Как воспитать себе инкуба?

«Father, don't blame us for trying to live,

For trying to love, for wanting more.

Father, don't blame us for trying to bleed

Like real human beings and nothing more».

«The Devil Is Human» by Aurora

_________________________

Сюэ Чжэнъюн

Китай, 2014

_________________________

Дата: 13 декабря

Время: 09.31 am

Сюэ Чжэнъюн стоит на кухне. У окна. Стоит с еще сохраняющей остатки тепла кружкой в руках. Кружкой, керамические бортики которой пересекает надпись: «Самому лучшему отцу от самого прекрасного ребенка в мире». Кружкой — подарком. Подарком, купленным Сюэ Чжэнъюну несколько лет назад на его же деньги, но от этого не менее ценным. Сюэ Чжэнъюн стоит на кухне. У окна. Стоит… Смотрит через плотную завесу стеклопакета, как на балконном парапете в лучах на удивление яркого утреннего декабрьского солнца мерцает тонкая, искристая полоска инея. Мерцает: то вспыхивает серебром, то затухает, когда редкие облака бросают на землю полутень. Сюэ Чжэнъюн стоит на кухне. У окна. Стоит… Думает: «Сейчас бы покурить, — проносится в голове зудящей на периферии сознания навязчивой идеей. Ей же на смену следом приходит досадливое: — Чжэнъюн, Чжэнъюн… Держаться столько лет, чтобы потом одним прекрасным утром сорваться по невесть какой причине… Вот теперь пожинай плоды данной слабины. Еще и Сюэ Мэна зачем-то в известность поставил… Отец года, блядь! Покуривать он, видите ли, начал… Чжэнъюн, Чжэнъюн… За все надо плати…». — Я все! — доносится из коридора, бессовестно обрывая поток его мыслей. Но Сюэ Чжэнъюн не обижается: — Точно все собрал? — лишь повышает голос, даже и не порываясь развернуться к источнику звука. Нет никакого смысла, если на сто процентов уверен, с кем именно ведешь диалог. — Ничего не забыл? Мне надо пойти сумку проверить? А то тут скорая «батьная» помощь не примчится по первому зову, далековато едете на слет, молодой человек. — Отец, мне не три! — уязвленно-возмущенно отзывается Сюэ Мэн. — Ага-ага, — шутливо язвит Сюэ Чжэнъюн, ритмично постукивая ногтем указательного пальца по отзывающимся тихим звоном керамическим бортикам кружки.— То-то я постоянно что-то тебе недостающее подвожу в школу. — Отец! Это было давно и неправда! — Сюэ Чжэнъюн без труда представляет себе, как, произнося это, Сюэ Мэн прямо сейчас обиженно дует губы. Представляет, но не воздерживается от комментария, щекочущего кончик слегка онемевшего после нескольких первых глотков кипятка языка: — Давно, да, в начале недели. Так давно, что и не упомнить, — иронизирует он. — Ой, все! — звучит тише, но достаточно отчетливо, чтобы Сюэ Чжэнъюн был способен разобрать чужой укоризненный тон на расстоянии. Был способен разобрать, а после улыбнуться в кружку душистого чая. Улыбнуться, про себя задавшись непростительно часто посещающим его голову философским вопросом: «Что бы я без тебя, такого любимого ворчуна, делал, а? Как бы жил вообще?» Улыбнуться как раз в тот момент, когда за спиной начинают раздаваться шаркающие по паркетным плитам спешные шаги. Шаги приближающиеся. Шаги, становящиеся все громче и громче. Секунда. Другая. Третья. — Я готов, — возвещает Сюэ Мэн, заглядывая в дверной проем кухни. — Ты? — Иду-иду, Мэн-эр. — Сюэ Чжэнъюн опускает кружку с недопитым и уже постепенно остывающим напитком на холодный подоконник. — Иду-иду. Опускает… И так и оставляет… Так и оставляет, прекрасно зная, что до завтрашнего дня ее с этого места никто не уберет.

Время: 01.01 pm

Украшенные рождественским орнаментом бортики бумажного стаканчика согревают замерзшие пальцы, когда Сюэ Чжэнъюн бросает дежурное: — Спасибо. Бросает, и его голос звучит контрастно громко в пустом зале кофейни. Звучит контрастно громко, даже несмотря на льющуюся из подвешенных под потолком динамиков приятную музыку. Звучит контрастно громко… Но Сюэ Чжэнъюна это ничуть не удивляет. Скорее, наоборот. Ведь здесь никогда не бывает много народу. Здесь вообще редко кто бы то ни было бывает. Непроходное место. За это Сюэ Чжэнъюном и любимое. Однако… В этот раз насладиться одиночеством Сюэ Чжэнъюну не светит, ведь стоит ему подняться на второй этаж, как взгляд тут же выцепляет сидящую за столиком в самом углу у панорамного окна фигуру. Сидящую за его любимым столиком фигуру. Сидящую нога на ногу. С горделиво ровной спиной. С книгой в тонких пальцах. Фигуру миловидного сильностатусного представителя, кому на вид даже при особом желании не дашь больше двадцати пяти лет отроду. Фигуру… Темные густые вьющиеся волосы по плечи, с правой стороны забранные за ухо. Черные очки в оправе «кошачий глаз» с золотыми дужками. Кардиган крупной вязки цвета воронова крыла. Серо-бежевые шерстяные брюки-слаксы. Лоферы Том Форд на босу ногу. ОН эффектен. ОН очень красив. И сто процентов осознает это. ОН, кто даже головы не поднимает, хотя прекрасно знает, что теперь в помещении находится не один. Знает… Как и Сюэ Чжэнъюн знает о ЕГО демоническом происхождении.

{Воспоминание}

Несколько дней назад

Сюэ Чжэнъюн обычно не рассматривает досконально тех потусторонних тварей, что ему предстоит изгнать.

Ведь чаще всего их внешний вид — лишь ширма, ничего не значащий фасад.

Сюэ Чжэнъюн обычно не рассматривает досконально тех потусторонних тварей, что ему предстоит изгнать.

Не рассматривает досконально, но за некоторые детали волей-неволей взглядом цепляется.

Высокий рост, широкие плечи, идеальное подтянутое телосложение.

Монохромные татуировки, увивающие почти все открытые участки тела.

Довольно-таки привлекательное скуластое лицо.

Хитрый прищур больших не по-человечески пурпурных (словно бы скрытых под цветными контактными линзами, коих на самом деле нет и в помине) глаз.

Хитрый прищур наполовину шутливый, наполовину вызывающий.

Широкая белозубая улыбка.

Нет, не улыбка даже — оскал выследившего жертву хищника.

Оскал с виднеющимися в просвете губ длинными альфьими клыками.

— Что ж ты отказываешься? Почему упорствуешь? — не унимается Инкуб, стоящий на коленях внутри лишившего его сил защитного круга Демонических оков. Не унимается, все говорит и говорит. Говорит томно-маняще, обольстительно, соблазнительно. Типично для представителя своего вида энергетических паразитов, в общем. И если в совокупности со способностями и особым качеством «оскверненных» феромонов эта их манера взаимодействия с окружающими хоть как-то, но работает, то сейчас выглядит более чем комично. — А… Я сейчас не формат, да? Не нравится мой внешний вид? Не соответствую требованиям? Нравятся утонченные мальчики? — больше не спрашивает, в интонации ни одной вопросительной ноты, дальше лишь утверждает. — Да… Утонченные юные мальчики. Чистоплюи. Хрупкие снаружи, но стальные внутри. Чтобы каблуком тебе на лицо наступали. Могу устроить, любой каприз, только надо бы меня освободить, чтобы я мог…

Сюэ Чжэнъюн не любитель пустой болтовни.

Сюэ Чжэнъюн теряет терпение:

— Отставить разговорчики.

Теряет терпение и, не меняясь в лице, неожиданно брызгает в наглую сущность из дозатора, заполненного до краев святой водой.

Брызгает больше предупредительно.

Брызгает предупредительно, не прицельно в лицо, но даже несмотря на это реакция следует незамедлительная:

— Ау! Ау! — возмущенно взвинчивается Инкуб, на пару мгновений теряя маску напускного эротизма. — Что ж ты сразу пускаешь в ход эту дрянь?

Обиженно-раздосадованно цокает языком:

— А ты погрубее его будешь… — сетует и хочет было отряхнуть одежду от капель осевшей на ткани жидкости, но передумывает. Опускает руку, поморщившись, знает, чем чревато.

— Да ты что? — наигранно-недоуменно изумляется Сюэ Чжэнъюн. — Неужели? Какое открытие.

Изумляется, и…

В некогда пустых инфернально стеклянных глазах демона вспыхивает лихорадочный огонь.

Вспыхивает, будто бы кто-то в темноте его расширенных зрачков как раз в этот самый момент решил поиграть с пиротехникой:

— Оу, так ты понимаешь, о ком речь, да? — шипит Инкуб, наклоняясь ближе. Не будь между ними преграды, точно бы попытался, нарушив личное пространство, влезть Сюэ Чжэнъюну прямо в лицо. — Он здесь, да? Он здесь, я чувствую. Я знаю. А что ж прислал тебя? Мы так весело проводили время вместе. Чу Фэй… Он… Он забавный.

«Чу Фэй… Ебать… Не будь он демоном… Можно было бы утверждать, что ему явно жить надоело», — оседает в голове.

Вслух:

— Я тоже забавный, поверь, — как бы невзначай качнув зажатым в руке дозатором, уверяет его Сюэ Чжэнъюн. — Со мной не соскучишься. Развлеку на полную катушку. А теперь, если не хочешь, чтобы я набрызгал тебе святой воды прямо в рот, отвечай на мои вопросы.

Вдруг…

Слышит:

— Тасянь-Цзюнь.

— Что это за набор звуков? — хмыкнув, переспрашивает Сюэ Чжэнъюн.

— Мое имя. — продолжая скалиться, самодовольно сообщает ему Инкуб. — Тасянь-Цзюнь. Скажи Чу Фэй, что я здесь. Скажи, а то вдруг он не в курсе…

{Конец воспоминания}

— Мне последние дни прямо-таки везет на ваших, — опускаясь за соседний столик, возвещает он, прожигая ЕГО испытующим взглядом. — Прошу прощения? — в свою очередь не отрывая темных глаз от страниц книги, сухо переспрашивает ОН. — Мне последние дни прямо-таки везет, говорю… — повторяет Сюэ Чжэнъюн. — На ваших. — Рад за вас, — безразлично выплевывает ОН. А после… Повисает затяжная пауза… Из динамиков доносится:

I've never seen a diamond in the flesh

I cut my teeth on wedding rings in the movies

And I'm not proud of my address

In a torn-up town, no postcode envy

Повисает затяжная пауза… И только когда Сюэ Чжэнъюн собирается сделать первый глоток горячего напитка, обдумывая про себя план дальнейших действий, ОН вдруг сам подает голос: — Иногда, если не знаете, с чего креативно начать диалог, стоит просто сказать «добрый день». Избито, но эффективно. — Что? — со смешком выдыхает Сюэ Чжэнъюн в узкое прямоугольное отверстие прозрачной пластиковой крышки кофейного стаканчика, замершего в каком-то жалком сантиметре от собственных губ. Выдыхает не вопросительно или уточняющее, а, скорее, просто озвучивает пронесшуюся в голове из-за абсурдности ситуации и ни к чему не обязывающую мысль. Но ОН … ОН все же снисходительно-терпеливо, как если бы разжевывал смысл сказанного малолетнему ребенку, разъясняет: — Один из способов завязать разговор — поздороваться, — разъясняет и с особой, заметной даже невооруженным глазом, осторожностью переворачивает страницу. Переворачивает страницу, едва-едва касаясь бумаги подушечкой пальца. Переворачивает страницу так заботливо-нежно, словно бы не с книгой дело имеет, а пытается не повредить хрупкие то и дело трепещущие от одного лишь дыхания крылья крохотной лунной бабочки. — Ничего сложного. Уж всяко лучше, чем просто сверлить незнакомца взглядом, господин демонолог. Сюэ Чжэнъюн, не выпуская ЕГО ни на секунду из поля зрения, укоризненно произносит: — Вы слишком нетерпеливы. — После, воспользовавшись выдержанной им же самим паузой, отпивает пару глотков горького кофе. Кофе, слегка обжигающего рецепторы языка. — Я, может быть, оценивал ситуацию и выжидал подходящего момента. — Так вы в засаде… — тянет ОН, пару раз подряд даже понимающе кивает, однако, все также уделяет все свое внимание раритетному томику стихов. — Тогда вам стоило бы замаскироваться получше. Сюэ Чжэнъюн фыркает: — Уж извините, как раз некстати забыл в машине мои бутафорские очки из магазина приколов. — Едкая выверенная до миллиметра доза сарказма в чужую кровь. И поначалу… Поначалу ОН лишь дергает уголком губ. Понимает. Оценивает подкол по достоинству. Затем… Плавно опуская большой палец правой руки меж страниц на манер закладки, медленно закрывает книгу: — Что ж вы так неосмотрительны? Спрашивает ОН и только сейчас поворачивается к Сюэ Чжэнъюну в фас. Только сейчас будто бы снисходит до того, чтобы встретиться с ним взглядом. Взглядом темных немигающих глаз, пронизывающих даже сквозь стеклянные линзы очков без диоптрий. Сюэ Чжэнъюн… Сюэ Чжэнъюн же, без труда выдержав ЕГО невербальное испытание на прочность, произносит, не разрывая зрительного контакта: — Как я понимаю, одно место за столом у вас точно свободно. Не против, если я присяду? ОН великодушно опускает подбородок, прохладно соглашаясь: — Как пожелаете. И Сюэ Чжэнъюн поднимается на ноги. Поднимается… Однако… Прежде чем сдвинуться с места… Говорит: — Мог бы и предупредить, что будешь здесь. А затем… Наклоняется и, ласково приобняв ладонью чужую щеку… Целует ЕГО.

{Воспоминание}

Несколько дней назад

— ОН …— вдруг ни с того ни с сего сквозь неизменно широкую (еще немного — и щеки трещинами пойдут от натяжения кожи) открытую улыбку заявляет Тасян-Цзюнь, — … забавный?

— М? — мычит Сюэ Чжэнъюн, крайне не заинтересованно дергая бровью.

Мычит, не желая растрачиваться на лишние фразы.

Много чести.

— Тот , кто в твоих мыслях, — охотно вносит ясность Тасян-Цзюнь, безуспешно пытаясь пользоваться своим томным ласкающим слух «рабочим голосом». — ОН забавный?

— А ты как в мои мысли так бесшумно пролез, похотливый уродец? — не стесняясь в выражениях, преспокойно парирует Сюэ Чжэнъюн.

Тасян-Цзюнь в ответ несколько мгновений прожигает его взглядом, склоняет голову в одну сторону, потом в другую, лишь затем говорит:

— Никак. Просто интуиция. Ведь… У всех вас секреты в шкафу. Главное их правильно нарыть. Да и… У меня такое ощущение… — не теряет надежды, бьется в закрытую дверь, прикладывает все усилия, чтобы найти брешь в сознании Сюэ Чжэнъюна. Сюэ Чжэнъюна, для которого каждый раз одно удовольствие наблюдать, как очередной никчемный по своей сути и уж тем более ни на что не годный, кроме бесполезной болтовни после лишения основной силы змей-искуситель ломает собственные острые зубки о стену реальности. — То появляется, то исчезает, будто бы ты уже принадлежишь кому-то. Но на тебе почему-то нет ни метки, ни…

Сюэ Чжэнъюн не дослушивает.

Сюэ Чжэнъюн не дослушивает, нажимая на курок дозатора.

«Предупредительный» выстрел номер два.

«Предупредительный» выстрел на этот раз точно в цель.

«Предупредительный» выстрел, вызывающий незамедлительную реакцию в виде гневного оскала и оглушающего животного шипения недовольного подобным раскладом событий демона.

— Будешь продолжать в том же духе… — Сюэ Чжэнъюн произносит это буднично, как будто бы и не угроза вовсе, констатация факта. Сюэ Чжэнъюн произносит это буднично, знает, что лишняя эмоциональность в работе прямой путь в никуда. — Всю бутылку вылью тебе прямо на голову. А теперь. Вернемся к сути…

{Конец воспоминания}

Сюэ Чжэнъюн целует ЕГО. ЕГО — уже месяц являющегося не чем иным, как личным секретом Сюэ Чжэнъюна. Тайной за семью печатями. Интрижкой. Демонокровным любовником. Аномалией. ЕГО, чье имя Сюэ Чжэнъюн до сих пор принимает со скрипом…

{Воспоминание}

Несколько недель назад

Сюэ Чжэнъюн: — Как зовут-то тебя?

Армитаж: — Армитаж.

Сюэ Чжэнъюн: — Как? Армитейдж? Армитидж? Арбитраж?

Армитаж: — Ар-ми-таж.

Сюэ Чжэнъюн: — Это имя вообще? Так правда какого-то называли?

Армитаж: — Как видишь. Как минимум один носитель перед тобой.

Сюэ Чжэнъюн: — Мда… Нулевой пациент прямо-таки… Зато не остается никаких сомнений в том, реальное ли это имя или нет. Нарочно такую хрень точно не придумаешь.

{Конец воспоминания}

Армитаж… На точеных губах которого расцветает чуть видимая, но все же заметная при внимательном рассмотрении улыбка. Расцветает аккурат в тот момент, когда Сюэ Чжэнъюн, по-хозяйски размашисто отодвинув стул, украшенный красной и зеленой мишурой, занимает место напротив: — Я был уверен, Чжэнъюн, что тебя забавляет эта наша занимательная игра в незнакомцев. Сюэ Чжэнъюн безразлично отмахивается рукой с зажатым меж пальцев кофейным стаканчиком: — Закончилась одна забава, началась другая, — делает несколько крупных глотков. Позже предлагает: — Погадай-ка мне лучше по книге, ведьмочка. Вопрос: что ждет меня в будущем? Страница… — думает. Думает, но совсем недолго. Нужное число всплывает в сознании само собой. Всплывает довольно отчетливо. Выбирать не приходится. — Открывай сто двадцать вторую. Шестая и седьмая строфы сверху. Армитаж без вопросов, хоть и наверняка считает подобную затею бредом полным, детским садом, подыгрывает Сюэ Чжэнъюну. Подыгрывает, предусмотрительно поправив почти что сползшие на кончик носа очки: — Сейчас посмотрим… — неторопливо находит нужный разворот, скользит кончиком миндалевидного ногтя указательного пальца по пропечатанным на бумаге монохромным латинским буквам в поисках необходимых слов и наконец с выражением зачитывает: — »…Et mord les fleurs rouges de ses dents blanches. Brunie et sanglante ainsi qu'un vin vieux…» Сюэ Чжэнъюн изламывает брови: — И что это значит? Армитаж с тихим вздохом признается: — Я не очень-то хорош в литературных переводах, тем более если речь идет о твоем, прости Сатана, китайском языке, но примерно: «Цветок пурпурный откусив со стебля, Вином окрасив белозубый рот…» Сюэ Чжэнъюн прыскает, осклабившись: — Не врет ведь, собака. Я как раз сегодня думал, а не распить ли нам вечерком бутылочку красного. — Магия, не иначе. — иронизирует Армитаж. — «С вас тысяча долларов, прием окончен, дверь за собой закроете сами», — чуть повысив тональность, но при этом углубив и смягчив нотки собственного голоса, пародирует Сюэ Чжэнъюн. Армитаж театрально-уязвлено комментирует его непродолжительный перформанс: — Как-то ты дешево оценил мои труды, не находишь? — Прошу прощения, — абсолютно неискренне извиняется Сюэ Чжэнъюн, шутливо опустив свободную ладонь на грудь. — Уже давно (никогда) не слежу за прайсами ведьминских услуг. — Это заметно, — незамедлительно прилетает в ответ порывом ледяного ветра. Сюэ Чжэнъюн прищуривается: — Что ты имеешь ввиду? — Ничего такого, — уклончиво отзывается Армитаж. — Нет уж, говори, — не агрессивно, но довольно настойчиво требует Сюэ Чжэнъюн. — Если начал, то продолжай. — Ваши все же по большей части стараются скрывать увечья. Регулярные наши гости. Ты же, как… — задумчиво поджимает губы, по всей видимости, мысленно подбирая аналогию. — Потрепанная жизнью подушечка, в которую на регулярной основе втыкают различные острые предметы. Понимаешь, о чем я? — Игольница, ясно, — фыркает Сюэ Чжэнъюн. — Хотя от тебя ждёшь, скорее, сравнения с куклой Вуду или что-то типа того. — Это… — было произносит на выдохе Армитаж, но… Сюэ Чжэнъюн оказывается быстрее: — Да знаю я, знаю, что это чуждые вам практики, — покачивает кофейным стаканчиком из стороны в сторону. — Не занудствуй, Арм, прошу. И он не подразумевает ничего плохого. Вкладывает в речь как можно больше спокойной, будничной нежности. Он не подразумевает ничего плохого… Но все равно успевает заметить едва-едва уловимую тень, скользнувшую по на первый взгляд непроницаемому лицу Армитажа. Успевает заметить, однако через несколько секунд, когда он отчетливо слышит чуть различимые отзвуки флирта в чужом бархатном голосе: — Ты что-то говорил о планах на вечер? Красное вино, да? И вовсе допускает мысль о том, что ранее ему все просто показалось. Показалось… Только и всего…

Время: 02.07 pm

Армитаж: — Что-то не так? Сюэ Чжэнъюн: — Да тут… Дело одно нарисовалось. Просят прикрыть по старой дружбе. Я же хоть и официально уже давно не в штате, но от дел не отхожу… Правда, теперь существую сам по себе. Модно быть фрилансером, знаешь ли. Армитаж: — Я тоже своего рода фрилансер. Понимаю. Так что за дело? Что-то серьезное? Сюэ Чжэнъюн: — Нет, пустяк. Не демон даже, так, нежить, говорят. Зашли и вышли. Армитаж: — «Зашли и вышли?» Сюэ Чжэнъюн: — Зашли и вышли, да. Если ты не против составить мне компанию и внести в нашу встречу нотку интерактива, естественно. Армитаж: — Как можно? Отказаться от столь заманчивого предложения было бы преступлением, все же некромантия в большей степени по моей части. Без обид.

Время: 04.27 pm

— Как так вышло? — требует объяснений Сюэ Чжэнъюн. Требует, смотря сквозь прутья довольно просторной камеры-клетки на представителя слабого статуса. Представителя слабого статуса с растрепанными уже давно не мытыми темными волосами, спадающими на молодое лицо. Лицо, которое и рассмотреть-то из-за грязных прядей толком не удается. Представителя слабого статуса в длинной заляпанной черными пятнами оверсайз футболке фисташкового цвета. Представителя слабого статуса с полностью голыми (ни брюк, ни шорт, ничего) и босыми ногами. Представителя слабого статуса… Сейчас больше подходящего на дикого зверя в клетке. Бешеного зверя. Зверя, не замечающего ничего вокруг. Зверя, мечущегося из стороны в сторону с утробным предупредительным рычанием. Мечущегося… От одной стены к другой. Мечущегося… Буквально раздирающего конечности в кровь о непробиваемые стены в желании выбраться на волю. Мечущегося… Не останавливающегося ни на секунду. Мечущегося… В поисках одного единственного средства, способного усмирить его теперь уже вечный и непреодолимый голод… «Вот они, последствия существования в нашем мире скверны… Вот они, как на ладони… — размышляет Сюэ Чжэнъюн. — А ведь где-то сейчас сходят с ума ещё и его родные и близкие…» — Он обещал… — начинает было заказчик из-за его спины. Заказчик, представившийся при знакомстве, но Сюэ Чжэнъюн благополучно пропустил его имя мимо ушей. Заказчик — альфа лет тридцати, невысокого роста, с усеивающими невзрачное лицо последствиями угревой сыпи, альфа плюгавенький, но до неприличия богатый, судя по четырехэтажному особняку, в котором они находятся уже несколько минут. Четырехэтажному особняку, в котором ко всему прочему нашлось место даже для камеры, уж очень сильно напоминающей тюремную, в подвале. «Он обещал…» — начинает было заказчик… Но новый спазм рвущихся в мир рыданий не позволяет ему продолжить говорить сразу. Требуется время, чтобы он приступил к своему сумбурному и чрезмерно эмоциональному рассказу: — Он, тот, к кому я обратился, обещал, что Жун Цзю будет жить после ритуала. Что его, конечно, придется кормить черной кровью… «Черной кровью, блядь, — выругивается про себя Сюэ Чжэнъюн, — где ж вы деньги-то на нее только берете, экспериментаторы». — …Но он будет жить. Будет таким, как прежде, — хлюпает носом. — Я не хотел его отпускать. Я не хотел. Он мой. Я люблю его. Всегда любил. Я просто хотел, чтобы он спас мою любовь от смерти. Эта гребанная аллергическая реакция… Так внезапно… Я не… Откуда же я знал, что будет так. Сначала Жун Цзю был нормальный, как и всегда, я был уверен, что все хорошо, что все получилось, а потом… Потом он стал многое забывать… Плохо ориентироваться в пространстве… Постоянно хотеть пить черную кровь… Ему было все мало и мало… А теперь… Он… Он будто бы взбесился. Как животное себя ведет. Ну вы сами видите. Может быть, можно… Может быть, можно его ещё как-то вернуть… Больше ни слова не произносит. Не произносит, только протяжно воет, спрятав лицо в бумажную, однако же уже пропитанную насквозь салфетку. «Классика. Золотой стандарт, — бегущей строкой в мыслях. — Спрашивать смысла не имело. Какой бы ни была подобная ситуация… Какие бы ни были детали… Суть всегда одна. Демонокровные… Обманули, обвели вокруг пальца очередного пытающегося спасти близкого бедолагу, наобещали, а потом кинули с чувством вины и пустым кошельком. Демонокровные, к которым относится и Армитаж тоже…» — Вы успокойтесь, — сдержанно-официально говорит Сюэ Чжэнъюн. — Сходите попейте водички. Дайте нам несколько минут посоветоваться наедине, ладно? Без вашего решения мы ничего предпринимать не будем. Не сомневайтесь. Вы вернитесь, и мы обсудим план дальнейших действий. — Спасибо, — заказчик машет головой вверх-вниз. Машет, напоминая при этом детскую игрушку башкотряса, которую Сюэ Мэн, будучи ребенком, очень любил повсюду таскать с собой. — Спасибо вам. И стоит звуку его удалившихся, отдающихся от стен мерных эхом шагов замереть, Сюэ Чжэнъюн спрашивает: — Что думаешь? «Что думаешь о том, что творят твои демонокровные соплеменники?» — правда, эта часть остается невысказанной, что и позволяет Армитажу самостоятельно сделать выводы относительно цели заданного вопроса. — Судя по не всегда понятному из-за льющихся из всех щелей слез и соплей рассказу и тому, что я вижу… — «Цинично, Армитаж, ай, как цинично. Хотя чем я лучше. Я поганый лицемер. Разгребаю последствия, и сам же теперь, наплевав на принципы, вожу «дружбу» с одной из подобных беспринципных тварей, с одной из причин людского горя». — Самый обычный ритуал на крови с привязкой. — Самый обычный, — передразнивает его Сюэ Чжэнъюн, закатив глаза. — Не придирайся к словам, — просит Армитаж. Просит, а Сюэ Чжэнъюн знает, что не сможет выполнить его запрос. Не сможет, ведь: «Я не имею права на него злиться, — думает. — Это я предатель своих собственных идеалов. Это я ради каких-то личных целей, ради удовлетворения собственной прихоти и желания избежать одиночества… Я не имею права на него злиться. Но я злюсь. И на него тоже злюсь. И почему-то даже сильнее». Не сможет, но на время заглушить поднимающуюся к горлу удушающую горечь ему все же удается: — Если с привязкой, то здесь только упокаивать, — сквозь зубы. — Точно уверен, что ошибки нет? Или мне лучше проверить своими методами? — Я уверен, — «кто бы сомневался, Арм, кто бы сомневался». — Но если ты хочешь убедиться, я докажу. У меня это выйдет всяко быстрее. — И как ты?.. — но Сюэ Чжэнъюн не заканчивает мысль. Не заканчивает, потому что из груди неосознанно вырывается. — Блядь, Арм! Вырывается, когда Аномалия одним точным движением невесть откуда выуженного медицинского лезвия уже распарывает себе хрупкое тонкое запястье поперек. — При нашей первой встрече ты без зазрения совести сам пустил мне кровь, пробив клинком из ангельской стали артерию на ноге, — даже не поморщившись, журит его Армитаж, подходя ближе к клетке. — Так что… Не строй из себя неженку, Чжэнъюн. Тебе не идет. Изящно вскидывает истекающую скверной руку и преспокойно размазывает темный секрет о проржавевшие прутья. Размазывает, не спуская внимательного взгляда с объекта исследования. Считывает реакцию все продолжающей метаться по клетке нежити. Вернее, ее полное отсутствие на предложенное «лакомство». — С привязкой. Сто процентов. — наконец выносит вердикт Армитаж. — Только создатель «этого» мог бы помочь его образумить. Но я так понимаю, виновника торжества и след простыл. Выносит вердикт, а после… Сюэ Чжэнъюн переводит глаза на хаотично перемещающегося по камере «пленника». Переводит глаза, чтобы не становиться свидетелем не самого приятного зрелища, как Армитаж будет с упоением слизывать из глубокого пореза собственную густую теплую кровь. Сюэ Чжэнъюн переводит глаза на хаотично перемещающегося по камере «пленника». Переводит глаза и вдруг… Жалеет об этом. Жалеет в ту же секунду. В то же мгновение. Потому что… Случайность ли это? Злая ли шутка Судьбы? Но… Только сейчас он (видимо под впечатлением от последнего перформанса Аномалии), сконцентрировавшись на деталях, замечает на одном из запястий нежити браслет. Браслет, представляющий собой серебряную цепочку, на которой, как на гирлянду, нанизаны цветастые шармы небольшого размера. Браслет той же фирмы или как минимум очень похожий на тот, что носит…

{Воспоминание}

Утром

Сюэ Мэн: — Блин, стоп. Сейчас.

Сюэ Чжэнъюн: — А я говорил тебе все проверить!

Сюэ Мэн: — Браслет! Мой талисман! Я положил его в комнате на столе и забыл надеть.

{Конец воспоминания}

Только сейчас Сюэ Чжэнъюн замечает на одном из запястий нежити браслет… И ему кажется, что земля уходит из-под ног…

(Несколько минут спустя)

Как Сюэ Чжэнъюн выдерживает последующий диалог с продолжающим даже после питья воды рыдать навзрыд «заказчиком», он не знает. Не имеет ни малейшего понятия.

{Воспоминание}

Несколько минут назад

Заказчик: — Упокоить? Нет-нет-нет. Я не согласен.

Армитаж: — Другого выхода нет.

Заказчик: — Значит, он будет здесь со мной! Я прошу вас оставить все как есть.

Сюэ Чжэнъюн: — Вы не понимаете… Его не вернуть. Он уже давно мертв. Он потерявшая связь с реальностью обезумевшая нежить. В нем больше нет ни капли человечности. Это просто поднятое за счет неудачного ритуала тело…

Заказчик: — Он не тело! Он моя любовь! Я отменяю вызов. Беру всю ответственность на себя. Заплачу вам лично сколько скажете. Только не трогайте его! Не отбирайте у меня его… Он единственная моя причина жить в этом мире… Пожалуйста! Пожалуйста!

{Конец воспоминания}

Как Сюэ Чжэнъюн выдерживает последующий диалог с продолжающим даже после питья воды рыдать навзрыд «заказчиком», он не знает. Но стоит им с Армитажем оказаться на улице после… Сюэ Чжэнъюн хватает в руки телефон.

{Воспоминание}

Несколько минут назад

Сюэ Чжэнъюн: — Подожди меня в машине. Холодно.

Армитаж: — Не то чтобы меня сильно погодные условия волно…

Сюэ Чжэнъюн: — Подожди меня в машине, Арм. Пожалуйста. Я поговорю с сыном, и мы поедем.

Армитаж: — Понял.

{Конец воспоминания}

Гудки

Гудки

Гудки

Зубы Сюэ Чжэнъюна плотнее смыкаются на сигаретном фильтре. «Давай же! Давай! — про себя умоляет он. — Давай же! Давай, Мэн-эр, бери трубку!»

Гудки

Гудки

Гудки

— У аппарата, — чем-то довольно причмокивая, задорно приветствует его Сюэ Мэн из динамика прижатого к уху мобильного. И в любой другой ситуации Сюэ Чжэнъюн бы тоже как-то забавно и бодро поздоровался… В любой бы другой ситуации… Сейчас… — Нормально все у тебя? — без лишних церемоний спрашивает он, не выпуская из зубных тисков никотиновую палочку. — Да, отец, все супер, у нас перекус, а что такое? — раздается в ответ. — Нет. Нет. Ничего. — Сюэ Чжэнъюн резко выдыхает дым из уголка рта в студящий пальцы морозный воздух. — Просто захотел узнать, как ты. Сюэ Мэн настороженно уточняет: — Отец? — по голосу понятно, что о чем-то догадывается. — Ты мне лучше теперь скажи, все нормально? «Юный детектив в действии. Эркюль Пуаро в молодости, не иначе», — с любовью думает Сюэ Чжэнъюн. Вслух же лжет, не краснея: — Лучше не бывает, — и чтобы сразу перевести тему, забрасывает словесную удочку со стопроцентно способной отвлечь Сюэ Мэна наживкой. — Как А-Жань? Наживкой, работающей всегда и безотказно: — Этот придурок… Нет, даже не придурок, — тут же принимается сыпать «комплиментами» Сюэ Мэн, уже, судя по восходящим децибелам, забыв о собственном вопросе минутной давности. — Дебилоид! — Мэн-эр, прошу тебя, — чуть притушивает пламя праведного гнева сына Сюэ Чжэнъюн. — Этот… Этот… — решив за неимением других вариантов, сократить список нелестных прозвищ, Сюэ Мэн переходит прямо к сути. — Короче, он опять пытался доставать наставника Чу! Ну что за человек! Я ведь говорил ему! Ты говорил ему!.. Сюэ Мэн с жаром продолжает вещать… Продолжает свое красочное эмоциональное повествование о злоключениях их общих знакомых… А Сюэ Чжэнъюн… Сюэ Чжэнъюн слушает его. Слушает… Слушает… Ловит каждое доносящееся из динамика слово сына. Слушает… Думает: «Я не прощу себя, если с тобой когда-нибудь что-то случится. Нет, не так… Я, блядь, не переживу, если с тобой что-то случится». Думает… Бессознательно изжевывая до крови задними зубами слизистую щеки.

Время: 07.31 pm

Обратный путь в город дается Сюэ Чжэнъюну относительно легко. Он весь в своих мыслях. В глубокой задумчивости, будто бы искусственно сокращающей проведенное за рулем время. А Армитаж (надо отдать ему должное), видя ли его состояние или же по каким-то своим личным причинам, не отвлекает его. Не порывается заговорить первым. Не настаивает. Не пытается сакцентировать излишнее внимание на своей персоне. Дает Сюэ Чжэнъюну время побыть с самим собой. Поэтому… Большую часть пути они проводят в тишине. Несколько напряженной, но от этого не менее спасительной тишине. И только… Только встав в глухую пробку в центре (гребаный час-пик), Сюэ Чжэнъюн как будто бы приходит в себя после затяжного глубокого сна. Приходит в себя и плотнее, словно бы физически желая поймать и сохранить как можно дольше связь с реальностью, стискивает сжимающие руль ватные пальцы: — Мне интересно, — Сюэ Чжэнъюн не отрывает глаз от отражающего свет ярких уличных фонарей глянцевого заднего бампера Toyota Corolla, по цвету так сильно напоминающего жидкую ртуть. — И много у тебя таких «созданий»? Мгновение… Какая-то доля секунды… И он буквально ощущает, как правая сторона лица почти что немеет от чужого прямого пронизывающего взгляда. Немеет, словно бы под кожей одномоментно резко нарушается кровообращение. — Многие демонокровные подобным не брезгуют, — начинает Армитаж. — Однако, я хоть и исключение из правил, вольная птица, но все же был воспитан в традициях (чтобы тебе было проще, использую именно это слово) «аномального» общества. У нас в ковенах на использование некромантии на людях в целях создания себе смертного прислужника или компаньона наложено вето. Фамильярами (именно так мы называем некогда смертных, но ставших нашими вечными последователями после ухода из жизни существ) могут быть только животные. Людям к нам даже после смерти дороги нет. Да, если ты, как Аномалия, существуешь автономно, никто не запрещает тебе практиковаться и проводить подобные ритуалы, соплеменники коситься будут разве что, осуждать, но… Если ты вдруг, наигравшись в свободу, пожелаешь снова стать частью общества, ты должен оставить своих двуногих созданий «за порогом» раз и навсегда. Сам понимаешь, к каким последствиям для них, если они в одночасье лишатся крови создателя, это приведет… — Мой вопрос не был связан с твоей этикой, — довольно грубо (сам это понимает), без тени уважения, прерывает его затянувшийся монолог Сюэ Чжэнъюн. — Я спросил, сколько. Он не видит лица Армитажа, но почему-то очень живо представляет себе, как сейчас поджимаются его анатомически прекрасные губы, как желваки начинают ходить под его фарфоровой кожей, как в его кудрявой голове уже зарождается пара колких фраз… По крайней мере Сюэ Чжэнъюн сам бы не стерпел такого отношения. Как минимум он уколол бы словом в ответ, как максимум — потребовал объяснений. «Я знаю, что я мудак. Я не могу даже самому себе толком объяснить, что, черт возьми, конкретно меня так выморозило в произошедшем. Не могу… Тем не менее я срываюсь на тебя, не в силах совладать с собой. Ты имеешь полное право сделать то же самое», — мысленно обращается к тому, кто мог бы, но даже не пытается расслышать его. Однако… Оно и к лучшему. Ведь Армитаж — другой. И сейчас… Сейчас он сохраняет самообладание. — Если тебя это успокоит, то моя речь была исключительно подводкой к ответу на твой вопрос. — Ни словом, ни интонацией, ни одной нотой бархатного голоса не выдает обиды или раздражения. Говорит сдержанно и непоколебимо. — Среди моих фамильяров нет ни одного человека. Конец его фразы утопает в протяжном гуле сигнального гудка, ни с того ни с сего раздавшегося за плотно закрытыми автомобильными окнами. Кто-то очень нетерпеливый и по всей видимости стремящийся побыстрее попасть домой после тяжелого рабочего дня решил проявить гражданскую позицию, оповестив всех вокруг о своем крайнем недовольстве. И заканчивает свою речь Армитаж, уже только дождавшись, когда все лишние шумы стихнут: — Для меня это неприемлемо, Чжэнъюн. Скажу больше, это вызывает у меня отвращение. «Хотелось бы верить», — вспышкой в глубине черепной коробки Сюэ Чжэнъюна. Вспышкой яркой. Отчетливой. Вспышкой, тут же принимающейся тонуть в пучине мириады других идей и размышлений. Вспышкой, после выполнения своей непосредственной функции вскоре гаснущей за ненадобностью. Вспышкой, вместо которой воцарившееся молчание нарушает: — Хорошо, — нарушает отрывисто. Невыразительно-пресно. И невероятно многозначно. Нарушает, увенчивая их и без того непривычно-странный, чересчур напряженный диалог. Воцарившееся молчание нарушает: «Хорошо»… А после… В автомобильном салоне снова наступает тишина.

Время: 11.03 pm

Они всегда снимают люксы. Армитаж снимает, если точнее. Они всегда снимают люксы, хотя те несколько часов, что им отведено внутри гостиничного номера, проводят на кровати, изредка выбираясь в ванную комнату. Вот и сейчас, не изменяя уже устоявшейся традиции, они, избавившись только от верхней одежды, полулежат на постели. Полулежат на постели с бокалами «Chateau Mouton Rothschild» в руках. Полулежат на постели — спинами к изголовью, лицами к огромному плазменному телевизору. Телевизору, на экране которого уже давно идет какой-то фильм. Сюэ Чжэнъюн не концентрируется точно ни на происходящем, ни на сути, хотя взгляд его устремлен прямо. Сюэ Чжэнъюн не концентрируется точно, изредка лишь ловит обрывки случайных фраз.

«Когда я думаю о своем слабостатусном супруге, я всегда думаю о его голове. Я представляю, как вскрываю его очаровательный череп, достаю мозги и пытаюсь найти ответы. Ответы на основные вопросы любого брака: О чем ты думаешь? Что ты чувствуешь? Что мы сделали друг с другом?»

Сюэ Чжэнъюн не концентрируется точно, продолжая тонуть в водовороте собственных размышлений и воспоминаний. Хотя почему в водовороте… Ведь по ощущениям все это больше напоминает мясорубку. Мясорубку, издевательски медленно измельчающую остро заточенными лезвиями его изможденный мозг.

«Я стал намного счастливее, когда умер. Точнее говоря, исчез. А скоро буду считаться мертвым. Убитым…»

Вдруг… Фраза персонажа обрывается на полуслове… Обрывается… А в уголке экрана плазменного телевизора появляется довольно приметный белый значок перечеркнутого рупора, возвещающий об отключении звука. Появляется, а почти одновременно с этим Армитаж тактично замечает: — Ты сам не свой. «Как наблюдательно, — яд так и сочится меж мозговых извилин. — Как невероятно проницательно». — Все нормально, — цедит было сквозь зубы Сюэ Чжэнъюн, потом, подумав, что не стоит так явно выказывать свое раздражение, добавляет уже нейтральнее. — Просто каждый раз, насмотревшись на все это, мне становится немного не по себе. — Согласен, — кивает Армитаж, спокойно принимая чужую точку зрения. — Неприятное зрелище. «Он не понимает, — осознание. — Конечно же, он не понимает. Он не способен. Как бы я себя ни обманывал, от правды не убежать. Он — другой. Он из другого теста. Из другого мира. Он не понимает». — Не в этом дело, — отрицательно мотает головой Сюэ Чжэнъюн. — Я такое уже повидал на своем веку, что создателям хорроров и не снилось. Однако… После встреч с этими несчастными… Жертвами… — тормозит, подбирает подходящее определение, чтобы не говорить прямо, но быть понятым точно. — Жертвами обстоятельств. На душе прямо-таки кошки скребут. Смотрит, как рубиновые волны «Chateau Mouton Rothschild» облизывают покатые бортики бокала. Смотрит на последствия того, как он сам создал внутри стеклянного сосуда самый настоящий винный шторм, едва-едва поведя в воздухе кистью руки. Смотрит… Говорит: — Представляешь, перестать принадлежать себе? Потерять себя? Навсегда. Навечно. Безмолвие, наступившее сразу после его умерших в стенах номера слов, служит лучшим ответом. Безмолвие, которое могло бы остаться единственной подаренной ему реакцией, однако… Армитаж, выждав время, берет на себя смелость заполнить воцарившуюся паузу: — «Этот несчастный», как ты выразился, уже ничего не понимает. К счастью или к сожалению. — голые, неопровержимые факты. Аксиомы, не требующие доказательств. — Им движет лишь один единственный инстинкт. Он не помнит ни кто он, ни откуда. Это мы думаем о нем, беспокоимся… «Мы… — жжет напалмом сарказма в голове Сюэ Чжэнъюна.— Мы, блять, конечно…» — А ему… Ему уже все равно. Он желает лишь крови своего хозяина, создателя, называй как угодно. Все его существование теперь — это перманентная неутолимая жажда. — Вот ты вроде бы все верно говоришь. Хозяин там… Создатель. А как же пресловутое «Мы в ответе за тех, кого приручили»? — устало иронизирует Сюэ Чжэнъюн. — Или на демонокровных подобное не распространяется? Деньги с несчастного убитого горем смертного взяли, и все? После нашего ухода ебитесь, как хотите? — договаривает и, наплевав на все правила и нормы этикета, одним махом вливает в себя из бокала остатки красного вина. Букета всех изысканных нот вкуса дорогого напитка, естественно, не ощущает, зато ему хоть удается ненадолго взбодриться. Неоспоримый плюс. — Хочется сказать, что нет в вас ничего святого, а потом думаю: а ведь и вправду нет. — Спасибо, конечно, за комплимент. Но… — Армитаж делает паузу. Делает паузу, судя по всему, внутренне принимая решение озвучивать ли ему вертящиеся на кончике языка сведения или же оставить все как есть. Наконец чаша весов склоняется влево и он делает выбор. Окончательный и бесповоротный. — Дело здесь обстояло не совсем в том, что какой-то ушлый демонокровный решил подзаработать на светлом, будто лучи утреннего солнца и искреннем желании уж очень богатого смертного спасти находящуюся на грани гибели любовь всей его жизни. Да, такие случаи бывают, однако не в этот раз. Сюэ Чжэнъюн подозрительно сводит брови: — Продолжай, — словами поощряет оппонента не останавливаться. Поощряет оппонента, чтобы получить от него как можно больше полезной информации. Но вместо так желаемого им объяснения, он получает от Армитажа лишь обрывочное, способное в моменте обозначать все, что угодно число: — Пять. — Что? — подозрительно щурится Сюэ Чжэнъюн. — Это шутка такая? Если да, то я не понимаю, где смеяться. — Не торопись с выводами. — Армитаж отставляет на прикроватную тумбочку недопитый бокал. — Сейчас поймешь. Садится в позу лотоса лицом к Сюэ Чжэнъюну, внимательно следящему за ним со своего места. Садится в позу лотоса и как ни в чем не бывало, будто бы для рукопожатия, протягивает ладонь: — Я покажу. А Сюэ Чжэнъюн… Сюэ Чжэнъюн мгновение медлит. Знает, что ему нечего бояться. Но все же оценивает, просчитывает все риски. Сюэ Чжэнъюн мгновение медлит, после… После, неспешно повторив в точности алгоритм действий Армитажа, оказывается с ним лицом к лицу. Теперь, когда они сидят напротив друг друга… Стоит только их пальцам соприкоснуться…

Вспышка.

Бледное лицо омеги с широко распахнутыми лишенными жизни голубыми глазами. Бледное лицо омеги, из уголка пухлых губ которого вытекает струйка темной густой крови.

Вспышка.

Омега с выкрашенными в алый цвет короткими волосами стоит на четвереньках. Стоит на четвереньках и задушено кашляет, упираясь дрожащими руками в грязно-серый полимерный пол.

Вспышка.

Он трясет за грудки безжизненное тело совсем юного, в лучшем случае только-только достигшего совершеннолетия субтильного представителя слабого статуса монголоидной расы.

Трясет…

Трясет…

Взбешенно кричит:

— Да просыпайся ты! Вставай! Вставай, я сказал!

Вспышка.

Он раздосадованно цокает языком, стоя над распластавшимся в неестественной позе трупом омеги с рассыпавшимися по полу светлыми кудрями:

— Только деньги и время снова просрал, а толку никакого. Еще и с полицией разбираться…

Он заносит ногу…

Заносит ногу, явно не для того, чтобы сыграть в футбол.

Мяча ведь в поле зрения нет и не было.

Вспышка.

Он смотрит на вытянутые перед собой руки. Руки, измазанные по самые локти чужой, кажущийся почти черной в приглушенном свете помещения, кровью. Смотрит. Смотрит. И вдруг… Подносит ладони к лицу. Подносит и с шумом, с каким-то нереальным наслаждением, глубоко вдыхает пропитанный вонью демонической скверны воздух в легкие.

Армитаж первым разрывает физический контакт. Армитаж первым отпускает руку Сюэ Чжэнъюна. Сюэ Чжэнъюна, редко возвращающегося с реальность. Сюэ Чжэнъюна, чувствующего себя как после прыжка с вышки в прохладную соленую воду. Звон в ушах. Мороз по коже. Болезненная сухость в носоглотке. Неспособность сделать такой необходимый, способный помочь легким начать функционировать в штатном режиме глубокий вздох. Однако… — Что это? — он находит в себе силы повернуть едва слушающийся язык и хрипло потребовать объяснений. — Что это было? Объяснений, которые Армитаж ему уже в следующую секунду любезно предоставляет без лишних уговоров: — Воспоминания твоего заказчика. Первых неудачных попыток провести ритуал у него было пять, — успокаивающе опускает ладонь Сюэ Чжэнъюну на бедро, чуть впиваясь тонкими длинными пальцами в кожу сквозь плотную джинсовую ткань. — Этот идиот думал, что сможет справиться самостоятельно, просто-напросто отпаивая умирающих (не без его помощи) на его руках омег заблаговременно выкупленной демонической кровью. Несколько раз подряд его план не срабатывал. И тут он догадался, что ему нужна помощь. Все было подстроено. От начала и до конца. Он был ослеплен идеей обладания. Он стремился завладеть «новым любовником» целиком и полностью, привязать к себе, сделать «его омегу» зависимым от демонической скверны, а следовательно и от него самого, кто способен ее ему достать. Желал посадить «партнера» рядом с собой на цепь. Но он не учел двух вещей. Не он самый хитрый, всезнающий и всемогущий. И то, что «воскрешенному» после проведения подобного ритуала абы какая кровь не подойдет, только создателя. Он просто поставил задачу: «хочу сделать из любимого нежить», ему помогли ее выполнить. Но вот только… Вместо так желаемого им послушного, беспрекословно выполняющего все прихоти щенка, рядом с ним теперь лишь движимая инстинктом пропитания оболочка без сознания и воли. В любом случае… Он так или иначе добился своего. Получил то, что хотел. Посадил своего любимого «на цепь». Однако… буквально. — Почему ты не сказал сразу? — оправившись от первичного шока, спрашивает Сюэ Чжэнъюн. Его голос сипит. А мысли… Мысли в первый раз за несколько часов приходят в условный порядок. Больше не напоминают мешанину из воспоминаний, самобичеваний, сожалений. — Что бы это изменило? — склонив голову вбок, вопросом на вопрос откликается Армитаж. — Исход при любом раскладе был бы один и тот же. «А действительно, что?» — отдается ноющей болью в височных долях. — «Как минимум я бы точно знал, как обстоят дела на самом деле. Как минимум я не вел бы себя по отношению к тебе, как идиот… Как будто бы это ты в чем-то виноват…». — Как ты меня терпишь? — повинно уронив голову на грудь, тяжело выдыхает Сюэ Чжэнъюн. Ему так стыдно. Ему так горько. Что он даже не смотрит на Армитажа. Не смотрит, но в какой-то момент ощущает, как рука альфы примирительно поглаживает его по бедру. Поглаживает, скользит по штанине чуть выше, затем спускается вниз почти к колену: — Видно, очень хорошо тебя чувствую. А еще… — Армитаж заговорщически понижает голос. — Делаю скидку на приближающийся кризис среднего возраста. — Вот ты… — беззлобно огрызается Сюэ Чжэнъюн. Огрызается в шутку больше. Огрызается и чувствует, как губы сами собой непроизвольно растягиваются в несколько нервную, однако же искреннюю полуулыбку.

_____________♡_____________

P.S

_____________♡_____________

Тяжесть чужой кудрявой головы на обнаженной груди ощущается невероятно теплым и неожиданно доверчивым грузом. Сюэ Чжэнъюн… Сюэ Чжэнъюн ни за что, ни при каких обстоятельствах не стал бы намеренно нарушать покой своего любовника, если бы не был прекрасно осведомлен об одном занимательном факте… «Здоровые» (полные сил и регулярно подпитывающиеся адской энергией) Аномалии никогда не спят. Поэтому… Сюэ Чжэнъюн зовет негромко: — Арм. Не получив никакой обратной связи, пробует снова, чуть напористей: — Арм. Когда и повторная попытка вербально привлечь к себе внимание терпит поражение… Сюэ Чжэнъюн аккуратно опускает пальцы на подбородок Армитажа. Поглаживает его гладкую, такую приятную на ощупь шелковую кожу. Поглаживает, давая время уйти от прикосновения. Давая время воспротивиться и отпрянуть в случае чего. Но… Не почувствовав сопротивления, Сюэ Чжэнъюн идет дальше и осторожно приподнимает к себе его лицо. Приподнимает, чтобы заглянуть альфе прямо в глаза. Глаза чарующе темные, как самая непроглядная безлунная ночь в году. — Что ты делаешь? — спрашивает. — Слушаю биение твоего сердца, — как-то охотно, просто, словно бы в этом действии нет ничего необычного, признается Армитаж. — И как? — уголки губ Сюэ Чжэнъюна непроизвольно ползут вверх, когда он интересуется. — Не барахлит мотор? В порядке? — В полном, — дает однозначную оценку Армитаж. — Все в полном порядке. И почему-то именно от этих простых до невозможности клишированных слов Сюэ Чжэнъюну наконец-то становится легче… Становится легче, ведь…

Сейчас…

В это мгновение…

Этой ночью…

Все в полном порядке.

Все хорошо.

Все…

Хорошо…

Пока что…