Когда-нибудь я назову тебя Ильюшей

В туалете было душно, пахло хлоркой и влажным бетоном. Илья стоял, упершись лбом в холодную дверь кабинки, и пытался просто дышать. В висках стучало, в груди было горячо и тяжело, а в животе поднималась тошнота. Этот дурацкий вихрь из головной боли и непонятных чувств к Дане сбивал Илью с ног. Он не понимал, что из этого реально, а что накручено. Вдруг — стук в дверь. Негромкий, но настойчивый. Илья вздрогнул, выпрямился. — Илья? Ты там? Голос Эксайла. Собранный, деловой, но с легкой ноткой беспокойства. Илья глубоко вдохнул, пытаясь выровнять дыхание, и открыл дверь. Перед ним стоял Эксайл. В своей кепке и темной толстовке, с насупленными бровями. — С тобой все в порядке? — спросил Эксайл, внимательно оглядывая Илью. — Ты бледный как полотно. Илья почувствовал, как по телу разливается слабость. Притворяться сил не было. — Мне... очень плохо, — прохрипел Илья, и голос его предательски дрогнул. — Очень. Эксайл положил Илье руку на плечо. Тяжелую, твердую. — Иди попей воды. Сейчас. — Он отвел Илью к раковине. — Что болит? Живот? Голова? Илья набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Капли покатились по шее под кофту. Помогло на секунду. — Голова, — выдавил он. — Прям раскалывается. С утра вроде норм было, а сейчас... капец. В этот момент из-за спины Эксайла появился кто-то еще. Рыжие волосы мелькнули в периферии зрения. Сердце Ильи упало, а потом рванулось в бешеной скачке. Это был он. Даня. Его голубые глаза были широко раскрыты от удивления и беспокойства. — Илья? Ты чего? — он шагнул ближе. — Ты же... вроде да? Он искал взгляд Ильи. Тот не мог не кивнуть. Слабо, почти незаметно. — Да... — прошептал Илья. — Все хорошо. — Какой там хорошо! — отрезал Эксайл. — Человеку плохо. — Голова только болит, — попытался Илья себя выгородить, но это прозвучало жалко. И тут Даня, не говоря ни слова, протянул руку и приложил свою ладонь ко лбу Ильи. Его прикосновение было прохладным, почти холодным, и от него по всему телу Ильи пробежали мурашки. Илья почувствовал, как кровь ударила в лицо, заливая щеки густым, предательским румянцем. Он отвёл взгляд, уставившись в кафель на полу. — У тебя огненный лоб, — тихо и серьезно сказал Даня, убирая руку. Его пальцы на секунду задели растрепанные вишневые пряди Ильи. — Температура точно есть. Эксайл выдохнул, озадаченно почесал затылок. —Что ж делать-то? Вызывать скорую? Может, тебя в гримерке уложить? Илья покачал головой. Ему нужно было бежать. Прямо сейчас. Остаться здесь, под его взглядом, с этой болью и этим смятением — было невыносимо. — Я... я поеду домой, — сказал Илья тверже, чем ожидал. — Прилягу, выпью таблетку. — В таком состоянии? — возразил Даня, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. — Ты один? Ты доедешь? Его забота обжигала Илью сильнее, чем возможный жар. — Тут больница рядом, — соврал Илья, глядя в пол. — Я... пешком прогуляюсь. Если что, зайду туда. Воздухом подышу. Он боялся посмотреть на Даню. Боялся, что тот увидит в его глазах всю эту правду — не про температуру, а про него. Даня помолчал, будто взвешивая. —Ну... ладно. — Он снова тронул Илью за плечо, быстро, по-дружески. — Выздоравливай, правда. Удачи. — Спасибо, — пробормотал Илья. Эксайл проводил его до выхода из студии, что-то говоря про то, чтобы Илья писал, как доберется. Тот кивал, не вникая в слова. Мозг отказывался работать. На улице Илья обернулся. Они оба стояли в дверях — Эксайл, серьезный и озабоченный, и Даня, с его рыжими волосами и лицом, полным непонятного Илье беспокойства. — Все хорошо! — крикнул им Илья, пытаясь изобразить подобие улыбки. — Пока! И развернулся, пошел прочь. Снег хрустел под ногами, мороз щипал разгоряченные щеки, а в голове, поверх тупой боли, стучала только одна мысль, одно осознание, от которого не было спасения. Его прохладная ладонь на его лбу. Его голос: «Выздоравливай».

***

Морозный воздух, казалось, не охлаждал пылавшие щеки, а лишь подчеркивал внутренний жар. Илья шел, засунув руки глубоко в карманы коричневой кофты, и гнал себя за каждый шаг. Голова раскалывалась, но теперь боль была другая — густая, распирающая, смешанная с оглушительным стыдом. Он представлял, как там, в студии, все остановилось. Камеры выключили, свет софитов погас, команда перешла на шепот, перешептываясь о том, как один из участников не выдержал и свалился с температурой. Из-за него. Из-за его дурацкого организма и его дурацких, непонятных ему самому чувств. Он почти бегом добрался до своего подъезда, влетел в лифт и, наконец, рухнул на пол в своей прихожей, прислонившись спиной к холодной двери. Дышал, как будто только что пробежал марафон. Достал телефон. Палец дрожал. Илья: Экса, пришел. Все ок. Он хотел написать«прости», но не смог. Стер и отправил так. Ответ пришел почти мгновенно. Эксайл:Хорошо, главное — лечись. Выздоравливай. Эти простые слова почему-то заставили сжаться от новой волны стыда. Он отполз от двери, скинул с себя кофту, эту дурацкую, грубую тряпку, в которой он позорился, и побрел на кухню. Глотнул воды прямо из-под крана, потом нашел в ящике тот самый «Нурофен», оставшийся с прошлого раза. Проглотил таблетку, не запивая, чувствуя, как она застревает где-то в пищеводе горьким комком. Он сидел на стуле, уставившись в стену, и ждал. Минуты через три-четыре он почувствовал, как тупая, раскаленная игла в виске начала понемногу остывать и выходить. Боль отступила, оставив после себя пустоту и изматывающую слабость. И в эту самую пустоту тут же хлынули мысли о нем. О Даня. О его голосе. О его руке на своем лбу. О его глазах, таких ясных и полных беспокойства. Именно беспокойства. Не безразличия. Не раздражения. А заботы. Илья встал и, словно лунатик, прошел в комнату. На столе, среди хаоса с бумагами и проводами, валялся старый, потрепанный блокнот для набросков и карандаш. Он сел, взял карандаш в дрожащие пальцы. Он не думал. Руки действовали сами. Сначала появились контуры лица. Овал, острый подбородок. Потом — те самые пронзительные глаза, чуть раскосые, с длинными ресницами. Илья выводил их с болезненной тщательностью, стараясь передать ту самую ясность. Потом — нос, губы, тронутые легкой улыбкой. Рыжие волосы, падающие на лоб непослушными прядями. Он рисовал, затаив дыхание, и с каждым штрихом образ Дани становился все живее, все реальнее, будто он вот-вот сойдет с бумаги. А потом... потом его рука, будто одержимая, поползла ниже. Она нарисовала его собственное тело, прильнувшее к Дане. Его вишневые волосы, склонившиеся... туда. К его паху. И его собственные губы, обхватившие... Илья отшвырнул карандаш, как раскаленный уголек. Он смотрел на рисунок широко раскрытыми глазами, не веря тому, что только что изобразила его собственная рука. Сердце колотилось где-то в ушах, перекрывая все звуки. Кровь то приливала к лицу, то отливала, оставляя ледяной холод. — Что за бред я творю... нахуй... — просипел он, хватая лист. Он скомкал его с такой силой, что хрустнули костяшки пальцев. Комок бумаги, горячий и позорный, полетел в мусорное ведро. Он встал, его шатало. — Нет. Нет. Нет. Он почти побежал в ванную, срывая с себя футболку. Включил душ на полную мощность, ледяной. Вода ударила по коже тысячами игл, но не могла смыть этот стыд, это жгучее, паническое отвращение к самому себе. Он стоял под ледяными струями, дрожа всем телом, и пытался понять. Почему? Почему он? Он же всегда нравился девушкам. У него были отношения. Его возбуждало женское тело. Он был натуралом. Это был факт, такой же неоспоримый, как то, что небо синее. Или нет? Может, это просто болезнь? Температура, помутнение рассудка? Или... это что-то другое? Что-то, что сидело в нем всегда, а сейчас, благодаря этой встрече, этому человеку, вырвалось наружу с такой сокрушительной силой? Он вытерся жестким полотенцем, но чувство грязи не проходило. Он смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — бледное, испуганное, с мокрыми вишневыми волосами, прилипшими ко лбу. В глазах стоял настоящий ужас. Не от головной боли. А от осознания, что он — не тот, кем себя всегда считал. И этот человек в зеркале был ему абсолютно, до жути, незнаком.