Спайдер-панк в объективе.

Последней каплей стал счёт от звукозаписывающей студии. Не за аренду, нет — за разбитый в студийной драке микрофон Neumann. Сумма была смешной для его империи гаджетов «Tanaka Tech», но для Такахиро Танаки, тридцатидевятилетнего вдовца, видевшего в цифрах меру выживания, это был итог. Итог его поражения как отца. Он стоял в дверях комнаты двадцатилетней дочери, которую всё ещё видел пятилетней девочкой, спящей на груди у умирающей жены. Йоко не помнила того голода, той борьбы за каждый йен в Осаке. Она не помнила, как он, воняя потом и дешёвым саке, перекупал часы у таких же отчаявшихся, чтобы через год создавать свои. Она родилась личностью уже в Мичигане, в мире, где всё было дано. И всё было ей безразлично, кроме гитарного гула, заглушавшего что-то внутри неё. — Ты думаешь, деньги падают с неба? — спросил он, и его голос, сорванный когда-то на криках на стройке, звучал хрипло. — Они падают с потолка онкологического отделения, где умирала твоя мать. Они падают с ладоней, стёртых в кровь. Я строил это не для того, чтобы ты финансировала свой вечный загул. На следующий день она летела в Нью-Йорк. В кармане — ключ и суровая правда: квартира в Бруклине его, он её купил, но придумал легенду. Платить за коммуналку, еду и свою бессмысленную жизнь она будет сама. И жить там она будет не одна. — Совместная аренда, — сухо пояснил он в аэропорту. — Может быть, глядя на того, кто ценит своё время, ты научишься ценить своё. Квартира оказалась просторной и бездушной. В своей комнате Йоко устроила знакомый хаос: разбросанные медиаторы, стопки комиксов, гитара у кровати. Это был её плацдарм. Её последний бастион. Дивина Уотсон появилась через три дня. Йоко, выпивающая третью банку энергетика в попытке победить утро, застыла с банкой в руке, увидев её. Девятнадцатилетняя девушка на пороге была воплощением всего, что Йоко презирала и… тайно боялась не достичь. Идеальная осанка, собранные волосы, взгляд спокойный и неумолимый, как скальпель. За ней вырисовывалась фигура её матери, Аманды Уотсон — женщины с пронзительным, оценивающим взглядом хирурга, лучшего онколога в своём поколении. Йоко поймала себя на мысли, что такой взгляд, наверное, был последним, что видела её собственная мать. — Дивина Уотсон, — отрекомендовалась соседка, пока её мать осматривала прихожую с видом ревизора. — Я буду занимать вторую спальню. Мой график — подъём в пять для повторения материалов, занятия в колледже до четырёх, затем волонтёрство в клинике. Отбой в десять. Я ценю тишину. Надеюсь, это не станет проблемой. — Дивина поступает на терапевта в этом году, — голос Аманды был ровным, в нём не было места сомнениям. В этой семье будущее было предопределено, как диагноз. — Ей нужна концентрация. Они вошли, и их присутствие наполнило пространство иным давлением. Это был не грубый нажим отца, а холодное, неоспоримое давление совершенства, традиции и цели. Дверь в комнату Дивины закрылась. Йоко осталась одна в гостиной с Амандой, сжимая банку так, что алюминий подал хрустящий звук.

***

Воздух в квартире всё ещё вибрировал от присутствия Аманды Уотсон. Йоко прошла на кухню, вскрыв с шипением очередную банку энергетика. Горьковатый вкус был её утренним кофе, её причастием. Она пригубила напиток, когда из гостиной раздался звонок телефона. Аманда, стоя у окна, поднесла трубку к уху. — Да, мам. Заселилась, квартира хорошая, светлая, до метро недалеко. Рядом парки и, главное, что есть кампус для внеклассных занятий. Йоко невольно прислушалась к ровному, деловому голосу. Он резанул слух после хриплых гитарных нот, под которые она засыпала. — Минусы? — Аманда обернулась, и её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Йоко, по банке в её руке, по растрёпанным волосам. — Есть, но не главные. Взгляд матери Дивины и взгляд Йоко встретились на секунду. Никакой войны, лишь взаимное, безмолвное неуважение. Йоко отвела глаза первой, не в силах выдержать этого ледяного спокойствия. Из своей комнаты вышла Дивина, уже без свитера, в простой футболке. — Мам, я провожу тебя до машины. Их взгляды с Йоко пересеклись снова. На этот раз — прямой вызов. Йоко всем видом — развалившейся позой, вызывающим глотком энергетика — демонстрировала, что не рада ни соседке, ни всему этому шуму с заселением. Дивина промолчала, лишь чуть вздернув бровь, и вышла за матерью. Когда дверь закрылась, Йоко с размаху плюхнулась на огромный диван в гостиной, с наслаждением растянувшись на нём, как кот, метящий территорию. Её рука наткнулась на игрушечный пистолет Нёрфа, валявшийся с прошлых жильцов. «Глупость», — подумала она. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась, впуская Дивину. Мгновенное решение, импульс. Йоко прицелилась и нажала на спуск. Патрон с мягким поролоновым наконечником просвистел в сантиметре от головы Дивины и шлёпнулся о стену в коридоре. Дивина замерла, затем медленно обернулась, чтобы посмотреть, куда улетел снаряд. Её взгляд, полный не столько страха, сколько ошеломлённого неодобрения, вернулся к Йоко. — Хах, сорян, — флегматично бросила Йоко, отбрасывая пистолетик. — Чёрт бы побрал эти игрушки. Иногда так точно бьёт, а сейчас мажут мимо цели. — Ты считаешь это нормальным? — голос Дивины был ровным, но в нём впервые появилась трещинка — лёгкое, металлическое напряжение. — Мазать? Нет. Видеть тебя тут? Нет, — Йоко ухмыльнулась, снова делая глоток. — Я утолила твоё любопытство? — С чего такой настрой? Мы даже не знакомы. Йоко с театральным вздохом поднялась с дивана, приняла пафосную позу и протянула руку для рукопожатия, липкую от энергетика. — Приношу свои глубочайшие извинения, о Великий Медик. Дивина, ведясь на жест, поздно заметила липкость. Она дёрнула руку назад, но было поздно. Её лицо исказилось на секунду от брезгливости. — Я — Дивина Уотсон. Поступила на терапевта в местный бруклинский университет. — Йоко Танака. Не поступала. Живу для себя. В изгнании отца, — она снова рухнула на диван. — Так когда ты уезжаешь? Дивина удивлённо моргнула. — Вообще-то, я снимаю эту квартиру. Я так понимаю, что ты моя соседка. — Точно, отец говорил, что будет совместная аренда, — Йоко снова поднялась на локте, уже без иронии. Дело пахло деньгами. — И сколько мы должны платить в месяц? Дивина на секунду задумалась, её взгляд стал отрешённым, будто она листала в уме страницы с цифрами. — В объявлении было указано, что 2000 баксов плюс счета. Думаю, по каким критериям, мы разберёмся позже. Сейчас хотелось бы разобрать вещи. — Твою мать! Две штуки баксов с каждой и счета сверху? Да мой старик обезумел! — Ну, вообще-то, по тысяче с каждой и счета, — поправила её Дивина с лёгким раздражением. — Но здесь довольно дорогое водоотведение. Зато на крышах есть новый источник энергии от солнца, и потому здесь дешёвый свет, как ни странно. — Фу, медик, так ещё и зубрила, — проворчала Йоко, откидываясь на спинку дивана. — Как закончишь с шутками, приходи нормально знакомиться, Танака, — парировала Дивина, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. Она развернулась и чётко, без хлопка, закрыла за собой дверь своей комнаты. Йоко осталась сидеть в гостиной, в лучах заходящего солнца, с ощущением лёгкой оторопи. — А ангел-то… с вилами, — тихо прошептала она, потирая затылок. — Но чертовски красивый. И с досадой подумала, что, возможно, стоило быть чуть снисходительнее. Возможно.

***

Комната погрузилась в тишину, густую и звонкую, как намокший сахар. Йоко не двигалась, прислушиваясь к звукам из-за двери. Не к голосу — его не было, а к самому молчанию Дивины. Оно было иным, нежели её собственное, бунтарское и ленивое. Это было молчание сосредоточенности, чёткое и целенаправленное. Она подняла руку, разглядывая липкие пальцы. Энергетик медленно сох, оставляя ощущение стянутости на коже. С отвращением, но без особой спешки, она потянулась к пачке салфеток на журнальном столике, задев по пути пару медиаторов. Один со звонким пиньком упал на пол. Из-за двери донёсся негромкий, но отчётливый щелчок защёлкиваемого замка на чемодане. Потом — мягкий скользящий звук, будто по полу перемещали что-то тяжёлое, но не волоком, а аккуратно сдвигая. Ни стука, ни скрежета. Йоко медленно, растягивая момент, как резинку, вытерла руки. Скомканную салфетку она швырнула в сторону мусорного ведра, не следя за полётом. Промахнулась, конечно же. Она повалилась на диван спиной, уставившись в белый потолок. Взгляд наткнулся на идеально чистую, новенькую люстру. Ни пылинки. Отец, должно быть, нанял клининговую компанию перед их заселением. «Всё должно быть стерильно для нового начала», — ехидно процитировала она в уме его вероятную мысль. Её пальцы сами потянулись к гитаре, стоявшей у дивана. Она не стала играть, лишь провела большим пальцем по струнам. Глухой, незвонкий шепот металла отозвался в тишине. Ответа не последовало. Ни возмущённого стука в стену, ни призывов к тишине. Внезапно её собственный телефон завибрировал, заскакав по стеклянной поверхности стола. Отец. Сообщение: «Заселилась? Соседка нормальная? Деньги на первый месяц перевел. Дальше сама.» Йоко фыркнула. «Нормальная». Соседка-робот. Соседка-пылесос для знаний. Она хотела было ответить едким комментарием, но передумала, отшвырнув телефон в сторону. Пусть поволнуется. Хотя нет, он не будет. У него на это нет времени. Она перевернулась на живот, уткнувшись лицом в прохладную кожу дивана. Запах нового, чужого. Ни её духов, ни её сигаретного дыма. Ничего её. Липкость на пальцах напомнила о себе снова. И о рукопожатии. И о том, как брезгливо дёрнулась тогда Дивина. Уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. «Ангел с вилами». Да, точнее не скажешь. Вилы эти, правда, были отточены из сплава интеллекта, прагматизма и холодной, почти хирургической уверенности. Она так и лежала, в тишине, нарушаемой лишь редкими, едва уловимыми звуками из-за стены, пока солнце за окном не начало медленно угасать, окрашивая безупречно чистый потолок в первые, призрачные оттенки сумерек. Война не объявлена. Она уже идёт. И первое сражение — битва за тишину — только что началось.