Экспериментальные методики

У Анаксагора, как и у любого из мудрецов Рощи муз, была собственная тайная лаборатория, где он мог делать всё, что ему заблагорассудится, и никто не посмел бы пересечь её порог и вмешаться в его планы. Это было одним сплошным плюсом: теперь, когда у него появилась одна конкретная цель, он все силы направил на неё, и никто даже не узнал бы, каким святотатством он занимается. Фаенон и Гиацина стали его постоянными спутниками, теми немногими, кого он впустил на свою территорию, кому позволено было нарушать его личное пространство, кого он хотел видеть рядом. Теми, кому он безоговорочно доверял. Гиацина помогала ему как ассистентка, а Фаенон… чаще всего, просто без дела слонялся по лаборатории, заглядывая в каждый угол и каждые две минуты получая строгое «Не трогай» или «Не лезь туда» от Анаксагора, которому даже не нужно было видеть, чем он занят, чтобы останавливать его. Он понимал, что этот болван просто волнуется, потому не прогонял его, как бы сильно тот порой ни раздражал его. В конце концов, Фаенон был непосредственно причастен к этому проекту, и рано или поздно ему бы всё равно потребовалась его помощь. После бесконечных расчётов, которыми он исписал уже не первую тетрадь, наступали такие же нескончаемые практические эксперименты. Но каждый из них оканчивался провалом. Анаксагор не сдавался. Находил ошибки в формулах, в подсчётах и в реализации, повторял снова и снова, и ничего не получалось. Ему казалось, что вся проблема состоит в чём-то совсем простом, фундаментальном, что он пытался постичь неправильным путём. Если душа опосредует жизнь, то почему из слияния душ не получается новой жизни с новыми характеристиками, что должны были стать случайным набором характеристик предшественников? Он даже рассчитал вероятность проявления того или иного фенотипического признака у их с Фаеноном ребёнка от самых заметных до незначительных, и увидев эти расчёты, тот начал сомневаться в его адекватности. Анаксагор и сам понимал, что должен взять перерыв и всё как следует обдумать, но он просто не умел отрываться от работы, не закончив начатое. Тем не менее, его ученики настаивали на перерыве. Фаенон не мог смотреть на то, как он бьётся над его мечтой, позабыв и о сне, и о еде, и тайком таскал ему булочки из столовой, почти что вынуждая съесть. Анаксагор был ему благодарен, но всё равно не мог подумать о себе, о своих неудобствах, пока не достиг нужного результата. В конце концов, Фаенон всё-таки заставил его дать себе поблажку, а его слова оказались весьма отрезвляющими: — Профессор, даже если у вас всё получится по части теории, я не думаю, что… ну, что у вас получится поддерживать эту жизнь в своём теле, если вы будете так себя изводить. На удивление, в словах мальчишки оказалась неоспоримая истина. И Анаксагору пришлось повиноваться. Несколько дней кряду он посвящал своё свободное время после лекций тому, что составлял Фаенону компанию в прогулках по густым тенистым садам у подножия великого древа Керкес, пару раз поругался с почитателями, едва не дойдя вновь до виселицы, и просто как следует выспался. — Если у вас всё-таки всё получится, профессор, клянусь, я прослежу за тем, чтобы вы как следует отдыхали и следили за своим здоровьем, — недовольно ворчал Фаенон, неспешно следуя по вымощенной камнем тропе. — Что значит «если», Фаенон? — прохладно переспросил Анаксагор. Он шёл рядом, подстроившись под его шаг, и наслаждался тишиной. Ему всегда так не хватало тишины. — Ты сомневаешься во мне? — О, нет, нисколько! — поспешил оправдаться тот. — Я хотел сказать, что… ну, я где-то читал, что переутомление может негативно повлиять на внутриутробное развитие и… — И с каких это пор ты читаешь подобное? — насмешливо ответил Анаксагор, разглядывая его. Фаенон мгновенно смутился и отвернулся, сделал вид, что его крайне заинтересовал куст перед ним. — Ну, я просто… мне просто случайно попался этот трактат и… — Фаенон, которого я знаю, никогда не запомнил бы столько терминов сразу, — перебил его учёный всё тем же высокомерным насмешливым тоном, в очередной раз поймав его на обмане. — Но ты абсолютно прав, и я обещаю, что когда всё получится, я буду куда более внимательно относиться к своему здоровью. Для меня слишком важен этот эксперимент, чтобы рисковать. Фаенон сперва облегчённо выдохнул, а после вдруг повернулся к нему с таким возмущённым выражением, что он понял: он задел в нём что-то такое, чего не должен был задевать. Тот остановился на месте напротив него и спросил серьёзно: — Профессор, для тебя это просто эксперимент? Анаксагор тяжело вздохнул и ненадолго замолчал, пытаясь как можно более понятно для него сформулировать свои мысли. — Ты ошибаешься, — наконец, выдохнул он, подняв взгляд к его лицу, по которому разливался румянец стыда, но вместе с тем — в глазах сверкала решимость. Удивительное, гротескное сочетание. Только Фаенон так умел. — Но на данный момент, пока я даже не использую наши с тобой души, это всего лишь эксперимент. — Ты вообще хочешь этого или… делаешь это просто потому, что я однажды сказал какую-то глупость?.. — Я хочу, — уверенно сказал Анаксагор. Он видел, читал по его глазам, по его выражению, как важен для него был этот ответ. Черты Фаенона тут же смягчились, и он потянулся к профессору, чтобы взять его за руки. — Я хочу не только из научного интереса. Я хочу сделать тебя счастливым. — Анакса… я… — Фаенон вмиг растерялся и стал напоминать ему нашкодившего щенка своим неловким видом. Тем не менее, его хватка на его ладонях оставалась такой же крепкой и надёжной, и он понимал важность и этого разговора, и всего того, что он затеял. — Я обещаю, я не оставлю тебя с этим одного, я… буду заботиться о тебе и о ребёнке. Он был так серьёзен, как никогда не был. В этот момент Анаксагор понял: этот мальчишка мог сколько угодно дурачиться и доводить его до белого каления своими глупыми выходками, но он, тем не менее, прекрасно понимал свою ответственность и был достаточно зрел, чтобы её принять. — Ты не должен мне ничего обещать, — тихо отозвался он, сжав его руки в ответ. — Это была моя идея, мне за неё и отвечать. — Нет, — Фаенон отчаянно покачал головой и только крепче сжал его ладони. Он был уверен и решителен, как никогда прежде. — Это я натолкнул тебя на эту мысль. Анаксагор тяжело вздохнул, понимая, что он будет продолжать спорить бесконечно. В глубине души ему, несомненно, была приятна его внимательность, но, вместе с тем, он не хотел втягивать его в свои непредсказуемые научные поиски и вынуждать отвечать за то, что задумал и решил сам. Он не умел разделять трудности и ответственность с другими, привыкший к тому, чтобы справляться с ними в одиночку. А теперь, когда у него был Фаенон, так настойчиво пытавшийся убедить его в том, что он не должен заниматься этим один, ему стоило откинуть гордость и принять его помощь. В тот момент, когда он подумал об этом, учёный потянулся к нему в непонятной жажде его тепла и ласки. Фаенон притянул его к себе, осторожно обнимая за плечи, словно опасаясь, что Анаксагор оттолкнёт его, если он пересечёт какие-то его чётко выстроенные границы. Но ему не хотелось отталкивать. Напротив: он должен был научиться принимать, принимать всю его бескрайнюю, безграничную преданность и привязанность, раз уж он решился на такой значимый и серьёзный шаг, как завести ребёнка. — Профессор, я по-прежнему не хочу, чтобы ты рисковал собой ради этого, — тихо выдохнул Фаенон куда-то ему в макушку, крепче сжав его в объятиях, и вместе с тем — с такой непреодолимой лаской, словно опасался причинить ему боль. — И если ты хотя бы на миг засомневаешься, прошу, не продолжай. — Я не засомневаюсь, Фаенон. Я уже принял решение. Я сделаю это, — твёрдо ответил учёный, не давая ему поводов думать о том, что он может передумать. Фаенон улыбнулся ему той самой лучезарной улыбкой, за которую он его полюбил и наклонился к нему, чтобы оставить короткий сдержанный поцелуй у него на губах. Анаксагор редко позволял ему больше. Каким бы смелым он ни был в выражении своего мнения, он не желал показывать этих отношений перед другими — в большей мере потому, что не хотел подставлять Фаенона. И в этот раз он ответил ему таким же коротким поцелуем и отстранился. — Профессор, я так счастлив… что вообще встретил тебя, — выдохнул Фаенон, сжимая его ладони в своих. Его глаза по-прежнему сияли ярче самых ярких искусственных звёзд на искусственном небе. — Ты делаешь меня очень-очень счастливым… — С каких пор я вообще разрешил тебе обращаться ко мне на «ты»?..

***

Анаксагор продолжал свои эксперименты и медленно продвигался к цели. Завершив теоретическую часть, он приступил к практической и начал с малого — с опытов по выделению душ из крови мелких животных для дальнейшего их слияния. Конечно, это было совсем не то, но он лишь пытался проверить жизнеспособность своих предположений. На удивление, предложенные им экспериментальные методики работали. Ему удалось очистить кровь лабораторных крыс до состояния, в котором из неё без труда можно было выделить душу, и удалось заполучить её. Это не только подтверждало его концепцию души как источника жизни всякого живого существа, но и позволяло понять, что с человеческой душой должно сработать тоже. Он ликовал. Анаксагор поспешил поделиться этой новостью с Фаеноном, и тот радовался не меньше, понимая, что это очередной шаг на пути к их общей цели. Пусть он и был далёк от хитростей алхимии, пусть он и не понимал ужасающего массива формул и расчётов, пусть он и смотрел на всё, что делал учёный, как на чудо — он радовался каждому его успеху, как своему собственному, как их общему. Его вовлечённость достигла своего высшего предела. Самое трудное всё ещё маячило впереди. Анаксагор пока не думал о том, что ему придётся подвергнуть своё и без того слабое тело колоссальному риску. Они с Фаеноном ещё не говорили об этом, но он уже догадывался, что тот будет очень обеспокоен предстоящим. Он и сам волновался. Это была самая сложная, самая опасная часть, которая даже не зависела от него самого. Не то чтобы он сомневался в талантах Гиацины — просто она должна была сделать то, чего никто прежде до неё не делал, сделать что-то невообразимое, опираясь только на подсказки Анаксагора, на его записи, на его очень примерные планы. Он должен был оставить её со столь трудной задачей один на один, ведь это была не та манипуляция, которую он мог бы выдержать в сознании и без анестезии. Анаксагор доверял ей, как никому другому, иначе никогда бы на это не решился. Гиацина боялась. Он видел этот страх в глубинах её глаз, дикий, неестественный, неукротимый страх. Ей всегда недоставало уверенности в себе, особенно теперь, когда это касалось профессора, которого она любила и уважала. Анаксагор понимал её сомнения. Он и сам сомневался. Но он уже слишком далеко зашёл, чтобы останавливаться. Самым трудным этапом было убедить Фаенона в том, что всё будет хорошо. … Фаенон, ожидаемо, был крайне против. Настолько против, что впервые за всё то время, что они были знакомы, учинил нешуточную ссору. Конечно, он был осведомлён о том, какие преобразования были необходимы, но теперь, когда они перестали быть эфемерной гипотезой, а стали вполне осмысленным планом, ему стало так страшно, что он снова взялся переубеждать Анаксагора. Но он был непоколебим. Уговоры глупого мальчишки, его жалостливые взгляды на грани слёз и возмущённые резкие реплики уже не могли его отвратить от намеченной цели. Потому, в преддверии подготовки к первой операции, Анаксагор приступил к опыту по очищению их собственной крови для дальнейшей трансмутации. Для начала ему требовалось совсем немного — он по-прежнему только прощупывал почву и определял возможности. Фаенон даже не возражал, хоть и относился ко всему этому не слишком довольно, а когда Анаксагор начал у него на глазах пускать кровь самому себе, вообще едва не свалился в обморок. Если бы Гиацины не оказалось рядом, ему пришлось бы оставить эксперимент и броситься спасать этого балбеса. Он слишком сильно волновался, и его волнение порой создавало определённые проблемы. Анаксагор видел, как он изо всех сил старается держаться ради него, чтобы не прибавлять ему лишних неприятностей и просто поддержать его. Фаенон хотел быть рядом с ним на всех этапах этого эксперимента, чтобы облегчить его участь и хотя бы частично разделить её с ним. Учёный это ценил. Вопреки своему врождённому цинизму он жаждал этой поддержки, просто потому, что это было слишком личное, слишком их. Это было нечто особенное, неприкосновенное, нечто, к чему он подпустил только самых близких. Помимо лабораторных опытов, формул и макетов для предстоящих вмешательств Анаксагор также консультировался с Касторией в вопросах жизни и смерти. Это оказалось важно в тот момент, когда частицы душ, полученные им из химически очищенной крови, оказались нестабильными и то и дело распадались, не оставляя ни малейшего шанса. Он искал способ стабилизировать их, чтобы из их слияния получить новую жизнь, такую желанную. Кастория была лучшей его ученицей по части алхимии, а её знания сакральной части бытия лишь дополняли её таланты. Так она стала частью их маленькой команды, непосредственной участницей невероятного процесса рождения новой жизни. Главным заветом нуспористов всегда был поиск истины и стремление к знанию, и теперь они оправдывали его в наивысшей мере, ища путь к появлению на свет живого существа не предусмотренным биологией способом. Это был непростой, долгий и мучительный, но такой значимый научный прорыв. Анаксагор был горд собой, как никогда. Наконец, перепробовав кучу стабилизаторов разной природы, всевозможные реактивы и разные методы трансмутаций, он получил нечто похожее на то, чего он ожидал. Он получил душу, относительно стабильную душу, которая рассеялась спустя какое-то время после реакции, так и не обретя физической оболочки, но, тем не менее, она была жизнеспособна. Главный и самый сложный этап был завершён. Дальше — дело за малым. За тем, о чём Фаенон переживал больше всего. За тем, что вызывало определённые опасения у самого Анаксагора. За тем, что было точкой невозврата.