Хельмсдейл

      После слов пажа в моем сердце образовалась дыра, будто разьяренный бык поднял меня на рога. Меня охватила паника, и я едва ли мог спокойно прожить тот день.              Нет, никуда Наруто не должен был уходить от меня. Он обязан был находиться подле меня, смотреть только на меня, спать только рядом со мной и стоять, касаясь плечом моего плеча, во время битв за нашу страну.              Зачем Хирузен его призвал? Зачем он решил так по-варварски лишить меня моего любимца? Как они посмели посягнуть на Наруто за моей спиной? Как мой брат сумел промолчать и ничего не сказать мне?!              Я был разбит и уничтожен. Одно я знал точно: я не пущу никуда пажа, я не отдам его никому, пусть ему придется сгнить в стенах Хельмсдейла. В конце концов он любит меня! Я был уверен, что он смирится со своей учестью и останется со мной, пока мои старческие хвори не возьмут верх надо мной, и Господь не призовет меня.              Однако пока я поднимался к замку, злость на брата закипала во мне. Я вышагивал по тропинке, усыпанной красными и желтыми листьями, цепляясь полами плаща за сухую траву. Опять осенний воздух колол мои легкие, морозил руки. Лучи закатного солнца озарили Хельмсдейл, и я решил, что просто обязан удержать пажа. Но сначала мне предстоит разговор с братом.              После недолгих поисков я нашел его на ристалище. Он упражнялся бою на мечах. Он уже изрядно вспотел, а его верхние одежды валялись у ограды. Выглядел он прекрасно, чем еще больше раздражал меня. Такой сильный, здоровый и счастливый муж, имеющий пристрастие совать свой острый нос в чужие дела.              Ненависть накатывала на меня волнами и иногда в редкие мгновения отлива мой разум голосил, что Итачи ни в чем не повинен. Однако из самой темноты моей души чей-то неведомый голос призывал меня поставить брата на место.              — Эй, ты! — закричал я, едва успев подойти к ограде ристалища. Я не заметил, как перемахнул через нее и прошлепал по грязи к Итачи.              Он обернулся и помахал мне рукой. Щеки его налились краской от свежести вечера и тяжелых упражнений.              — А, здравствуй, Саске. Как прогулка? — беззаботно спросил он меня, не ожидая, что его ждет встреча с моим всепоглощающим и разрушающим гневом.              — Иуда! Как ты мог! Как ты посмел, предатель! — Я надвигался на него, словно грозовая туча. — Брут! Убийца! Мерзкий подлец!              Нахмурившись, он посмотрел на меня. Я подбежал к нему и схватил его за ворот расстегнутого сюртука.              — Ты знал о письме Хирузена! Знал и смолчал, мерзавец. Что я сделал, что заслужил такого обращения? Ты строил планы с пажом за моей спиной, ты, неблагодарная сволочь! Я оставил тебе на потеху этого фигляра, этого бездарного развязного французишку, я закрыл глаза на твое пристрастие к мужским чреслам, а ты вот так поступаешь со мной?!              Я трес его, как нашкодившего ребенка, и кричал ему в лицо. Он едва успевал вытираться от брызг из моего рта.              Внезапно у меня закололо сердце, а на лбу выступил пот. Я разжал кулак, и Итачи сумел вырваться из моих цепких рук и подхватил меня, бросив меч, чтобы я не упал в грязь. Он довел меня до ограды и приставил к деревянным прутьям, словно столб.              — Я убью тебя, предатель, я убью тебя, — сипел я, борясь с одышкой, — беги, пока можешь, ибо только силы вернутся ко мне, я придушу тебя своими руками.              Итачи запрыгнул на ограду и похлопал меня по плечу.              — Уверен, что силы не скоро к тебе вернутся, Саске. Пока ты приходишь в себя, позволь мне оправдаться и немного приподняться в твоих глазах. Так вот, — он убрал волосы в хвост, — письмо это пришло совсем недавно, и я не имею к решению Наруто никакого отношения. Он лишь сказал, что Хирузен его призывает, и все. Я думаю, что отказ тут неприемлем, но у Наруто есть препятствие, которое он должен учитывать.              Я соскользнул с ограды и уселся на плащ брата, что валялся в заиндевевшей траве и чертополохе.              — Его отягощаю я, верно? Он мне сказал, что ждет моего решения. Я отказался отпустить его.              — Но почему? — Итачи слегка нагнулся ко мне со своего места. — Отпусти его, ведь он так хочет быть рыцарем, участвовать в битвах и турнирах. Разве не этого жаждут все воины? Он окажет тебе услугу, поскольку это ты его вырастил и дал ему все.              — Не нужны мне от него никакие услуги, — отмахнулся я. — Я хочу оставить его себе.              Итачи соскочил с ограды и уставился на меня. В его глазах я заметил странный блеск.              — Саске, неужели ты полюбил своего рыцаря?              — Полюбил, ха! — Сердце снова защемило от боли. — Он хороший боец, он защищает мою жизнь. Как ты и сказал, я сам его взрастил и делал я это уж точно не из щедрот моей души!              Я с трудом встал. Нет, тогда признаться брату в пожирающей мое сердце любви к Наруто я был не готов. Я увидел, как он расстроился и тяжело вздохнул. Он отошел от меня и подобрал свой меч. Смотря на замызганный плащ, он изрек:              — То, да не то, Саске. Как ты можешь заставлять его мучиться и сгорать от любви к тебе, не разрешая излечиться от болезни и начать новую жизнь?              Мои уши отказывались это слышать. Чтобы я мучил Наруто? Я, который сам едва дышал в его присутствии? Я, который страдал все последнее время и не видел просвета среди удушающей тьмы своей похоти?              Я бросил брата и помчался под исцеляющие своды церкви. Я не мог успокоить свои гарцующие ноги и в самый короткий срок преодолел подъем до часовни. Меня встретил лай собак и едва слышимый детский хор, что изливался потоками их окон храма.              Псы на некоторое время перетянули мое внимание на себя. Все они хотели ласки и одобрения. Я вдруг вспомнил о Наруто, и опять грудь словно стянуло веревками. Я гладил собак и думал, что мой паж такой же верный пес: сколько ни пинай его и ни бей, он всегда простит своего хозяина, стоит только немного приласкать его.              Однако сейчас мне нужен был Хатаке. Я зашел в часовню и по обыкновению развалился на одной из самых дальних скамей, дожидаясь, когда дети допоют свои душеспасительные стихи и разбредутся по домам. Не помню, сколько я просидел в храме, но мне казалось, что текст псалмов уже гвоздями засел в моей голове, когда отроки отправились на воздух. Иногда мне казалось, что монах нарочно вытягивает из ребятни последние силы, лишь бы позлить меня.              Он подошел ко мне, когда я погрузился в изучение лавки настолько, что начал разбирать ее на щепки.              — Мне кажется, или этими действиями ты показываешь желание обновить скамьи или привести их в порядок? — спросил он, глядя на меня своим глазом со шрамом.              Я по привычке закатил глаза и незаметно отшвырнул кусок деревяшки за спину.              — Монах, оставь свои поучения, мне нужен совет и вспоможение.              — Тебе всегда нужен совет. Даже странно, что в последнее время ты проявляешь интерес к церкви. Еще несколько лет назад ты не был постоянным посетителем храма.              — Если бы твои советы помогали, как должно, то я бы не сидел здесь и не ежился под взглядом Иисуса на кресте. — Я вздохнул. — Молитвы, труд и прочая ерунда не работают!              Говоря это, я перешел на крик, и Хатаке развел руки, призывая меня к порядку.              — Ты все еще находишься в ловушке греховного влечения? — прошептал он, улыбаясь и кивая мальчику, что забыл свой томик Священного Писания и в испуге забежал обратно в храм.              — Да какая же это ловушка, это верная погибель. Однако дело в том, что сам этот человек собирается покинуть меня и оставить на волю провидения, монах. Я не могу этого допустить, я умру без него. — Я закрыл лицо руками, изредка поглядывая на прикрытые глаза Хатаке. Иногда мне казалось, будто он задремал, и лишь его кивания в такт моим словам указывали на то, что он бодрствует. — Помоги мне убедить его остаться. Я не могу выносить его присутствие, но его уход еще хуже отразится на мне.              — Нет, сир Саске, я этого делать не буду. — Ответил он тоном, который не терпит возражений. — Я не сводня и не повитуха. Мне кажется, я понимаю, о ком ты говоришь. Знаешь, он тут протер не одну пару штанов, вымаливая прощения у Господа и рыдая вечерами от твоего безразличия или отсутствия.              Я встал и пнул скамью перед собой. Она накренилась и задела сидением другую лавку. Так, скамья за скамьей упали все до самого аналоя. Грохот стоял немыслимый, но даже это не перекрыло моего возмущения.              — Да вы все заодно! С чего вы взяли, что он мне безразличен? Да я больше всех пекусь о его благополучии!              — Ты печешься о своей шкуре, сир Саске! — воскликнул Какаши. — Ты хочешь облегчить свои страдания, но не страдания Наруто. За все эти годы тебе и дела не было до его удобства. Знаешь ли ты, как он упорно учился писать? Дано ли тебе понять неуемное желание простолюдина постичь правила поведения при знатных особах, чтобы не позорить своего сира? Да знаешь ли ты, как он страдал тут, когда тебя чуть не убили в той стычке на границе с Англией? Нет, ты этого не видел, ты даже не поблагодорил его как следует, откупившись посвящением, котрое он и сир Итачи выпросили у тебя. Ты до него снизошел. И вот сейчас, когда ты сам попал в любовные сети, ты решил умножить страдания этого несчастного мужа. Я говорю тебе: отступись. Отступись и оставь его, ради Бога.              — Я понял. — Я тыкал в монаха пальцем. — Вы все сговорились. Вы, похоже, сидели тут кружочком и мыли мои и без того уставшие кости.              — Сир Саске. — Хатаке начал ставить скамьи в прежнее положение. — Ты очень хорош в бою, ты щедрый хозяин Хельмсдейла. Ты наш благодетель. Как же так случилось, что ты не видишь и не понимаешь того, что происходит у тебя под самым носом? Почему ты так глух и слеп к трудностям твоего близкого?              Я отвернулся от монаха и снова побежал, только теперь прочь из часовни. Моя душа изнывала от несправедливости. Как же так? Почему все кругом убеждены, что я бесчувственное чудовище? Что я совершил преступного, отчего все кругом уверены в моем безразличии?              Я все бежал и не мог остановиться. Спускаясь с горки, ноги мои едва не завязывались в узел от быстроты движений. Я все спускался в низину к бывшему кладбищу, печальному последнему пристанищу мертвой плоти. Я добежал до зловещих ядовитых тисов, что стояли почти голые, лишенные иголок. Я упал рядом с деревьями и недолго привыкал к сырости и темноте этого тихого безлюдного места. Я чувствовал тонкий аромат гниения корней. Я брезговал трогать деревья, поэтому с видом ценителя природы я только наблюдал тут и там кривые переплетенные между собой стволы тиса.              В мыслях я был далеко от кладбища. Я думал о словах монаха. Это все было неправдой! Неправдой! Сговор приближенных ко мне бил по моему самолюбию. Сколько вечеров они упражнялись в остротах, обсуждая меня и мою мнимую слепоту? Как долго они знают о Наруто и его непозволительном влечении ко мне?       Все это давило на меня.              Я уставился в непроглядную тьму леса. Казалось, что я сижу в грязной темнице и нет мне надежды на спасение.              Вдруг среди веток что-то сверкнуло. Я испугался, и рука дернулась к ремню в поисках меча. Я пытался нашарить рукоять во мгле, однако оружия при мне давно уже не было.              И тут я увидел их: два желтых глаза снова впились в мое бледное лицо. Я не распознал его рта, но голос я слышал отчетливо:              — Они все против тебя, Саске. Скоро тебе будет еще больнее.              — Нет! Убирайся, чертов монстр! — Я закричал и опять побежал подальше от этого места. Я желал укрыться в замке. Меня пробрал озноб, я постоянно поскальзывался на прелой влажной листве и падал в нее лицом. Я чувствовал дыхание Орочимару, что крался за мной, шуршал, словно змея, между полыми скрюченными стволами деревьев. Раз за разом я поднимался и мчался в Хельмсдейл — мой оплот спокойствия и тепла.              

***

             В следующие несколько дней я не покидал стен замка, а чаще всего стен моих покоев. Я старался избегать пажа и совсем не разговаривал с домашними и монахом, храня в сердце сильнейшую обиду и ненависть к ним.              Призрак Орочимару отступил, и я наивно думал, что недавние события были лишь временным помутнением.              Однако новый удар не заставил себя ждать. Одним особенно хмурым утром я восседал у очага после трапезы. Паж накрыл меня покрывалом, и я почти задремал, как почтенный старец, когда пришли злополучные новости:              Шотландия намерена заключить мир с Англией и присягнуть новому правителю.              Я помню, как мои и без того истерзанные нервы вновь пришли в сильнейшее возбуждение. Чертов Хирузен! Гнилостная английская подстилка! Как можно так просто испугаться шайки кривозубых плебеев?!              В зале воцарилось молчание, только Дейдара тихонько посмеивался над нашими лицами.              Я повернулся к нему, скрипнув сидением стула.              — Тебе это кажется смешным, Дейдара?              — Да. — Он прикрыл рот рукой. — Вы бы себя видели! Будто вы лишились самого дорогого в жизни.              — И что же здесь тебя веселит? — Я сжал подлокотники стула.              — Если честно, я и не думал, что это так сильно на вас отразится. Давно известно всем, что король у вас не самый отважный, он уж точно не полезет в гору, когда можно ее обойти.              — Посмотри, Итачи. — Я указал на Тсукури. — Твой прелестный шут гораздо умнее тебя и знал все наперед. Интересно, как? Когда коротал ночи у Орочимару в покоях? Неужели вы не предавались низким и мерзким страстям, а разбирали личину короля?              Сначала мне показалось, что Тсукури оскорбился, и вот-вот слезы обиды забрякают по блюду с мясом, но он лишь прожевался и проигнорировал обеспокоенный взгляд брата.              — Иногда мне кажется, что вы мне завидуете, сир Саске, поскольку сами уж точно избавлены от страстей. Я, правда, обладаю счастливым даром чувствовать обстановку, поэтому обращайтесь, я недорого возьму, раз уж вы не способны на такой подвиг.              Он отпил эля из кубка и с усмешкой уставился на меня.              Наруто и Итачи молчали, но я ощущал идущее от них напряжение.              — Дейдара, ответь. — Взгляды всех опять метнулись ко мне. — Если бы я проявил к тебе интерес, когда мы только отбили Хельмсдейл, ты бы так же легко лег и под меня? На каком месте в очереди был мой брат?              Наконец-то мне удалось уязвить Итачи. Дейдара только открыл рот, чтобы возразить, как брат уже встал из-за стола и прошел к месту Тсукури.              — Спасибо всем за прекрасный обед, — сказал он, взял Дейдару под локоть и безмолвно увел его наверх.              За столом остался один Наруто — самая легкая добыча. Он пытался есть и делать вид, что ничего не произошло, но я уже был готов к атаке.              — Дорогой паж, неужели ты все еще здесь? Смотри-ка, король совсем обезумел без тебя, что начал творить несусветную ересь.              Он продолжал жевать и не собирался мне отвечать.              — Я тут узнал, что ты плачешься всем на свою тяжелую судьбу. Бедный мой паж, как не повезло с патроном. — Я закинул ногу на ногу и принялся болтать ей, чтобы сохранить остатки покоя. — Твои страдания воистину огромны. Монах призывал меня отпустить тебя и дать твоей душе излечиться. Душа! Надо же. Меня обвинили в недосмотре за твоей душой.              — Я никому не плакался, — сказал он сквозь зубы.              — Едва ли тебе есть вера, паж. Ты и в юности отличался слабоволием. И знаешь, что? Эти недалекие умы призывали меня понять тебя, понять твою любовь, но ни один из них не удосужился узнать, что у меня в сердце. Бедный отрок Наруто не может находиться во власти своего хозяина-тирана. Помнится, как-то ты говорил, что останешься при мне и будешь со мной до самой старости, — голос мой дрогнул, — и что же? Ты как всегда всего лишь чесал языком.              Он посмотрел на меня.              — Я очень ошибся в вас, сир Саске.              — Неужто?              Тон Наруто вскрыл в моем сердце неизвестную мне рану, и я ощутил, как горечь и боль заструились по венам.              — Да. Я жестоко обманулся в вас. На мгновение мне показалось, что мы можем примириться друг с другом и стать ближе, но все это было миражом, видением. Все ваше участие развеялось как дым от головешки.              — Мой брат и правда научил тебя молоть языком. Но это уже не важно. Паж, — лицо мое исказила гримаса злости, — я хочу, чтоб ты убрался из моего замка и чтоб я больше тебя здесь не видел.              Казалось, он не поверил тому, что услышал. Мне захотелось не оставить в его душе и капли сомнений по поводу моего решения. Я встал и подошел к его стулу. Я дернул стул на себя, и ноги Наруто на миг оторвались от каменного пола.              — Разве я неясно сказал? — прошипел я. — Убирайся к своему новому идолу и не смей больше возникнуть у меня на пути, иначе я уничтожу тебя.              Я стоял возле стола и провожал взглядом поднимающегося к себе в покои Наруто.              Я думал, что все сделал правильно. Никто из этих мерзких струпьев, которых я раньше ошибочно именовал соратниками и родней, больше не сможет упрекать меня в чем-либо. Я хотел, чтобы все убрались из моего замка, перестали кормиться с моей руки и больше никогда не смели предавать меня.