Сломанный кодекс

В воздухе стояла странная тишина. Не та, что бывает ночью, когда всё замирает от покоя, и не та, что сопровождает смерть. Это было нечто третье — тишина перед отрывом, как последняя пауза перед выстрелом, как вздох перед шагом с утёса. Ничего не двигалось. Даже пыль, кажется, зависла в полутьме старого ангара, словно сама ждала — что решат эти люди, стоящие у раскрытого брюха машины. Леви поднял глаза на корпус дирижабля. Тот казался чуждым всему, что знал этот остров: небо, земля, плоть, Стены. А теперь — тонны непонятного железа. Цивилизация начинается с этого, очевидно? Хотя и было удивительно то, что для такой махины нашлось подходящее топливо — титанические кристаллы, как раз те которые были из пещеры Рейссов и теперь оснащали почти все Стены королевства. Леви все равно уставился на железную коробку чем-то напоминавшую гигантский свинцовый гроб со смесью недоверия и любопытства. Эта штука не принадлежала Парадиз, но он от отчего-то был странно взволнован. Предвкушение впилось в макушку и Леви ощутил некий восторг, похожий на тот что он испытал когда приучился использовать маневренное устройство. Глянул на Ханджи и не сдержал ухмылки: очкастая прибывала в экстазе, пусть и старалась тщательно скрыть это. Коснувшись каркаса ладонью, он едва сдержался от раздраженного выдоха — металл неприятно холодил кожу, а воздух внутри был слишком сухим. Оглянувшись на отряд, успокоился: зато люди рядом с ним были ещё живы, пока. Они молча поднимались по трапу. Впереди Оньянкопон — быстрым шагом, с уверенным движением рук прошелся дальше, будто дирижабль был его продолжением. Потом Ханджи — с чехлом от карт и свернутыми схемами под мышкой. Армин — с блокнотом, куда он уже по инерции вписывал всё, что слышал, видел, чувствовал. Жан держался чуть поодаль от остальных, будто хотел улететь первым, не вступая в разговор. Конни шагал тяжело, с потупленным взглядом. Саша оглянулась — один раз, быстро, не на людей, а на крышу ангара, будто что-то забыла. Микаса шла позади, Леви чувствовал её шаги, как продолжение своих собственных — уверенные, неслышные, сдержанные. Эрен поднялся последним. Он, как и все, не сказал ничего, просто прошёл по настилу, закинул плащ на плечо и оглядел всех одним долгим взглядом — от которого у Конни заметно дёрнулся глаз, а Саша крепче сжала сумку. Он был как блядский ветер что хлещет обещанием, что несёт запах гарей с далёкой земли — не пламя, не угроза, а обещание, что всё сгорит. — Ты уверен, что не хочешь сказать нам что-нибудь? — бросила Ханджи, без обвинений, просто устало. Эрен кивнул. Потупил взгляд и затем заговорил. — Мы не идём на фронт, мы идём искать. Любые сведения о тех, кто координирует йегеристов, кто снабжает их, кто подкидывает схемы и оружие — не на острове. Они, вероятнее всего, в материковом подполье. В западных секторах Марли. — Если мы найдём источник — найдём тех, кто тянет за нитки. Леви не стал спрашивать, откуда щенок знает о более точном расположении чужих солдат, не хотелось задавать вопросы, ответы на которые он знать не хотел. — Вероятно, нам будет полезна любая информация, которую сможем откопать, — добавил он. — А потом? — спросил Армин, не отрываясь от записей. Эрен пожал плечами. — Потом — мы решаем, что с этим всем делать. Если останется что решать. Махина, наконец, загудела так, что уши заложило. Леви уселся у стены, под окном иллюминатора. Остальные, последовав его примеру, сели в ряд совсем рядом, Ханджи же скрылась в рубке у руля. — Посматривайте на двери, — чуть громче сказал Леви, опасаясь вмешательства на вылет. Остров наверняка в курсе о несанкционированном движении Разведкорпуса, и пусть Величество и Закклай одобрили, те мрази наверняка попытаются вмешаться. Хотя само по себе удивительно, что до этого момента им никто так и не помешал. — Сэр, — вдруг сказал Жан, глядя излишне хмуро. — Кажется, нам никто не помешает вылететь, потому что они знают, что мы итак мертвецы. — Ха! — тупой нервный смешок Спрингера заставил Леви едва заметно дернуться. И не поспоришь, кому в голову вообще взбредет вылететь на вражеские территории без подготовки и в составе едва ли батальона? Без дополнительного оружия, без карт какой-либо информации. Лишь пара мешков боезапаса. Они доверились каким-то ублюдкам, их пустым словам. Это даже не смешно. Отряд и сам прекрасно понимал, что отправляется на верную смерть. Когда ангар закрылся, Леви все же слегка расслабился, бросил беглый взгляд на Микасу и тут же отвернулся. Она смотрела прямо на него, о чем-то раздумывая. Страшно было представить, какие мысли в это мгновение крутились в её голове.       Внутри дирижабля было тесно. Воздух казался плотным, как парное молоко, пахнущий техническим жиром, смазкой и чужим потом. Стены чуть вибрировали, как будто сама машина боялась того, что её подняли с земли. Леви не выдержал, встал у одного из иллюминаторов — не потому что хотел смотреть, а потому что так было проще дышать. Он чувствовал, как сжимается в груди. Не страх — давление. Ответственность. Тяжесть тех, кого забрал с собой. Он не сказал «спасибо» ни одному из них. Но память, сучья, уже записывала каждый их взгляд. Саша — напряжённая, потупила свои глаза-блюдца в стену. Жан — молчаливый, но твёрдый, как опора. Конни — растерянный, но рядом. Армин — напуганный, но сосредоточенный, жетский. Микаса… Он не хотел смотреть, но всё равно посмотрел. Теперь она сидела, склонив голову, не глядя на него, не глядя в окно. Просто держала ремень крепко ухватившись за него. «Как держит меня» — мелькнула мысль, тяжёлая, как капля ртути в крови. Внешняя сигналка мигнула дважды. Гул усилился. Оньянкопон подал знак — взлетаем. Дирижабль медленно, очень медленно оторвался от земли. Скрип металла, завывание троса, вздрагивающая опора. И — под ними — всё стало значительно меньше. Город. Дворец. Башни. Люди. Кусок родной земли, утекающий как вода между пальцами. — Не могу отделаться от мысли, что мы всё бросаем, — тихо сказал Жан, даже не осознавая, что сказал вслух. — Нет, — Ханджи, выйдя из рубки, ответила ему стальным голосом. — Мы взяли на себя то, от чего они отвернулись. — А если это конец? — Саша прижала к себе колени. — Если мы не вернёмся? — Тогда мы умрём не как послушные пешки, — сказал Леви. — А как те, кто хотя бы попытался.

***

На высоте всё звучит иначе. Моторы дирижабля гудели глухо, ровно, будто укачивали не пассажиров — войну. Всё внутри дрожало в одной тональности: металл, дыхание, чужие пальцы, зацепившиеся за ремни. Даже разговоры — когда возникали — звучали будто не здесь, а в другой комнате, за пеленой сна. Саша дремала, уткнувшись лбом в колени. Армин что-то перечёркивал в блокноте, проводя жирные линии, как будто пытался переписать карту судьбы. Жан сидел молча, разглядывая сапоги, будто пытался понять — это его ноги или уже нет. Леви не спал. Все думал и думал. Мысли разъедали голову как трупные черви — до дыр обгладывали. Каждая мысль об острове, об отряде, о тех, кто остался, была как выстрел по сердцу. Но хуже было другое. Мысли о ней. Она — напротив. Через узкий проход, через дрожащий воздух. Они даже не разговаривали с того самого момента, не потому что злились. А потому что это было условием выживания. Слишком много оголено. Слишком опасно. Он не знал точно и доподлинно, в какой момент это стало решением. Может — когда их взгляды пересеклись и оба поняли: если позволить себе быть ближе, хоть на шаг — они сломаются. Их сломают. Да и какая разница, в какой момент? Суть не меняется, просто нечто человеческое в нём, простое и слабое, жаждет найти оправдание тому, что нельзя взять её за руку, нельзя смотреть или касаться просто так. Это не был отказ. Это был выбор, за который каждый из них платил ужасную цену.       Микаса чувствовала, как тяжелеет воздух. Как будто в нём сгустилось что-то несказанное, недоговоренное. И если вдохнуть — прорвётся. Слёзы, голос, жест. Всё, что нельзя себе позволить и что так долго копилось внутри. В конце концов, она всего лишь человек. Леви не смотрел на неё. Но она знала: он рядом. Он отступил, потому что так проще сохранить друг друга. Потому что он — щит. А чувства создают трещины, делают уязвимыми обоих. Она согласилась молча, не вопрошая, не глядя даже, хотя каждая клетка в теле рвалась прикоснуться, сказать, протестовать и сопротивляться. Она хотела остаться с ним. Реальность диктовала свои условия, потому что он не может позволить себе быть нуждающимся. А она не может требовать, чтобы он был рядом, если это то, что ослабит их. Успокаивало лишь одно: их связь не исчезла. Она стала тишиной, в которой и было их настоящее. За иллюминатором мир превращался в сплошную сталь и облака. Ни земли. Ни неба. Ни пути назад. Только воздух, в котором ничего не весит. Но где каждое чувство — тянет сильнее, чем гравитация.       

***

— Мы садимся на побережье, зона «Север-27», — заговорила Ханджи. — Это старый порт, использовавшийся до войны. Оньянкопон подтвердил: там было движение. Улики указывают на тех, кто напал на нас на берегу. Скорее всего, это лишь мои догадки, но думаю, те же самые силы контролируют иегеристов. Команда внимательно слушала, разглядывая раскинутые на полу дирижабля карты и записи. Всё, что они знали о побережье Марли сейчас, Оньянкопон выгрузил за последние сутки. Последние пару дней он говорил спокойно, сдержанно, но глаза его выдавали: он не знал, вернётся ли кто-то. Леви молчал сейчас. — Мы разделимся, — продолжила Ханджи. — Три точки. Группа наблюдения, группа подрыва и прикрытие. — А если Эрен?.. — Жан недосказал. Все уже знали, что именно он хотел сказать. — Я не трансформируюсь, — впервые за вечер заговорил Эрен. Голос был хриплый, чуть сорванный. — Не здесь. Не без команды. Я не… — он замолчал. — Просто скажите, что делать. И впервые он зазвучал как солдат, а не как плешивая мессия. Леви чувствовал раздражение, которое граничило с тревогой. Осознание выбивало из него все дерьмо: они были совершенно не готовы. Всё ещё держатся за принципы старой армии, которой давно нет, за принципы которые сгорели вместе с Эрвином. За мечи, которые давно не точат толком. Они беззащитны, слишком мало информации, мало данных, будто первые шаги в большой мир — и сейчас бы выжить, остаться целыми и выудить в этом море безумства крупицы чего-то важного, спасительного. Сознание уже разгоняло цепочки мыслей, которые тут же разбились, как только их сильно тряхнуло. Свет в отсеке моргнул и их качнуло снова. Внутри все замерли. Все началось с едва заметного гудения — как будто в сердце машины что-то проснулось и начало ползти по венам проводов. Леви поднял голову, не сразу понимая, что именно изменилось. Не звук — вибрация. Механическая дрожь, будто дирижабль начал дышать иначе. Резче. Хаотичнее. — Давление в левой стороне падает, — пробормотал Оньянкопон, к которому ворвалась Ханджи. — Подъемная камера… Что за— Леви с ребятами встали позади, тревожно глядя на панель приборов. Раздался резкий треск металла — звук, который обычно не слышишь, пока не стало слишком поздно. Пол под ногами дернулся, как под раненым зверем, дергающимся в предсмертной конвульсии. Кто-то из отряда — Саша, кажется — вскрикнула, инстинктивно хватаясь за стену. Ханджи кинулась к приборной панели, глядя на неё весьма уверенно. — Это не атмосферная! Это вмешательство изнутри! Кто-то копается в гидросистеме! Микаса первой ринулась в техотсек — Леви за ней следом. Внутри пахло озоном и горелым пластиком. У панелей возился помощник Оньянкопона, имя которого Леви благополучно забыл, но лицо запомнил, он — младший инженер. Руки его дрожали, лицо побелело. Тварь пробралась в тех отсек и поджидала, чтобы налажать. — Я… это не я… Они… сказали… семья… — Убери руки, — голос Леви прозвучал тише шума моторов. Но в нем звучало что-то, что остановило ублюдка быстрее, чем крик. Раздался очередной толчок — сильнее, словно сам воздух хотел вышвырнуть их с небес. Оньянкопон закричал, что придется садиться досрочно — иначе корпус разорвёт на части. Борт кренился, обшивка протестующе заскрипела. Секунда — и всё внутри начало падать под углом, мешки со скудными боеприпасами катились по полу. Микаса схватилась за металлическую балку, выдохнула сквозь сжатые зубы: — Слишком быстро… мы не успеем сориентироваться… Леви уже не слушал. Он знал: если дирижабль упадет не под нужным углом — выживут не все. Он врезался в дверцу рубки и закричал: — Выравнивай! На себя! Сейчас! Лицо Оньянкопона перекосилось от ужаса. — Не успеем! — Делай! Снаружи — чернота. Ни огней, ни горизонта. Только хаос. Дирижабль летел как пьяная птица, которой сломали крыло. Удар. Не взрыв, но жесткий, вырывающий дыхание удар от столкновения с землей пришелся прямо по центру гигантской махины. Металл визжал. Земля встретила их не как мать родная, а как палач. Корпус рвануло в сторону — боком. С лязгом сорвало крепление в грузовом отсеке, стены дрожали. Кто-то закричал. Саша — или Конни — ударился об панель. Стена выбросила искры. Всё исчезло в реве, как в чёрной воронке. И вдруг — чернота. Леви открыл глаза. Он лежал на спине. Запах горелой резины и металла высушил слизистую носа. Сквозь рваное стекло кабины виднелись звёзды. И тени деревьев. Где-то справа хрипел Эрен. Саша кашляла. Кто-то пытался подняться. Рядом валялось тело несчастного, что пытался угробить их — мёртв. Оньянкопон за рулем — без сознания. Пол дирижабля накренён. Один двигатель продолжал жужжать, будто всё ещё верил, что может поднять их в воздух. Леви встал. Медленно, стараясь сбросить оцепенение. Сквозь гул в ушах он различил голос Микасы: — Все целы? Ханджи, чей лоб заплыл кровью, уже перебирала карту. — Мы сели в двадцати километрах от цели. Но… по координатам — это всё ещё побережье Марли. Нам повезло! Кто-то из ребят — Жан?! — громко хмыкнул. И вдруг — сигнал в радиоэфире. Один короткий щелчок. Кто-то их уже засёк. Затем снова. Радиоприемник хрипел, будто прочищая горло, и вдруг снова — чёткий, резкий щёлк. Короткий, но слишком чистый для помех. За ним — тишина. Ни голоса, ни кода. Только безмолвное «я вижу вас», переданное в один удар по частоте. Жан вскочил, лицо побледнело: — Это был не аварийный. Это марлийский военный канал. — Они нас засекли, — тихо, почти с извинением сказал Армин. Микаса сжала лямки снаряжения на плечах, будто это помогло бы защититься от чужих глаз. Леви встал рядом с приёмником. Он не двинулся, но внутри сжалось всё. Не страх сжал глотку — неопределённость. Хуже любой засады. — Выключить систему полностью — приказал он, его голос был ледяным, чётким. Очнувшийся Оньянкопон стукнул рукой, вырубая всю машину. Ханджи провела рукой по губам, будто хотела что-то сказать — и передумала. — Это могли быть они. Те, кто не подчиняется Марли. Те, кто охотятся на нас. — Это точно были они, — бросил Эрен. Они все переглянулись. Это прозвучало, как приговор. Конни выругался. — Мы даже не дошли до земли, до нужной точки, а нас уже ждут?! — Значит, мы опоздали, — сказал Армин. Его голос был хриплым от усталости, но не дрожал. — Они работают заранее. Просчитывают ходы. Саша осмотрела местность через расщелину в обшивке: — Плохая видимость. Если они нас засекли — уже выдвинулись. В таком месте и слышимость минимальна… — Они не будут нападать ночью, — перебила Микаса. — Они будут ждать, когда мы двинемся. Леви молча проверил лезвия и боезапас, проверил упм и добавил: — Им не надо убивать нас в открытой атаке. Им достаточно — разрушить нас изнутри. Они знают, что мы впервые так далеко за Стенами. Паранойя, тревога, замедленная реакция и медленная обработка информации — и всё. Отряд становится уязвимым сам по себе. Он обвёл взглядом всех. Каждый из них знает, что такое страх. Другой вопрос — что с ним делать прямо сейчас. Несколько минут он думал. — Мы не двигаемся до рассвета, — отчеканил он в итоге. — Часовые по трое. Армин и Ханджи — разведка по рельефу и возможным точкам отхода. — Остальные — укрепление лагеря. Маскировка, глушение следов посадки. Не оставляем ни одной детали. — А если они подойдут ночью? — спросила Саша. Леви взглянул на неё. — Значит, мы их встречаем.       Треск радиопомех затих, как и вырубилась вся панель. Теперь эта махина была просто грудой железа. Ветра не было, но воздух казался странно подвижным — как дыхание невидимого зверя, что дышит прямо в затылок. Леви сидел на обломке металлической балки, чистя клинки. Глаза смотрели в темноту, но мыслями он витал где-то в прошлом. Тогда тоже был лес. Тогда — ещё при Эрвине. Когда они засекли лагерь в лесной долине, он сказал: — Мы не знаем, кто они, но они знают, кто мы. И этого достаточно, чтобы умереть. Они ждали трое суток. И всё это время Леви чувствовал, как давление растёт. Не снаружи — внутри. Люди начинали искать врага в друг друге. Кто моргнул не вовремя. Кто забыл обмотать отпечатки. Кто просто молчал слишком долго. Эрвин тогда сказал: «Проверь не свой клинок. Проверь, не дрожит ли рука того, кто рядом.» Он тогда не понял. Сейчас — слишком хорошо. Он посмотрел на Эрена. Тот сидел у края лагеря, прислонившись к дереву, закрыв глаза. Дышал тяжело, как зверь, которого держат на цепи — не физической, идеологической. «И всё же он с нами. Всё ещё. Почему?» Леви перевёл взгляд на Микасу. Она расставляла ловушки по периметру. Движения точные, без слов. Спина напряжена. Шея — в камень. Она была опасна прямо сейчас, насторожилась как и он сам, обращаясь вслух едва ли не всем телом. Время двигалось не по стрелкам. Оно двигалось по ударам сердца. Отряд рассредоточился. Армин и Ханджи вернулись после краткой разведки, с ними и Оньянкопон. — Здесь холмистый склон — можно использовать для ловушек и высотной обороны. — Но… следы от падения уже видны с воздуха. Они могут выслать коптеры, если работают с техникой, — Оньянкопон поджал губы. — А если кто-то уже рядом? — спросил Конни. — Тогда, — сказала Микаса, — мы услышим шаги в темноте. Она вложила нож в землю. — И встретим их там. Саша устроилась в засаде, рядом с Ханджи. Она смотрела в прицел и ела всухую кусок вяленого мяса, отдав второй кусочек Леви. Он ошалело глянул на неё. В этой напряжённой тиши подобное было блядски комично. — Просто чтоб не забыли, с чего мы начинали, капитан. Леви взял. Не потому что голоден. Потому что это был нечто вроде ритуала. Еда, которую они делили в лагере, перед всяким боем, который казался последним, имела свой неповторимый вкус и напоминание о жизни. Маленькие узлы прошлого, что держали трескающуюся ткань отряда. Звёзды над головой постепенно гасли. Местность и небольшой лес неподалёку затихли. Был слышен только хруст ломающейся ветки, когда Саша меняла позицию. Звучало только дыхание. И напряжённая тишина. — Они не придут ночью, — снова сказал Армин. — Они захотят, чтобы мы сами пошли в ловушку. — Но если всё же придут… — начал Эрен, не открывая глаз, лежа под листвой рядом с Леви, — …мы не уйдём тихо. Леви не ответил. Он уже чувствовал, как чужие взгляды ползут через листву.