Свет в черноте

Открыв глаза, Росс увидел лишь размытую картинку. Зрение не фокусировалось, затылок гулко ныл, и каждое подбрасывание на ухабах отдавалось в голове противной, раскалённой болью, от которой подкатывала тошнота. Сквозь узкие щели в стенах пробивались тонкие полоски света, выхватывая из мрака пыльные доски и... никого. Кроме него. Снаружи доносился ровный, ни на секунду не стихающий гул мотора. Стоп. Его куда-то везут. Россия резко попытался сесть, но с шипением тут же рухнул обратно на жёсткие, колючие опилки. В глазах потемнело, а в висках застучало. Ещё несколько томительных минут ушло на то, чтобы медленно, осторожно осмотреться. Он был один в этом трясущемся, грохочущем ящике. Эта мысль вонзилась в сознание острее любой боли. Скользнув взглядом вниз, он с удивлением обнаружил, что его нога была кое-как перевязана грязной тряпкой. Острой боли не было, лишь тупая, тянущая ломота. Но сейчас его сковывал куда более страшный паралич — паралич полного, всепоглощающего одиночества. В смутном сознании стали всплывать обрывки воспоминаний. Они шли к деревне... потом — резкая боль и темнота. Оглядевшись ещё раз, он не нашёл ни малейшего намёка на присутствие другого человека. «Где брат?» — эта мысль вгрызлась в него острее голода, мучая неизвестностью. Может, немцы его уже убили?! От этой мысли, острой и ядовитой, хотелось исчезнуть, раствориться, разбить голову о грубые доски фургона, лишь бы не думать, не чувствовать. Ногти до крови впивались в ладони, но эта физическая боль была слабым отвлечением от той, что разрывала его изнутри. Или, может, его тоже везут, как и его, в пыльном вагоне в никуда? Что с ним сейчас? Нет, он не будет думать о плохом, лучше надеяться на благоприятный исход. Он должен верить, что брат жив. Что с ним всё хорошо. Что они ещё увидятся. Ехали долго. Около суток, а может, и больше. Росс потерял бы счёт времени, если бы не узкие щели в стенах, по которым он следил за сменой дня и ночи. Несколько раз грузовик останавливался, слышалась гортанная немецкая речь. Тогда Росс забивался в самый угол и, затаив дыхание, смотрел на дверь, которая за всё это время открылась лишь дважды. Внезапно грузовик резко затормозил, отчего подростка швырнуло вперёд, и он с силой врезался плечом о грубые доски. Послышался хлопок двери кабины, затем — шаркающие шаги по гравию. Ржавая щеколда с лязгом отодвинулась, и в кузов, ослепляя и режа глаза, хлынул дневной свет. Росс инстинктивно зажмурился. В проёме он мельком увидел тёмный силуэт в серо-зелёной форме. Рассмотреть лицо или звание было невозможно — да он и не пытался. Едва глаза начали привыкать к свету, к его ногам упал кусок чёрного хлеба и жестяная фляга, мгновенно захватив всё его внимание. Громкий хлопок двери заставил его вздрогнуть, и пространство снова погрузилось в пыльный полумрак. Только сейчас парень вспомнил, что ничего не ел. Живот заурчал, а в горле пересохло. Схватив флягу, он осушил её за несколько жадных глотков. Небольшой кусок хлеба исчез так же незаметно, как и вода. Но утоления не наступило — мучительные чувства голода и жажды лишь обострились, став ещё невыносимее. С каждым часом езды становилось всё неспокойнее. Чувство тревоги и неизвестности прогрызало душу насквозь, как ржавая пила. Не просто так немцы его поймали. И везут куда-то одного. «Значит, кто-то его узнал. Доложил...» А что ждёт в плену? Зачем он им нужен? Что с ним будут делать? От этого вихря безысходных вопросов кружилась голова, подкатывал ком к горлу, а по спине ползли ледяные мурашки. Он сгрёбся в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, и зажмурился, но от этого картинки в голове становились только чётче и страшнее. Время шло, за щелями в кузове снова начало темнеть. Скорость грузовика заметно снизилась, а затем он и вовсе остановился. До слуха донеслись короткие, отрывистые фразы на немецком и металлический лязг — вероятно, проверка на КПП. Машина тронулась вновь, проехала совсем немного и окончательно заглохла. Сердце Росса заколотилось где-то в горле. Снаружи распахнулась дверь кабины, и вот уже тяжёлые сапоги зашаркали прямо у заднего борта. Ржавая щеколда с грохотом отлетела, и в проёме возникла высокая фигура в чёрной форме. Новый немец был другим. Не уставший и безразличный водитель, а нечто холодное и отточенное. Из-под его фуражки выбивалась прядь светлых волос, а глаза цвета зимнего неба смотрели на подростка с таким презрением, будто перед ним была не человек, а дворняга, выпрашивающая подачку. Он грубо вытащил Росса из кузова. Пальцы, твёрдые, как сталь, с силой заломили ему руки за спину. Россия чуть не вскрикнул от резкой боли, но лишь глубже вжал голову в плечи, упорно сжимая губы, пока нацист туго скручивал ему запястья грубой верёвкой, впивавшейся в кожу. Под давлением гестаповца спина склонилась вперед делая его еще более маленьким. Под ногами виднелся песок. Везде песок, серый и утоптанный тысячами ног. Резкий, режущий глаза свет прожекторов заставил его зажмуриться. Когда зрение привыкло, он увидел не небо, а бесконечную паутину из колючей проволоки в несколько рядов, свисающую с гудящих столбов. Воздух был густым и неподвижным, пах гарью, химической горечью и чем-то ещё — сладковатым и тяжёлым, отчего свело живот. Где-то вдалеке тёмными силуэтами виделись длинные приземистые бараки. Грубый толчок в спину заставил Росса пошатнуться, и нога тут же напомнила о себе острой, рвущей болью. Увидев, что пленный мешкает и не может идти, мужчина с раздражением схватил его за ворот футболки и потащил. Подросток, не удержав равновесия, рухнул на землю. Он уже не мог идти — только хрипеть и судорожно цепляться за воротник, врезавшийся в горло, пытаясь сделать хоть глоток воздуха. Так, волоком по пыльному двору, немец и доволок его до невысокого здания. Оно не было похоже на убогий барак и совсем не вписывалось в окружающую разруху. Серые бетонные стены были аккуратными и гладкими, а узкие, щелевидные окна с тонкими рамами виднелись высоко над землёй. Конструкция казалась двухэтажной — так, по крайней мере, думал Росс, пока его не втянули внутрь и не потащили вниз по холодным бетонным ступеням, вглубь земли, где не было видно ни одного окна. Протащив ещё метров десять по длинному коридору, пропахшему сыростью и плесенью, конвоир резко поднял подростка на ноги и прижал к стене. Холод шёл от каждого камня, а редкие лампочки, освещавшие этот подземный туннель, лишь усиливали гнетущее чувство надвигающегося ужаса. Немец, не церемонясь, разрезал верёвку на руках пленного, слегка оцарапав ему ладонь, и бросил что-то на своём языке. Росс ничего не понял, но угадал смысл и остался стоять лицом к стене, пока тот возился с замком. Как только дверь открылась, Россию грубо втолкнули внутрь. Он влетел в камеру и грохнулся на колени, разодрав при этом коленку на правой ноге. К счастью, левая, уже травмированная, осталась цела, и на старую рану он чудом не приземлился. Сев на холодный, цементный пол, он огляделся. Камера была тёмной, около трёх метров в высоту. Стены давили своей серостью, а у потолка были покрыты чёрным грибком, как и сам потолок. Влажный, спёртый воздух лишь усугублял ощущение тотальной заброшенности. Посередине потолка свисал оголённый провод с тусклой лампочкой на конце, источавшей жёлтый, болезненный свет. В самой верхней части стены, напротив двери, зияла узкая щель — окошко, перекрытое решёткой, в которую и ребёнок бы не пролез. Изредка сквозь неё просачивался ослепительный луч прожектора. Прямо под этим окном стояли двухэтажные нары — голые доски, пропитанные влагой, кое-где уже подгнившие. Россия забрался на нижний ярус. Сначала было терпимо, но вскоре кости начало ломить от твёрдой поверхности, а на его неприспособленном к такому теле стали проступать синяки, особенно на суставах и других выступающих костях.