Когда-нибудь я назову тебя Ильюшей

Комната тонула в предвечерних сумерках, и первое, что ощутил Илья, открывая глаза — это не обжигающий холод за окном, а свинцовая тяжесть где-то за глазными яблоками. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где причудливыми тенями от гирлянды играли отсветы уличного фонаря. Вставать не хотелось категорически. Вообще. С громким, недовольным стоном он перекатился на бок, скинув с себя одеяло, которое давно уже сползло на пол. Комната была в своем привычном, творческом беспорядке: на столе рядом с тремя мониторами горой лежали бумаги с набросками, пульсометр, пустая кружка с остатками вчерашнего чая и полуразобранный геймпад. Пахло пылью, едва уловимо паленным пластиком от системника и одиночеством. Таким привычным, что его уже и не замечал. Илья потянулся, кости затрещали с удручающей симфонией. Он подошел к зеркалу, что висело над столом, и скривился. Волосы — его гордость, его вишневый, почти бордовый флаг — торчали во все стороны, как взъерошенный хохолок какой-то экзотической птицы. Цвет уже немного смылся у корней, проступил грязноватый блондин, надо бы подкрасить. С тоской подумал об этом. Руки сами собой полезли в раковину, намылились гелем с запахом кокоса, и он начал приводить эту макушку в божеский вид. Вода была ледяная, он вздрогнул, но не стал регулировать. Так, пожалуй, даже лучше — прошибалось до мозга костей. Потом был душ. Горячий, почти обжигающий, пар затуманил все стекло в ванной. Он стоял под струями, закрыв глаза, позволяя воде смыть остатки сна, вязкого и неприятного. Мыслей в голове не было, одна лишь белая шумовая завеса. Вытерся жестким полотенцем, пахнущим чистотой, и это был, пожалуй, лучший момент за весь этот серый день. На кухне царил бардак похлеще, чем в комнате. Он плеснул в тарелку молока, засыпал хлопьями, сел на высокий табурет у барной стойки и стал жевать, уставившись в черный прямоугольник окна. На подоконнике пылилась одинокая гирлянда, которую он так и не удосужился повесить. Скоро Новый год. Кутерьма, пьяные толпы на улицах, семейное счастье в каждой второй квартире его дома. Блевать тянет от этой показухи. Он сгреб тарелку в раковину, даже не помыв, и побрел обратно в свою берлогу. «Ладно, работа», — пробормотал он себе под нос, включая компьютер. Стрим запустился как по маслу. Свет, камера, микрофон — все гудело и светилось, как должно. Он натянул на лицо улыбку, привычную, немного кривую, и погрузился в игру. Комменты неслись в чате, знакомые ники подбадривали, донатили мелкие суммы. Все было как всегда. Ровно, монотонно, предсказуемо. Он шутил, отвечал на вопросы, его вишневые волосы ярко горели под светом кольцевой лампы. И вот, в самый разгар какого-то напряженного боя, это случилось. Сначала это была просто тупая, давящая тяжесть в затылке. Илья моргнул, пытаясь сосредоточиться на экране. Но боль не уходила, она нарастала, как плохой звук в наушниках, превращаясь в острый, раскаленный гвоздь, вбитый прямо в левый висок. В глазах поплыли темные пятна. Он сглотнул сухой комок в горле, пальцы на клавиатуре замедлились. «Ребзя, — голос его прозвучал хрипло и странно чужим. Он кашлянул. — Ребзя, что-то голова раскалывается. Капец как болит». В чате тут же посыпались сообщения: «Выздоравливай, Илюх!», «Отдыхай!», «Наверное, давление». Он с силой потеребил виски, но это не помогало. Боль пульсировала, отдавая в скулу. «Ладно, похоже, на сегодня все. Сорян, что так рано. Всем пока, берегите себя», — он выдавил из себя последнее, почти машинально улыбнулся в камеру и вырубил трансляцию. Тишина, наступившая после грохота игры и голосов в наушниках, была оглушительной. Он откинулся на спинку кресла, зажмурившись. «Просто устал», — попытался убедить себя. Дотянулся до ящика стола, нашел где-то завалявшийся электронный термометр. Сунул под язык. Ждал. Писк. Смотрит на дисплей: 36.6. Идеально. Вообще идиотизм. Ни температуры, ни чего. Просто череп готов был треснуть пополам. Он посидел так еще минут десять, надеясь, что отпустит. Не отпускало. Стало только хуже. В квартихе не было даже банального цитрамона. Полная жопа. С проклятием Илья поднялся, нашел на полу свои потертые джинсы и натянул их на спортивные штаны. Свитер, толстый, грубый, черный. Куртка-пуховик, в кармане которой он нашел одну перчатку, вторую пришлось искать пять минут под кроватью. Шапку он, естественно, не надел — зачем портить укладку? Вишневые пряди так и торчали из-под капюшона. На улице его ударило в лицо морозным, колючим воздухом. Было уже темно, пористый, рыхлый снег падал крупными хлопьями, залепляя глаза. Улицы были пустынны, только где-то вдалеке гудела машина. Фонари отбрасывали на снег длинные, искаженные тени. В висках стучало в такт шагам. Он шел, засунув руки в карманы и сгорбившись, к круглосуточному магазину на углу, надеясь, что там найдется что-то, что вгонит этот адский гвоздь обратно в доску.

***

Дверь в аптеку отворилась с резким, негромким звонком. С мороза — в тепло, но не уютное, а какое-то казенное, стерильное. Воздух густо пах травами, спиртом и легкой химической сладостью. Яркий, почти больничный свет бил в глаза, отчего голова снова заныла с новой силой. За стойкой с витринами, заставленными всякими БАДами и витаминами, сидела женщина в белом халате, с уставшим, но не злым лицом, и что-то печатала на компьютере. Илья постоял секунду, сбитый с толку этим переходом из зимней темноты в это гигиеничное царство света. Потом, пошатываясь, подошел к стойке. — Мне что-нибудь... от головной боли, — произнес он, и его голос прозвучал сипло и чуть хрипло после уличного холода. Фармацевт подняла на него глаза. — Температура есть? Горло не болит? — Нет, вроде... просто голова. Сильно. — Давление меряли? — Нет, — Илья почувствовал себя неловким школьником. — Ну, попробуйте что-нибудь на основе ибупрофена. «Нурофен», например. Или вот «Миг». Если не поможет — лучше к врачу. — Давайте «Нурофен», — кивнул он, лишь бы побыстрее. Пока женщина тянулась за коробкой, его взгляд упал на прилавок у кассы. Там, среди жвачек и шоколадок, лежала сетка с мандаринами. Ярко-оранжевые, будто вобравшие в себя все утраченное за день солнце. Безотчетное желание, куда более сильное, чем голод, заставило его потянуться к ним. — И это тоже, — сказал он, ставя сетку на стойку. Расплатился наличными, получил сдачу, короткий кивок — и вот он снова на улице, сжимая в кармане маленькую, такую многообещающую коробочку, а в другой руке неся пакет с мандаринами. Они отдавали холодком сквозь тонкий полиэтилен. Дорога домой показалась короче. Возможно, потому, что теперь была цель, лекарство. Он почти вбежал в подъезд, тяжело дыша, и, влетев в квартиру, первым делом бросился на кухню. Пакет шлепнулся на стол, он порывисто вскрыл коробку, выдернул блистер. Одну таблетку. Не глядя, налил в ту самую грязную кружку воды из-под крана — холодной, обжигающе-ледяной. Глоток. Таблетка проскользнула по горлу, и он почувствовал, как прохлада воды растекается внутри, смешиваясь с тупой болью. Он стоял так несколько минут, опершись о стойку, ожидая чуда. И оно, потихоньку, начало происходить. Острый, раскаленный гвоздь в виску как будто начал остывать и понемногу вылезать. Боль не исчезла полностью, но отступила, превратилась в терпимый, фоновый гул. Выдох. Наконец-то. Взгляд упал на мандарины. Он развязал пакет, и в воздух тут же ударил резкий, праздничный, до слез знакомый запах цитруса и хвои. Он очистил один, почти не глядя, длинными полосами. Кожура оставила на пальцах липкую, ароматную горьковатость. Отломил дольку. Отправил в рот. Взрыв кисло-сладкого сока, который почему-то казался самым вкусным в мире именно сейчас, в этой темной, одинокой квартире, в середине декабря. Он ел, стоя у окна, глядя на падающий снег, и чувствовал, как по телу разливается странное, почти забытое спокойствие. Потом, набрав полную пригоршню долек, он побрел в зал и упал на диван. Рука нащупала на столе пульт. Щелк. Телевизор ожил, залил комнату синеватым мерцанием. Какой-то старый комедийный сериал, смех за кадром, пустые шутки. Но это был фон, белый шум, который заполнял пустоту, не требуя ответа. Он полулежал, медленно пережевывая мандарины, и позволял мыслям уплывать. И тут зазвонил телефон. Не вызов, а именно сообщение. Резкий, отрывистый звук, заставивший вздрогнуть. Илья с набитым ртом, ленясь встать, потянулся к аппарату, валявшемуся на подлокотнике. Экран вспыхнул. Уведомление. ЭксАйЛ. Илья перестал жевать. Сердце почему-то сделало непонятный, отрывистый толчок куда-то в горло. Он проглатал не разжеванные как следует дольки, почувствовав, как они комком проходят вниз, и торопливо протер пальцы о джинсы. Открыл чат. Сообщение было коротким, деловым, без лишних слов. ЭксАйЛ: Илюх, привет. Есть дело. Завтра съемки в 6 комнат. Сможешь? Он не стал ничего обдумывать. Пальцы сами выстукали ответ. Илья: Ага, конечно. Во сколько? Ответ пришел почти мгновенно. ЭксАйЛ: К десяти подъезжай. Свои образы не надо, все тут будет. Илья: Окей. Буду. На этом диалог и закончился. Так же резко, как и начался. Телефон снова погас, оставив его наедине с голубым свечением телевизора и внезапно нахлынувшим адреналином. Съемки. Завтра. С Эксайлом. Он откинулся на спинку дивана, но спокойствие было безнадежно потеряно. Внутри все зашумело. Мозг, еще минуту назад находившийся в состоянии полураспада, теперь лихорадочно заработал. «Ладно, — проговорил он вслух, поднимаясь. — Значит, так». Он выключил телевизор. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — напряженной, заряженной действием. Первым делом — в душ. Не просто смыть дневной пот, а именно подготовиться. Очистить кожу, помыть эти вишневые волосы с хорошим шампунем, чтобы завтра они легли как надо. Потом — выбор одежды. Не образ, нет, его сказали не готовить, но просто что-то нейтральное, удобное, во что не будет стыдно приехать. Он перебрал вещи в шкафу, отложил темные джинсы, простую черную футболку, свежие носки. Потом сел за компьютер, проверил маршрут, сколько ехать до студии. Заложил будильник. Не на девять, а на восемь — мало ли что. На всякий случай. Комната, еще недавно бывшая болотом, в котором он увязал, вдруг стала похожа на стартовую площадку. Приборы были выключены, вещи собраны в стопку на стуле, он сам — чистый, пахнущий гелем для душа, с тихо бушующей внутри нервной энергией. Боль ушла полностью, ее сменило предвкушение. Завтра. Съемки. Новая история. Он лег в кровать, и перед сном его последней мыслью был не тупой гул усталости, а четкая, ясная картина: свет софитов, камеры, команда. И он — в центре.