Затмение, Восход, Падение

Кабинет директора Армандо Диппета, обычно окутанный мягким ароматом старой бумаги и воска от полированных деревянных шкафов, сегодня казался угнетающе тихим. Лишь перо само переписывающейся книги на столе царапало страницы, словно пытаясь заполнить паузу, которую никто не решался нарушить. Огромные окна собирали в себе зимний свет, рассыпая его по лицам присутствующих — и высвечивая в них то раздражение, то беспокойство, то злость. Пред директором стояли две семьи: Бёрки и Симоры. И — немного позади, словно тень, — мрачно стоял сам Реджинальд Бёрк, с руками, заложенными за спину. На лице — спокойствие. Внутри — кипение. С другой стороны, рядом со столом, сидела мать Сиэля, Мириэль Симор, держась невероятно сдержанно. Казалось, она удерживает себя от того, чтобы не вскочить и не броситься обратно в больничное крыло. Рядом с ней — отец, Эдвард Симор, строгий, холодный, словно проверяющий каждого взглядом. Бёрки выглядели иначе. Кассиан Бёрк, высокий мужчина с глазами, похожими на куски холодного камня, стоял, словно бы притягивая свет в себя — настолько он был мрачным. Его жена, Вивиан, напротив — держалась в идеальной позе, как будто они пришли не в кабинет директора, а на политический раут. Молчание длилось так долго, что воздух начал звенеть. Диппет наконец опустил перо. — Итак, — произнёс он устало. — Мы собрались обсудить случай обращения родового проклятия на территории Хогвартса. Мириэль Симор дрогнула. Кассиан Бёрк не моргнул. — Ваш сын, мистер Бёрк, — директор повернулся к Кассиану, — применил заклинание, которое… не мог изучить на уроках. Мириэль тихо прошептала: — Не мог… Эдвард положил ей руку на плечо. Кассиан Бёрк помедлил, и лишь затем холодно сказал: — Мой сын — одарённый. Семейные традиции изучают дома. Это не преступление. — Преступление — направлять древнее проклятие на первокурсника, — резко отрезал Эдвард Симор. Реджинальд вскинул подбородок — но промолчал. Диппет вмешался: — Мы говорим о магии, которая могла убить вашего однокурсника, мистер Бёрк. Объясните — что подтолкнуло вас к этому? Реджинальд ответил ровно, сдержанно: — У нас был конфликт. Я… погорячился. — Погорячился? — Мириэль едва сдержала слёзы. — Мой сын почти три дня не приходит в сознание! — И что же? — тихо произнесла Вивиан Бёрк. — Насколько мы понимаем, мальчик жив… и даже в стабильном состоянии. — “Даже”? — Эдварда будто ударили. — Вы называете это "даже"? Диппет постучал пером по столу: — Мы здесь для решения, а не для обмена оскорблениями. Повисло напряжение, словно воздух сгустился. Диппет вздохнул: — Мистер Бёрк, мистер и миссис Симор. Ситуация беспрецедентная. Использование родовых проклятий карается не только школьной дисциплиной, но и магическим законом. Мириэль резко подняла голову — она не ожидала, что директор пойдёт так далеко. Вивиан Бёрк нахмурилась: — Мы не позволим вам ставить клеймо на наш род. Мой сын никого не убил. — Но мог, — Диппет ударил ладонью по столу. — И он знал об этом. Все взгляды упали на Реджинальда. И впервые за всё время он слегка опустил глаза. Но раскаяния там не было. Только злость. И досада от того, что его поймали. Директор произнёс: — Реджинальд Бёрк будет отстранён от занятий на неделю, лишён очков факультета, и обязан пройти индивидуальные занятия по магической безопасности. Кроме того — он принесёт официальные извинения Сиэлю Симору. Вивиан вскрикнула: — Извинения?! Кассиан сжал кулаки, но остался молчать. Диппет продолжил: — Если подобное повторится — вопрос выйдет за пределы школы. И тогда Бёрк столкнётся с последствиями согласно закону. Реджинальд впервые побледнел. Он прекрасно понимал, что значит “закон”. Дверь закрылась. Щёлк. Медленно. Глухо. В коридоре царил полумрак. Факелы потрескивали, но казалось — в воздухе висела тишина, которая слушает. Реджинальд шагнул вперёд, мать прикоснулась к его плечу: — Ты сделал глупость, Реджи. Он раздражённо отдёрнул плечо. — Я сделал то, что должен был. — Должен был? — Кассиан повернулся к сыну. — Насмешки, споры, уколы слов — это повод применять наследие рода Бёрк? Ты выставил нас дураками. — Этот Симор… — прошипел Реджинальд. — Он всё время… — Он первокурсник, — холодно оборвал отец. — Ты выставил себя ребёнком, который не умеет контролировать силу. С этими словами Бёрки двинулись по коридору. Там, где тени от факелов сливались со стеной, в самой глубине арки стоял кто-то. Никто не видел лица. Никто не знал, дышит ли он вообще. Он просто наблюдал. Слова из кабинета, шаги в коридоре, напряжение — всё это он впитывал, словно части пазла. Когда шаги Бёрков затихли вдалеке, наблюдатель едва заметно шевельнулся. Почти бесшумный вдох. Почти слышимое шептание камня под ногами. Он развернулся и исчез в тёмном коридоре. Словно растворился. В кабинете Диппет провожал Симоров взглядом. Мириэль плакала тихо, почти не издавая звуков. Эдвард держал её под руку — он казался невероятно спокойным, но в глазах у него пылал огонь. — Мы позаботимся о нём, — заверил директор. — Знайте, — Эдвард посмотрел прямо, уверенно, опасно, — если мальчик мой пострадает ещё раз… закон — самое мягкое, что вспомнит фамилия Бёрк. Диппет понимал: в этом нет угрозы. Это — обещание. Они ушли. А за дверью снова глухо щёлкнул замок. Больничное крыло в вечерние часы становилось почти безмолвным: только потрескивание ламп и редкие шаги медведьмы нарушали тишину. За ограждающей ширмой Сиэль спал — дыхание ровное, хотя лицо все ещё бледное. Мира сидела рядом, кутаясь в свой шарф, будто в нём было больше тепла, чем в заколдованных каминах. Аарон стоял чуть в стороне, опершись плечом о стену, и время от времени смотрел на коридор, словно ожидая кого-то или чего-то. — Он выглядит лучше, — прошептала Мира, будто боялась разбудить спящего. Аарон кивнул, но взгляд его был устремлён не на Сиэля. — Ты о чём думаешь? — тихо спросила она, уловив его сосредоточенность. Он колебался мгновение — как будто решал, говорить или нет. — Просто… странно, как быстро об этом узнали, — произнёс он наконец, осторожно, не утверждая ничего. — Иногда новости расходятся… слишком быстро. Мира опустила глаза. Она тоже думала об этом, но боялась сформулировать мысль вслух. — Может, кто-то проходил рядом, — несмело предположила она. — В Большом зале всегда полно народу… — Может, — повторил Аарон, но в голосе не было уверенности. Не опровержения — просто сомнение, тихое и неназойливое. Мира глубоко вдохнула. — Главное, что с ним всё будет хорошо, — сказала она почти умоляюще, будто хотела вернуть разговор в безопасное русло. — Главное — да, — согласился он, и впервые за вечер его голос смягчился. Дверь больничного крыла открылась почти беззвучно, и Медведьма шагнула внутрь. Её взгляд сразу упал на Сиэля, затем — на гостей. — Он спит глубоко, — сказала она спокойно. — Организм восстанавливается. Вы можете навещать его завтра, но ненадолго. Ему нужен покой. Она наклонилась, поправляя одеяло на Сиэле ловкими движениями, и добавила, уже тише: — Не тревожьте его разговорами. Чем меньше волнений — тем быстрее восстановится. Мира послушно поднялась. Аарон кивнул, хотя было видно, что он хотел остаться ещё на минуту. Они вышли в коридор, где воздух показался холоднее, чем внутри. Несколько секунд стояли молча. — Знаешь… — Мира нерешительно посмотрела на кузена. — Я всё думаю… Как так вышло. Случайно ли… или… Она не закончила. Её голос дрогнул. Аарон едва заметно пожал плечами. — В Хогвартсе много ушей. И не все видны, — сказал он осторожно. — Может быть, всё совпало. А может… кому-то просто нравится наблюдать. Он произнёс это спокойно, без обвинений. Как факт, как тень, которая промелькнула в углу. Мира поёжилась, хотя сквозняка не было. — Не стоит сейчас думать об этом, — добавил Аарон мягче. — Главное — он поправится. Она кивнула. Они двинулись по коридору, стараясь не говорить громко — будто стены тоже слушали. Шаги их постепенно стихли. И никто из них не заметил, как в конце коридора тень чуть шевельнулась — словно кто-то отступил дальше, растворяясь в темноте, чтобы остаться незамеченным. Больничное крыло утопало в полумраке. Сырой февральский свет пробивался сквозь высокие узкие окна, ложился тонкими полосами на каменный пол и колыхался при каждом вздохе холодного сквозняка. Тишину нарушали лишь редкие потрескивания свечей и мерное постукивание стеклянных колб, в которых пузырилось зелье для облегчения боли. На одной из дальних кроватей, огороженной ширмой, неподвижно лежал Сиэль. Его дыхание было едва заметным — ровным, но каким-то слишком хрупким. Лицо бледным, словно тот самый февральский свет, с тонкими тёмными тенями под глазами. На руках под бинтами — слабые следы от прорезавшихся под кожей линий проклятия. Медсестра-медведьма обновляла охранные чары каждые несколько часов. Рядом сидели его родители. Господин Симор — обычно собранный, хладнокровный, с прямой спиной и уверенным взглядом — сейчас был совершенно другим. Ссутулившийся, сдерживающий дрожь в пальцах, он сидел настолько близко к кровати, будто боялся потерять ещё хоть сантиметр расстояния. Рядом миссис Симор — тонкая, аккуратная женщина с мягкими чертами — стискивала в руках носовой платок, который давно уже смялся в комок. Они не говорили вслух. Только обменивались короткими взглядами — тревожными, усталыми, но не давали друг другу упасть в отчаяние. Вдруг ресницы Сиэля дрогнули. Мать заметила первой. — Эдвард… — тихо прошептала она, тронув мужа за руку. — Он… кажется… Господин Симор резко поднял голову, наклонился ближе. — Сиэль? Слышишь меня? — в голосе дрожала надежда, которую он так долго не позволял себе. Мальчик слегка пошевелился. Хотел вдохнуть глубже, но воздух полоснул лёгкие, и он поморщился. Глаза открылись медленно — сперва невидяще, мутно, затем постепенно фокусируясь на размытых силуэтах. — П… папа?.. — голос был тихим, сиплым, будто Сиэль несколько дней говорил во сне. Миссис Симор зажала ладонью рот, чтобы не расплакаться. Отец сразу взял его за руку — крепко, но осторожно, словно боялся причинить боль. — Ты с нами, сын. Всё… всё хорошо. — Хотя по интонации ясно было: он говорит это скорее себе. Сиэль моргнул несколько раз, пытаясь понять, где находится. Больничный запах. Лёгкое жжение в руках. Ни звука вокруг. — Я… сколько… — он сглотнул, голос снова дрогнул. — Сколько я был без сознания? — Пять дней, — мягко произнесла мать, погладив его по волосам. — Но ты держался. Ты сильный, Сиэль. Пять дней Сиэль резко вдохнул. Память медленно вернулась. Сад. Эхо проклятия. Лёгкое пламя боли под кожей. Голос Реджинальда — слишком спокойный. Затем туман. — Значит… всё-таки… Он не стал договаривать. Взгляд родителей подсказал: им известно только то, что было необходимо. Отец чуть прищурился, но не стал спрашивать лишнего. — Мисс Рэндалл говорит, что ты чудом избежал худшего. Проклятие… изменилось по пути. Будто кто-то вмешался или оно исказилось. Именно поэтому травма оказалась сильнее, чем ожидалось, но… — он выдохнул, наконец позволяя себе облегчение, — но ты справишься. Восстановление займёт около недели. Сиэль пытался подняться, но тут же откинулся назад — голова закружилась. Миссис Симор тихо ахнула: — Не вставай, родной. Всё потом. Сначала тебе нужно прийти в себя. Он кивнул. Молчание растянулось. Тёплое, почти домашнее — будто вокруг не старинный замок, а их гостиная. И всё же внутри Сиэля что-то неприятно щемило. Слишком много вопросов. Слишком. — Р… родерик… — он собрался с силами. — Мира… они…? — Были тут, — ответил отец. — Каждый день приходили. И ещё один мальчик — Харт, кажется? Глаза Сиэля чуть теплее блеснули. — Они очень переживали, — добавила мать. — Но медсестра велела не задерживаться — ты нуждался в покое. Тепло. И странная тяжесть рядом с ним. — Папа… — вдруг выдохнул Сиэль, не глядя прямо. — Это… правда всё из-за спора? Вопрос висел в воздухе, строго и болезненно. Господин Симор медленно вдохнул. — Вопросы будут позже. Сейчас — отдыхай. Пойми: мы рядом. И мы не дадим никому перейти черту снова. Мальчик закрыл глаза — не от усталости, а от тонкой, едва ощутимой боли где-то глубже, чем физическая. Но дыхание стало ровнее. И впервые за эти пять суток родители позволили себе расслабиться — но совсем чуть-чуть. Потому что этот вечер был только началом.