Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Вечерний воздух был прохладен и свеж, пахший дождем, который так и не состоялся, и далеким дымком из труб кафе. Жанна Альтер вышла из общежития «Авалона» с единственной целью — купить банку какого-нибудь едкого энергетика и развеять тягостное молчание, засевшее в ее комнате после бури последних дней. Ее черные ботинки на платформе глухо стучали по брусчатке, а руки были засунуты в карманы кожаной куртки. Она жаждала шума, хоть какого-то внешнего раздражителя, чтобы заглушить странный, непривычный внутренний диссонанс. Именно поэтому она чуть не прошла мимо него, не заметив в сгущающихся сумерках. Он стоял под фонарем у входа в небольшой, дорогой винный магазин, освещенный золотистым светом, словно сошедший с глянцевого журнала. Гильгамеш. Его золотые волосы были идеально уложены, темно-бордовая куртка из тончайшей кожи сидела безупречно. В руке он держал бумажный пакет с бутылкой внутри, а его темно-красные глаза с ленивым, скучающим интересом скользили по вечернему кампусу. Их взгляды встретились. Жанна замерла на мгновение, ее пальцы непроизвольно сжались в карманах. Ожидала ли она этой встречи? Нет. Но и удивления не было. Было чувство… неизбежности. Он не улыбнулся, не сделал и шага ей навстречу. Он просто поднял бровь, и в его взгляде промелькнула тень того самого властного удовлетворения, что было в ту ночь. — Ну кого я вижу, — его бархатный голос прозвучал тихо, но отчетливо, перекрывая вечерний шум. — Моя падшая святая совершает вечерний променад. Ищешь новых грехов или просто наслаждаесь тем хаосом, что посеяла? Обычно она парировала бы его колкости с такой же язвительностью, вступила в словесную дуэль, где каждый удар был отточен годами ненависти. Но сейчас что-то было иначе. В памяти всплыли образы той ночи: его властные руки, его голос, повелевающий ей сгореть, и то абсолютное, всепоглощающее чувство принадлежности и освобождения, что пришло после. Она медленно подошла ближе, ее шаги потеряли прежнюю резкость. — Воздухом дышу, — бросила она в ответ, но ее голос звучал тише, без привычного вызова. Она остановилась перед ним, опустив взгляд. Не в знак покорности, а скорее… признавая его присутствие как данность, как гравитационную силу, против которой нет смысла бороться. Он наблюдал за ней с тем же изучающим интересом, с каким рассматривал бы редкий, только что приобретенный артефакт. — И как тебе воздух моего мира, королева? — спросил он, делая ударение на последнем слове. — Не слишком ли он чист для твоих испорченных легких? В его тоне не было насмешки. Была констатация факта. Факта ее места рядом с ним. И ей это на удивление нравилось. Нравилось это странное, тихое чувство, что кто-то сильнее ее наконец-то взял на себя груз ее ярости, ее вечного бунта. Что она может позволить себе опустить щит, хоть ненадолго. — Привыкну, — пробормотала она, и ее губы тронуло подобие улыбки. Он протянул руку, не чтобы дотронуться до нее, а просто открыл ладонь в немом приглашении. Властном, но не грубом. Он не спрашивал. Он знал, что она согласится. — Иди со мной, — сказал он просто. — Шум толпы тебе не нужен. Сегодня вечером ты принадлежишь тишине. И мне. Она посмотрела на его руку, потом ему в глаза. Никаких слов протеста не последовало. Она молча положила свою более узкую, бледную ладонь на его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, не сжимая, а просто заключая в надежный, неоспоримый захват. И повел ее. Не обратно в шумные бары, не на людные вечеринки. Он повел ее прочь от огней, в сторону его личных апартаментов. Они шли молча. Его присутствие рядом было осязаемым, как плотная, теплая мантия. Она не чувствовала необходимости говорить, заполнять пустоту словами. Его молчание было не неловким, а властным. Оно говорило само за себя. Он привел ее в свои апартаменты. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Здесь пахло дорогим деревом, старой кожей книг и едва уловимым ароматом его парфюма — что-то терпкое, с нотками сандала и граната. Было тихо, уютно и… безопасно. Как в логове могущественного зверя, куда ни один враг не посмеет сунуться. Он отпустил ее руку, снял куртку, бросил ее на спинку дивана с небрежной грацией. — Размещайся, — сказал он, указывая на глубокий кожаный диван перед камином, в котором уже потрескивали настоящие дрова. — Я не для того забрал тебя из того убогого общежития, чтобы ты стояла здесь как на посту. Она медленно подошла к дивану и опустилась на него, сняв свои массивные ботинки. Плюхнувшись на мягкую кожу, она почувствовала, как напряжение последних дней начинает медленно покидать ее плечи. Она наблюдала, как он наливает в два бокала густое, темно-рубиновое вино из принесенной бутылки. Его движения были экономичными и точными. Он протянул ей бокал. Она взяла, их пальцы снова ненадолго соприкоснулись. — За что? — спросила она, вращая бокал в руках, наблюдая, как огонь камина играет в темной глубине вина. — За нас, — ответил он просто, присаживаясь рядом, но не касаясь ее. — За ту тишину, что мы наконец-то можем разделить, не пытаясь разорвать глотку друг другу. Он отпил, его глаза не отрывались от нее. Она последовала его примеру. Вино было терпким, сложным, с долгим послевкусием. Оно согревало изнутри, как и огонь в камине, и его молчаливое присутствие. Они сидели так, возможно, минуту, может, час. Время потеряло смысл. Он не пытался ее развлечь, не пытался говорить. Он просто был. И его уверенность, его абсолютное спокойствие и принятие ситуации передавались и ей. Она откинулась на спинку дивана, закрыла глаза, слушая треск поленьев и его ровное дыхание. Именно в этой тишине, в этой непривычной безмятежности, и родилась та самая дерзость. Не яростная, не разрушительная, а тихая, обнажающая душу. — Знаешь… — ее голос прозвучал хрипло, нарушая заговоренную тишину. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он повернул голову, его взгляд был вопрошающим, но не осуждающим. — Раньше… я всегда чувствовала себя самой сильной, когда была одна. Когда могла ненавидеть весь мир, ни от кого не завися. Но сейчас… — она сделала паузу, подбирая слова, смотря на пламя в камине, — сейчас рядом с тобой… эта тишина… она громче всей той ненависти. И она… лучше. Она рискнула посмотреть на него. Он не рассмеялся, не усмехнулся, не сделал колкого замечания. Его темно-красные глаза были серьезны, в них плясали отблески огня. Он смотрел на нее так, будто видел не ее, а самую суть ее слов, обнаженную и хрупкую. Он медленно поставил свой бокал на стол. Потом взял ее бокал из ослабевших пальцев и поставил рядом. Его движения были неспешными, полными неожиданной значимости. Он повернулся к ней, положил свою руку поверх ее — не сжимая, а просто накрывая ее своей ладонью, теплой и тяжелой. — Это потому, — произнес он тихо, и его бархатный голос потерял привычные нотки насмешки и превосходства, в нем осталась лишь чистая, неоспоримая уверенность, — что ты наконец-то поняла, где твое истинное место. Не в одиночестве. Не в бессмысленном бунте. А здесь. Рядом с силой, которая равна твоей. Которая признает ее. Которая… желает ее. Он поднял руку, и его пальцы коснулись ее щеки, провели по линии скулы с такой непривычной нежностью, что у нее перехватило дыхание. — Ты — самое ценное сокровище в моей коллекции, Жанна, — сказал он, и впервые за весь вечер, возможно, впервые за все время их знакомства, он назвал ее по имени. Не «королева», не «падшая святая», не «сокровище». А Жанна. Ее настоящее имя, произнесенное его губами, прозвучало как величайшее признание и как высшая форма обладания одновременно. Она замерла, глаза ее были широко раскрыты, в них читался шок, уязвимость и что-то еще… надежда, которую она давно в себе похоронила. Он видел ее смятение. И его губы тронула не ухмылка, а нечто иное — понимание, принятие, даже тень нежности. — Молчи, — прошептал он, его большой палец провел по ее нижней губе. — Твоя дерзость… твое признание… они приняты. Теперь позволь тишине говорить за нас. И он наклонился, чтобы поцеловать ее. Но это был не тот яростный, требовательный поцелуй, что был в ту ночь. Это был медленный, глубокий, невероятно нежный поцелуй, который говорил о владении больше, чем любая сила. Поцелуй, который скреплял не страсть, а ту самую тишину, что они нашли друг в друге. И Жанна Альтер, бывшая святая, носительница огня и ненависти, закрыла глаза и позволила тишине говорить.