — ебал быть ведомым. Из них получалась отличная команда, когда они сотрудничали. Да-да, у них выходило останавливаться на крайне удобных компромиссах, у них прекрасно складывалась работа и Брок прекрасно соблюдал ту сотую долю субординации, которая была необходима просто по факту — но. Из них вышли бы первоклассные враги, если честно. Будь времена иными, будь иным вообще все, из Стива мог бы получится хороший альфа. Он был бы Броку ровней. И в той драке, обязательно волчьей, которую они бы затеяли, никто, конечно, не выжил бы.       Однако, альфой Стив не был.       И его взгляд, так сильно пугающий многих, вызывал лишь раздражение.       Он хотел смотреть свысока? Для чего-то подобного у него было слишком мало регалий и в нем было слишком много человеческого. Ни то, ни другое Брок не собирался произносить вслух. Говорить ему было не о чем. Да и фантазия этим вечером оказалась очень скупой. Они пришли к нему за платой? В таком случае, пусть назовут свою цену.       Он думает так, а следом Джеймс, наконец, достает то, что искал минуты две. Это собачий свисток. Брок замечает его — насыщенно-оранжевый и мелкий, — в чужих руках, и внутренности тут же покрываются дрожью обозленного, униженного омерзения. Кажется, даже спокойная маска его лица вздрагивает, настолько сильным оказывается переживание. И почти секунда в секунду Стив говорит:       — Раздевайся. И обращайся.       Это похоже на танец с призраками. Или на попытку потанцевать… Кто они, эти два человека, что сидят за его столом сейчас? Брок так и смотрит на Джеймса, чувствуя, как слова Стива достигают его, подобно стреле. Она пронзает ему плечо, но — их несколько. Теперь он весь в перьях этих холодных, надменных слов. Кто он, этот Стивен Грант Роджерс? Брок знал его когда-то, Брок знал какую-то его часть, а может Брок не знал его вовсе. Медленно переведя к нему взгляд под аккомпанемент собачьего свистка, стучащего о поверхность стола, Брок не видит в его глазах червоточин, но, впрочем, ничего другого не видит тоже.       Стив просто ждёт. Стив просто — владеет.       На что Брок рассчитывает, когда отказывается бежать шесть лет назад? Возможно, он мнит о себе больше, чем есть. Возможно, он врет себе о большом количестве вещей. Например, о том, что в жизни так бывает, или о том, что его жизнь была долгой и потому он в любой момент готов умереть. Например о том, что он готов умереть — от их рук. Да-да, он пойдет на сделку, он заключит сделку, а после будет придерживаться ее правил.       Его смирение поразит и мертвых богов, не иначе! Его терпение будет чествоваться ими! И его великая, великая, великая смерть…!       Тогда, почти шесть лет назад, он считает себя слабаком? Или трусом? Или совсем идиотом без гордости? Он мнит о себе тогда много меньше, чем есть в реальности, потому что прямо сейчас глотку стискивает прогорклым унижением, но много сильнее стискивает грудину — злобой, злобой, злобой. Она рычит там, за ребрами. Она хочет вырваться, выдрать себе путь на живую, а после выпотрошить их обоих.       Стив думает, что сможет приказывать ему, а?       У Стива пустой взгляд. Дело не в том, что Брок ждёт от них чего-то другого, — или, подобно Джеку, верит в какие-то сказки, — однако, происходящее и правда походит на танец с призраками. Брок даже не замечает, что пытается выискать в их лицах нечто знакомое и родное. Брок не находит там ничего. Быть может, они и правда любили его? Джеймс очень долго копается в своих бесчисленных, спрятанных под бомбером карманах, потому что ему нравится та театральная постановка, которую он для себя выдумывает. Его роль — быть отпетым маньячиной. Он смотрит так. Он скалится так.       От него будто бы даже пахнет — именно так.       Поэтому он роется в своих карманах. Долго. Задумчиво и очень пристально. А после — достает собачий свисток. Это унизительно. Сам факт присутствия этого предмета здесь, он мерзкий. Но тогда, почти шесть лет назад, Брок ведь считает, что сможет выдержать это, да? Прямо сейчас у него не получается разозлиться на себя. Он смотрит Стиву в глаза, смотрит прямо в их голубую и холодную пустоту, а ещё забывает двинуться. Стив говорит ему раздеваться и обращаться. Брок думает, думает, думает…       Кем бы он ни мнил себя почти шесть лет назад, он продал все, что у него было, за возможность вернуться домой. Так же, пожалуй, было устроено казино. Или даже игра в покер? В покере Брок был хорош. Джеймс даже однажды пообещал победить его. Жалко, что обещание у него сдержать теперь уже не получится.       Пока у Брока не получается ни злиться на себя, ни вернуться к каким-либо движениям тела.       Внутренности закорачивает, будто некачественную проводку. Он не хочет раздеваться при них. Да-да, в прошлом он делал это далеко не единожды, но здесь и сейчас — ни Луны, ни Солнца. Ни любви. Ни даже симпатии. У них за радужкой глаз прячется отвращение ко всему тому, что он из себя представляет. Джеймс методично крутит свисток в пальцах, то и дело постукивая им о поверхность стола. Тягостное, ожидающее молчании воцаряется — Брок смаргивает, но это не помогает.       В чужих, незнакомых лицах он по случайности пытается разыскать хоть что-нибудь…       Нет.       Это просто волчий охотник.       Это просто волчий палач.       Джеймс вздыхает утомленно. Его голова — она ощущается игрушечной, закрепленной на расшатанных шарнирах, — наклоняется в бок и немного поворачивается к Стиву. От развязности этого движения Брока начинает подташнивать. Затянутые в черное, почти форменное, с пустыми, гладкими на эмоции лицами, они приходят и садятся за его стол. Он остается стоять. Прямо так. В домашних, немного растянутых спортивных штанах. В футболке с загнувшимся и позабытым рукавом. Босиком. Тошнота появляется, потому как вся злоба, рычащая изнутри, не разыскивает для себя выхода. Он бы вспорол им животы в пару движений, но — он остается стоять на месте, не в силах пошевелиться, пока унижение медленно, тягуче стекает с его макушки вдоль всего тела. Джеймс говорит, глядя на Стива с легкой, злой забавой:       — Может мне пригрозить ему свистком, как думаешь?       Он просто ничтожество. Им руководит луна, и он, будучи ее послушным псом, ни больше, ни меньше, чем паршивая звериная тварь. Он глуп. Он движим инстинктами. Он заразен. Да-да, в нем есть какая-то сила, но — он несдержан, и потому опасен. Такие, как он, должны быть отправлены в резервации и заперты в них. Именно он — должен быть таким, как он. Незамысловатое, бездарное ничтожество, которое попыталось перехитрить саму верховную власть… Это унижение похоже на качественный, сильно пахнущий травами мед или черный, будто злая ночь, мазут. Кто-то невидимый, кто-то, кто не является ему другом, нарочно переворачивает целое ведро прямо над его головой — Брок не сядет за собственный стол.       Брок будет стоять, потому что для него нет мест.       Брок будет стоять, и они будут смотреть на него своими пустыми, надменными глазами, в которых точно читается каждое, каждое, каждое слово.       Он — лишь ничтожество. От этого унижения скручивает кишки и, кажется, сводит мышцы на затылке. Стив вздыхает так утомленно, будто ему приходится иметь дело с недоразвитым. Вздыхает он, конечно, не по душу Джеймса. В его сторону лишь головой качает, отзываясь как-то спокойно, будто бы мягко:       — Перестань.       Брока ранит. С ним так не разговаривают. С ним именно так — говорить уже никогда не будут. В какой момент Джека клинит так сильно, аж до идиотизма, что он, ко всему прочему, происходящему, решает отдать им письмо? Тут и без письма был бы пиздец. А теперь пиздец с отданным письмом… Стив обращается к Джеймсу с нотами мягкости. Джеймс лишь хмыкает и вновь возвращается к тому, чтобы крутить в пальцах собачий свисток. Через каждый полный оборот он стучит его пластмассовым краем о кухонный стол.       Потянувшись ко внутреннему карману черной, форменной куртки, Стив достается из него длинный шприц-ручку. В прозрачном, стеклянном окошке Брок успевает увидеть черное марево жидкости. Насколько она плотная, вязкая, понять не получается, но цвет напоминает цвет космоса. В то время как цвет космоса это ведь просто тьма с точками звезд и…       Среди этой тьмы живет любимое им солнце.       Среди нее живет луна.       Стив возвращает к нему ледяной и пустой взгляд, а после поднимает шприц повыше. Он не прячется больше. И ничего не прячет. Статусом, голосом, взглядом Волчьего Палача он говорит:       — Эта сыворотка — новая разработка Тони. Экспериментальный образец. Для волков. Я вколю ее тебе, если ты продолжишь стоять столбом и тянуть мое время.       Брок переводит взгляд со шприца к его лицу. Там нет ничего — ни знакомого, ни родного. Тот самый человек, который в глубокой ночи спрашивал у него:       — Тебе стало лучше? — возможно, этот вопрос был правдивым, искренним, но того человека больше не существует. Брок не замечает, как пытается выискать его следы в чужом лице. Брок не замечает, как пытается урвать для себя самый последний, призрачный танец… Вообще-то, он не умеет танцевать. Стив с Джеймсом умеют. Да-да, Стив пару раз даже пытался научить его, но — Брок так и не научился.       Танцевать.       Или молиться? Это экспериментальный образец. Скорее всего, он стоит огромных денег, раз его делал Старк. Но приятнее от этого не становится. Оказанная честь стать первым испытателем не ощущается желанным даром. Стив не говорит, что с ним случится, если ему вколют эту сыворотку, а ещё не предупреждает — он вколет ее в любом случае. Быть может, не сейчас. Быть может, через час или пару часов. На самом деле — Стив просто не знает, что будет с Броком после укола. И ему плевать.       Это экспериментальный образец. Он цвета космической мглы без единого звездного проблеска.       Брок подвисает на десяток секунд, прежде чем кивает почти автоматически и точно так же произносит свое негромкое, сухое:       — Хорошо.       Стив не кивает ему в ответ. Джеймс почему-то вздыхает — так, будто его утомила вся эта сцена, но он не властен над ускоренной перемоткой. Он просто ждёт какой-нибудь кульминации. Он просто ждёт какого-нибудь конца. Брок говорит «хорошо», но на самом деле это не «okay» и даже не «well». Он говорит:       — Good.       Он говорит так, будто это просто — хорошее решение. Стив делает хороший выбор. У всего происходящего хорошие перспективы. А ещё… Как он мог полюбить их? Они никогда не были такими. Вне контекста, вне работы или всего рабочего, вне чего угодно, связанного с волками, нет-нет, они никогда не были такими и к людям они всегда относились по-человечески. Пока Брок был для них человеком, они любили его. Но будучи волком…       Самое главное, чего им было недостаточно в нем — это отсутствие всего волчьего.       Ради них он отрёкся от этого. Стоило бы всучить им вину и криком, и скандалом, и дракой, но они никогда его об этом не просили. Все то, что происходило сейчас… Брок создал себе целый мир, в котором у него вновь был дом. Он выполнил все условности, которые были необходимы для того, чтобы в этом мире жить. Плюс десятки сквозняков, с которыми нужно бороться — минус охота, обращения и все, что следует по пятам за волчьим хвостом.       Плюс дверь дома, запертая на миллиарды замков.       Минус и та кроха волчьей свободы, что у него всегда была прикарманена втихаря.       Он создал себе целый мир, он выполнил все условия, он так хорошо постарался — это мир был иллюзорен и выдуман. Какими бы ни были Стив и Джеймс, их сложно было обвинить во всем том, на что он пошел ради них. Они изначально не нуждались в этом и никогда этого не просили.       Сам Брок просто хотел вернуться домой. Чего бы, чего бы, чего бы это ни стоило, он просто хотел вернуться и… Он говорит — что это хороший выбор. Он говорит — что это хорошее решение. Его «good» звучит сухо и коротко, без любой самодовольной протяжности. Хрипотца, правда, все равно немного прорывается в интонацию, и она очевидно больная. А в плечах неожиданно чувствуется какая-то диковинная, смертельная усталость. Как это он так придумал, а, как хорошо он это всё выдумал, целый мир, да прославят же боги…! Что именно? Что-то определенное? Его глупость? Его тоску или его бессмертную боль?       Боги — мертвы.       Брок говорит:       — Good, — и Стив не кивает. Его рука опускается. Он кладет шприц на стол. Не отводя глаз, не меняясь в лице, не произнося ни звука… Унижение, вот что несет его присутствие. Так и глядя ему в глаза, Брок подхватывает окаменевшими пальцами нижний край футболки, а после тянет его вверх. То ли мазут унижения, а может и его мед невидимыми, липкими слоями покрывает его кожу — отмыться никогда уже не получится. Есть множество пыток, которые более ужасны, чем эта, но, стоит футболке оказаться в его руках, как по плечам тут же пробегает ледяная дрожь.       Он точно помнит, как две с половиной недели назад Джеймс с улыбкой целовал его в живот, собираясь заняться с ним сексом. В его взгляде было обожание и затаенная хитрость.       Тот тремор, что появляется в кончиках пальцев за минуты до их приезда, там и остается. Брок все равно аккуратно и неспешно складывает свою футболку. Брок все равно тянется к ближайшему стулу… Эти два ублюдка забирают все стулья, стоящие по левую сторону стола, между ним и кухонным гарнитуром. Поэтому Брок тянется вправо. Без лишнего звука переносит стул во главу стола. Ставит его боком. Не садится. Сбрасывает квадрат футболки на сиденье. И тянется к поясу домашних штанов.       Он точно помнит, как несколько недель назад Стив целовал его в шею. Ему всегда она нравилась. Да и весь Брок в целом — Стив считал его привлекательным. Пока Джеймс говорил, что это, вообще-то, высшая степень комплимента, которую можно получить от Стива, а ещё у него уже несколько скетчбуков изрисованы частями тела Брока.       Возможно, все дело в тишине. На нее уж точно было бы проще свалить и вину, и ответственность. Возможно, все дело в дне неделе, в фазе лунного цикла или даже во времени года. Его плечи покрывают ледяной дрожью, но это не холод. Внутренности крутит почти болезненно — он не хочет быть здесь. Он не хочет раздеваться под этими прямыми взглядами, а ещё, чем больше времени проходит, тем меньше становится вера в то, что он действительно не кинется на них, когда обратится. Волчья форма, конечно, вынослива, сильна и слышит много лучше, но… В волчьей форме весь мир упрощается. Все заботы, все проблемы, все сложные, тяжкие перипетии — все становится столь банальным и легким.       Когда внутренний волк выходит на передний план, от человеческих законов почти не остается следов.       Брок просто снимает спортивные штаны. Он складывает их не глядя, так же, как складывал и футболку. Он все еще смотрит — на волчьего охотника и волчьего палача.       Они смотрят в ответ — пустыми взглядами, за чьими радужками прячется отвращение к нему.       Он им больше не нравится. Он не понравится им уже никогда. Он есть волк, и он им враг, и они загубят его, и они убьют его, и где-то среди всех пыток они, пожалуй, даже попытаются вызнать у него, кем является его пара, ведь это самый верный путь — чтобы волка сгубить, нужно лишь убить его пару… Они и есть его пара. Он им больше не нравится. Он, настоящий, не нравился им никогда, но порадоваться хотя бы тому, что он расстался с ними десять минут назад, вовсе не получается. Ему все равно больно. И это уродливое, гадкое омерзение… По ощущениям оно напоминает мазут. Или травяной мед. Липкое, зловонное, паршивое. Все его тело покрывает им. В тех местах, где чужие взгляды упираются в него, начинает зудеть.       Брок складывает штаны и кладет их поверх футболки. Он смотрит Стиву с Джеймсом прямо в глаза. Или же просто смотрит на них. Обоим сразу в глаза смотреть не получается. Все ведь хорошо, да? Он все еще жив — это не надолго. Он сохранил свою стаю — о ней думать не получается вовсе.       Брок распрямляется.       И тянется руками к белью.       Он пытается сосредоточиться на том, чтобы двигаться спокойно и слажено. Ему нельзя показывать слабину, пусть даже отвлечься оказывается так сложно — ему унизительно и зло. И чем более унизительно становится, тем больше, и больше, и больше разрастается эта злоба… Они пришли в его дом, а? Они сели во главе его стола?! Он снимает белье так же спокойно, как и футболку со штанами. Между лопаток острым зудом проносится желание прикрыться, но вместо этого Брок просто складывает трусы. Он кладет их поверх сложенных домашних штанов. Он притворяется, будто ему вовсе нечего — прятать.       Просто потому что прятаться уже негде.       Стив смотрит на него, будто на пустое место. Да-да, как на пустое и крайне ненавистное место, вот как он смотрит. У Джеймса в глазах на мгновение мелькает что-то настолько безжалостное и уродливое, что Брок зарекается ещё хотя бы единожды соприкасаться с ним взглядами. Поверх затылка вздрагивает страх. И в животе крутит этим ледяным, изуродованным унижением… Он помнит столь много всего, с ними связанного — все это обращается оружием против него самого. Он им больше не нравится.       И не понравится — уже никогда.       Только если будет мертв, верно? Мертвый волк — лучший вид волка. Отступив на шаг назад и нарочито держа руки вдоль боков, Брок отступает еще на пару шагов. Стив молчит и ждёт. Джеймс же… Он так и продолжает постукивать собачьим свистком о поверхность стола. Это даже не нервирует. Или просто не раздражает так, как само их присутствие. Глянув на них обоих человеческим глазом в последний раз, Брок просто прикрывает глаза и опускается.       Обращение проходит быстро, но впервые, пожалуй, в грудине стискивает жестокой, скрипящей болью. Его внутренний волк — просто не понимает. Ни себя, ни свою пару, ни даже Брока… Что им делать теперь? Он сам, да-да, этот чудный внутренний волк — он напуган? Он зол или оскорблен? Он не понимает ничего, кроме одного важного ощущения.       Эти люди ему не друзья.       Кем бы они ни были раньше, как бы много воспоминаний ни было с ними связано, нет-нет, они же… Они враги. И они приходят в его дом вражеской поступью. И они занимают его стол, на самом деле оккупируя территории. И они диктуют новые правила.       Вот она, та самая простота. Инстинктивная, животная и эволюционная. Брок мог бы любить их отсюда и до Луны, Брок мог бы любить их отсюда и до самого Солнца, но — как бы ни любил, они больше ему не друзья. И в волчьей форме игнорировать это так же хорошо, как в человеческой, отнюдь не получается.       Его хвост поджимается сам собой. Уши прижимаются к голове с напряженной, выжидающей опаской. На загривке шерсть встает дыбом. Он отступает на пару шагов назад лишь ради того, чтобы разыскать опорную лапу среди всего бардака переживаний. И он все ещё смотрит… Джеймс лишь хмыкает. Стив не издаёт ни звука, а ещё не двигается. Чем от них пахнет? Как бьются их сердца? Брок настолько глубоко тонет в ощущении унижения, что обратить на это внимание не получается. От него самого смердит этим — и унижением, и болью, — слишком ярко, чтобы осталось хотя бы единое место для любых других запахов.       Но все же вот и он. Весь, какой есть. Высокий в холке, породистый, но все равно трехцветный. Где-то там, совсем близко к сердцу, ему хочется оправдаться и рассказать о том, что у него просто Волк был такого же окраса, но это ничуть не плохо, нет-нет, это совсем ерунда, на самом деле он родовитый, он сильный и выносливый, а ещё… У него не получится продать им себя так, чтобы они его полюбили. Им плевать, каким был его Волк и какой была Волчица. Пожалуй, даже будь он одноцветного окраса, кто-нибудь из них все равно произнёс бы слова о том, что он паршив и непригоден.       Если им не нравятся волки, есть ли смысл пытаться подобрать для них волка определенного цвета?       Но все же вот и он. Весь, какой есть. Ему хочется оскалиться, ему хочется кинуться вперёд и разорвать эту натянутую нить нервозности, что протянулась сквозь всю кухню. Кто-то ведь все равно умрет, а? Так почему бы ему не убить их, почему бы ему не рвануть вперёд, не вспороть Стиву глотку правой передней и не кинуться на Джеймса, почему бы…       Они ему пара. Не друзья, нет-нет, они ему самые настоящие враги, но — они ему пара.       И это распутье у него не получится пережить.       — Вот и всё, да? — помедлив немного, Джеймс в последний раз стучит собачьим свистком о поверхность стола. Он задаёт вопрос, но на Стива не смотрит. Оскал его рта, наконец, пропадает — под ним оказывается обычная, раздраженная и презрительная кривизна. Брок лишь теснее прижимает хвост к промежности. Он смотрит на них обоих. Он ждёт, и ждёт, и… Кем он мнил себя, когда соглашался на сделку или даже когда думал, что стоит ее предложить?       Он не справится. Все внутренние мышцы покрываются напряжением. Между лопаток, заведенных, остервенелых, уже искрится необходимость рвануть вперёд. Он боится их так сильно — что вся любовь отступает в сторону.       Шприц, который есть у Стива. Все то оружие, которое они привезли с собой. Их сила, их выносливость, их интеллект и даже этот дурной собачий свисток. Пожалуй, последний может принести меньше всего вреда, но — само присутствие этого вреда, вот что важно.       Брок не желает чувствовать это.       Брок не желает — умирать.       — Вот и всё, — Стив, наконец, кивает. Его взгляд, он все так же пуст, но почему-то начинает ощущаться завороженным. Вероятно, Стив ждёт нападения. Брок, конечно, не нападет, ведь он дал слово — но. Вся его шерсть перепачкана невидимым мазутом унижения. От его смрада тяжело дышать. От его зуда хочется крутиться на месте волчком, а ещё сдирать с себя кожу лоскутами.       Брок для них — ни больше, ни меньше, лишь паршивый пес.       Стив смотрит на него в упор. Кивает. Отвечает Джеймсу что-то, что Брок точно слышит — сознание сужается до мелкой точки. Это уже не выбор. Так просто устроено мироздание, и вот он весь, он таков, он совершенно точно не желает умирать и он не согласится умереть от их рук. Какое-то время назад ему казалось, будто он сможет убить их, если они станут угрозой его стае, но сейчас все происходящее видится ему много лучше — он убьет их просто.       Почему?       Возможно, все дело в страхе. Возможно, все дело в неистовой, тяжеловесной злобе. Он отрёкся от столь многого, чтобы быть с ним, чтобы вернуться домой, чтобы только… После он скажет, что, возможно, все дело было в фазе Луны. Да-да, после он будет врать, что, возможно, все это случилось из-за того, что ему не дали в последний раз перед смертью взглянуть на Солнце. Или он будет честен и солжет, что они сами нарвались?       Он не знает, где кроется правда, потому что она тяжелее того, что он мог бы вынести: каждая мышца волчьего тела напрягается лишь в попытке удержать то тело на месте.       Они ему не друзья.       Они ему не любовники, не возлюбленные, не знакомые.       Они ему, вообщем-то, уже никто, кроме врагов.       И кроме пары?       В волчьей форме все ощущается проще. Именно там, где шкура честная, привычная, именно там, где во главе всего стоит великий и бессмертный внутренний волк — мир необычайно легок.       Есть те, кто не желают нести вред.       Есть те, кто желают убить.       Вся мощь его тела, напряженного и почти дрожащего от этого напряжения, концентрируется в той самой задней лапе, которой он оттолкнется для рывка. Ему потребуется три секунды, чтобы заскочить на стул, потом на стол и пересечь его вдоль. Стив начнет захлебываться кровью первым, потому что Брок вспорет его глотку когтями передней правой лапы. После — Брок кинется на Джеймса. И самое важное в этом всем — ничего из этого не допустить. Потому что внутренний волк не понимает. Он напуган? Он зол? Ему больно? Его мир необычайно прост. На севере Миннесоты он швыряет в Джеймса оторванной волчьей лапой в ответ за то, что тот стреляет то ли в него, то ли нет. Это просто забава. Это просто одна из тех игр, которые не должны выглядеть так и которых у Брока с Джеймсом никогда не было.       Происходит ли сейчас нечто похожее? Внутренний волк не понимает ничего, кроме того, что напротив него находятся два врага. Он больше не чувствует их запахи Луны да Солнца. Он смотрит в их пустые, полные презрения глаза. Они собираются принести ему вред, и волк знает это. Брок держится, держится, держится, а после… Джеймс просто говорит:       — Я схожу в машину за вещами.       Эти слова не становятся катализатором. Голос Джеймса обычен и серьезен. Он просто рассказывает какую-то часть их со Стивом дальнейшего плана и откладывает собачий свисток на стол. Ответить Стив не успевает. Потому что Джеймс поднимается со стула слишком резво.       Для волчьего слуха скрежет деревянных ножек по кафельному полу оказывается оглушительным и резким.       Брок срывается с места. И кидается вперёд.