Одна забытая история

***

II ГЛАВА

***

Солнце ударило в глаза, ослепив, вонзившись в зрачки тысячами раскаленных игл. Бенди зашипел, резко зажмурился, но пронизывающий свет находил лазейки даже сквозь плотно сомкнутые веки – яркий, белый, безжалостный, прожигающий сознание. Он поднял дрожащие, текучие чернильные руки, пытаясь прикрыть лицо, но жидкие пальцы лишь искажали лучи, окрашивая мир в расплывчатые, пляшущие на сетчатке кроваво-красные пятна. Воздух пах пылью, нагретой хвоей и чем-то незнакомым, острым – свободой? Так вот какое оно теперь, дневное светило… Последний раз он видел солнце пару веков назад, если не считать того краткого, болезненного прорыва сквозь трещину пару дней назад. Тогда оно было мягким, золотистым, ласковым, как прикосновение давно забытой руки. Теперь же слепило безжалостно, жгло кожу, словно насмехаясь над его веками, привыкшими к вечному, густому, удушающему полумраку Подземелья. Каждый луч ощущался как порез. Подойдя к самому выходу из небольшой, скрытой папоротником пещерки – той самой едва заметной трещины в древнем барьере, что стала его узким, мучительным путем к свободе – Бенди внезапно услышал резкий, сухой треск сучьев под чьей-то неосторожной тяжестью, а следом – легкие, осторожные шаги, дробящие мелкий гравий тропы. Инстинктивно он прижался к шершавой, прохладной скале, позволив чернильному телу потерять форму, слиться с глубокими тенями, буквально вливаясь в холодную, неровную каменную породу, становясь неотличимой частью уступа, лишь два желтых пятна глаз оставались настороженными точками во мраке. Из-за поворота тропы, огибающей огромный валун, покрытый мхом, появилась девчонка. Подросток, не больше. Зеленый, грубой вязки свитер с выгоревшими, тусклыми желтыми полосками, выцветший от бесчисленных стирок, висел на ней мешком, скрывая очертания фигуры. На шее – простой кожаный шнурок с потускневшим кулоном в форме золотого сердца, поблескивающим тусклыми бликами в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны. Но больше всего Бенди зацепился взглядом за кривой, явно самодельный ножик, болтающийся у нее на ремешке на поясе – короткое лезвие было густо вымазано в чем-то темно-зеленом и липком, тянущимся нитями, как смола. Сок местных странных растений? Или… что-то еще, более тёмное, пахнущее железом и страхом? Она шла прямо к пещере, ее взгляд был прикован к зияющей чернотой яме в глубине, словно магнит притягивала ее туда неведомая сила. Цель ее пути не вызывала сомнений. Бенди замер, чернила внутри сжались в ледяной, тревожный ком, пульсируя тревогой. Он не мог позволить этому случиться. Не сейчас, не здесь, когда он только что, ценой немыслимых усилий и потерь, обрел эту хрупкую, зыбкую свободу. Девчонка остановилась у самого входа в пещеру, замерла на мгновение, задумчиво повертев в руках странный, блестящий латунный механизм – то ли компас со сбившейся стрелкой, то ли карманные часы с треснутым стеклом. Потом, встряхнув головой, решительно шагнула вперед, прямо к черноте, затягивающей как воронка…

Уйти? Просто… уйти? Или… дать им шанс? Дать ей шанс? Мысли метались, как пойманные мухи. Я могу ее просто столкнуть. Легко. Прямо туда, прямо к Ним. Пусть встретит то, что ждет всех на дне. Или… я могу отвернуться. Уйти. Оставить ее в живых, пусть идет своей дорогой. Что же делать? Выбор, как нож в ребро…

Чёрт! Слишком долго на нее смотрю! Мыслями выдал себя!

По спине подростка, обтянутой тонкой тканью свитера, прошелся маленький, холодный мандраж, заставивший ее вздрогнуть всем телом. Она начала медленно, с опаской, преодолевая внезапный страх, оборачиваться, ее глаза, широкие и испуганные, начали скользить по скалам, выискивая источник незримой угрозы. *Что-ж, похоже выхода нет… Решение принято за меня.* Он стекся к самому выходу из пещеры, его масса заполнила проход, перекрыв путь назад, чтобы девчонка точно не смогла рвануть в спасительный лес. Принял свое приближенное к человеческому обличие, но сознательно оставил небольшой, ужасающий дефект на лице – предупреждение и оружие одновременно. С его глаз густыми, маслянистыми ручьями стекали чернила, оставляя блестящие дорожки на щеках, так же и со рта, который неестественно, вертикально открывался до самых висков, обнажая пульсирующую темноту внутри. Он начал приближаться к ней, не шагая, а скользя по камням, как тень. Она застыла на месте, словно корни вросли в каменистую, холодную почву под ногами. Воздух вокруг внезапно сгустился, пропитавшись едким, тошнотворным запахом чернил – острым, как горелая резина, смешанным со сладковатым, приторным душком разлагающейся бумаги и старой типографской краски. Солнце, еще секунду назад палящее ее спину теплом, будто отшатнулось, отползло, оставив лишь ледяную, безжизненную тень, ползущую от его фигуры в проеме пещеры и накрывающую ее с головой. Тишина стала гулкой, давящей. Он двигался не шагами, а резкими, дергаными смещениями в пространстве. Тело дергалось, как испорченная, рвущаяся кинопленка: то резко вбок, оставляя после себя расплывчатый шлейф, то скачком вперед, и за каждым движением тянулся шлейф тяжелых, черных капель, падающих на камни. Они шипели, как раскаленное железо в воде, оставляя дымящиеся, крошечные кратеры, выедая камень, испуская едкий пар. Лицо… Лицо вблизи казалось почти человеческим, скуластым, если бы не этот кошмарный рот – вертикальная, пульсирующая щель, рассекавшая лицо от острого подбородка до самого лба, раскрывающаяся в такт каждому движению, как ножом рвут холст. Из ее темных глубин сочились струйки густых, как смола, чернил, падая на землю с глухими, жирными шлепками. Глаза – два выжженных провала, из которых лились такие же густые потоки, но светились они изнутри. Не белым. Адски-желтым. Как раскаленные угли в глубине печи, как сердцевина костра, который вот-вот проглотит последние дрова, готовый вырваться наружу. Этот свет не освещал, он пожирал тени вокруг. Девушка дернулась назад инстинктивно, но пятки наткнулись на неровный, осыпающийся край зияющей ямы. Ее рука судорожно сжала рукоять ножа, лезвие дрожало, как лист на ветру, слабо отражая двойной свет – угасающего солнца и этих пожирающих глаз. В глазах ее читался чистый, животный ужас. — Не… — выдохнула она, но голос рассыпался, словно съеденный клубящимся чернильным паром, вырывавшимся из его вертикальной пасти. Звук был беззвучным шепотом. Бенди наклонился вперед. Шея вытянулась неестественно, как у марионетки с перерезанными нитями, позвонки хрустнули сухо. Его пальцы (слишком длинные, слишком острые, больше похожие на шипы) уперлись в землю около края ямы, и он пополз. По-паучьи. Суставы хрустели, ломая ритм тиканья маленьких часов на ее шее. Каждое движение оставляло за собой черные, пульсирующие, словно живые, пятна на камнях. Они тянулись к ее поношенным ботинкам, обвивая шнурки липкими щупальцами теней, цепляясь за подошвы холодными прикосновениями. Ее пальцы разжались первыми – нож выскользнул из ослабевшей руки, звякнул о камень один раз, коротко и жалобно, и исчез во тьме ямы раньше, чем она успела понять, что произошло. Бенди даже не пошевелился. Не сделал ни одного жеста. Просто… *толкнул*. Не рукой – внезапной чернильной волной, взметнувшейся из сгустившихся теней прямо под ее ногами, как черный, маслянистый гейзер. Волна ударила в грудь с нечеловеческой силой. Она не успела вдохнуть. Не успела крикнуть. Воздух был вырван из легких жестоким ударом, когда спина с глухим стуком ударилась о выступы скал внутри ямы. Мир перевернулся в вихре боли и паники: солнце мелькнуло далеким кровавым бликом где-то высоко вверху, пещера превратилась в черный, сужающийся зев прямо над ней. Бенди стоял на краю, наблюдая, недвижимый силуэт против светлого пятна неба. Его рот теперь был шире лица, вертикальная бездна, из которой капали густые, тяжелые сгустки тьмы. Они падали следом за ней, медленные, как капли ртути, обгоняя в падении, неся холод и небытие. Одна капля, крупная и холодная, как лед, попала ей прямо на лоб. Холод. Пронзительный, до костей. Сознание начало гаситься, как свеча под внезапно наброшенным колпаком. В ушах – оглушительный вой ветра в узкой шахте, смешанный с его смехом. Он вибрировал в костях, глухой, многослойный, будто десятки, сотни чужих голосов сливались в один жуткий, торжествующий диссонанс, заполняющий череп. Последнее, что она успела увидеть сквозь наступающую тьму – стенки ямы. Казавшиеся сначала просто каменными, сырыми, они теперь пульсировали, шевелились. Пальцы. Миллионы бледных, землистых, гниющих пальцев, сплетенных в живой, дышащий колодец. Они тянулись к ней из темноты, цеплялись за волосы, рвали грубую ткань свитера, обвивали руки и ноги холодной, склизкой хваткой. Кулон-сердце на ее шее вспыхнул в последний раз – ослепительно, болезненно ярко – и треснул вдребезги с тихим печальным звоном, рассыпавшись на мелкие золотые осколки, которые тут же поглотила тьма. Крик, наконец, сорвался с губ, полный отчаяния и ужаса, но его мгновенно поглотила смыкающаяся тьма, заглушили шелестящие, скребущие звуки тысяч пальцев. А сверху, уже далеко-далеко, как из другого мира, Бенди шептал, и его голос, полный странной тоски, все равно был слышен: — Встреть их… Встреть их всех… Его слова растворились в нарастающем гуле, в шелесте и скрежете. Пальцы сомкнулись над ней плотным, живым саваном. Сознание погасло, как раздавленный светлячок. Но падение – бесконечное, ужасающее падение – продолжалось. Кажется, в последнем миге ощущений, она упала на что-то мягкое… на желтые цветы? Среди которых был небольшой, гладкий камушек…

ГОРА ЭБОТТ 201X

Легенды, передаваемые шепотом у каминов в окрестных деревеньках, гласили, что те, кто осмеливаются взбираться на склоны Горы Эботт, больше не возвращаются. Никогда. Их поглощает древняя тишина каменных громад.

Вроде-как чернильный следы с ее тела убрал. – подумал Бенди, отряхивая ладони, на которых еще оставались едва заметные темные разводы. Надеюсь, она подумает, что это какое-нибудь местное «вязкое зло», болотная слизь, а не… чернила. Не мои чернила. Интересно, что с ней будет там, внизу? Выживет? Станет частью их? Или… Надо будет быстрее собрать какой-нибудь радиоприемник из хлама, найти укромное местечко и прослушать новости Подземелья. Может, просочится что-то… Закат растекался по небу широкими мазками, как огромная чернильная клякса в воде. Алый, багровый, глубокий синий – цвета смешивались, пропитывая перистые облака огнём, который уже не обжигал, а согревал уставшую землю. Бенди сидел на самом краю обрыва, ноги свесив в пустоту над долиной, и смотрел, как огромный огненный шар солнца медленно касается зубчатого горизонта. Его чёрные, простые ботинки, ещё влажные от подземной сырости и утренней росы, медленно сохнули под ласковыми струями вечернего ветерка, несущего запахи нагретой за день земли и полевых цветов. Чернильные волосы, обычно взъерошенные и напряжённые, как щетина, теперь мягко колыхались, словно водоросли на течении, пытаясь повторить причудливый рисунок облаков. В глазах — тех самых, что обычно светились адским, предупреждающим жёлтым — теперь отражалось огромное, угасающее светило, окрашивая их в теплые янтарные тона. Сенджи… Имя сорвалось с губ само, тихо, как шелест опавшего осеннего листа, уносимого ветром. Звук был полон невысказанной боли и тоски. Он медленно достал из внутреннего кармана своего темного, выгоревшего пиджака смятый, пожелтевший по краям листок – обрывок нотной бумаги, украденной когда-то давно из пыльного подземного архива. На ней дрожащим, но старательным почерком было выведено: «Симфония Рассвета». Их общая, несбыточная мечта. Партитура, которую они так и не сыграли вместе, для которой не нашлось ни инструментов, ни слушателей в вечной тьме. Ты видишь это? – мысль была обращена в пустоту, к тому, кого уже не было. Ветер принёс сложный букет запахов – горькой полыни, нагретых за день камней, далеких дымков из труб деревни. Где-то внизу, в ущелье, заливисто запел сверчок, его трель разнеслась эхом по склонам. Мы смогли… – мысль оборвалась. Смогли? Он сидел здесь один. Свободный. На краю мира. А Сенджи… Сенджи остался там, в глубине, поглощенный машинами и безумием их создателей. Он сжал бумагу в кулаке так сильно, что тонкая бумага затрещала, а чернила на ней поплыли, стирая аккуратные ноты, превращая их в синие разводы на его ладони. Горечь подступила к горлу. Но тут вдали, над темнеющими зубцами дальних гор, вспыхнула первая звезда. Маленькая, но упрямая, яркая. За ней — ещё одна. И ещё. Бенди замер, наблюдая, как бескрайнее небо над головой медленно превращается в знакомое зеркало Подземелья – те же мерцающие точки, что светили в вечной, давящей тьме сквозь каменные своды, но теперь… они были теплее. Настоящие. Живые. Не иллюзия. Ты всегда говорил, что звёзды — это дыры в небесном барьере, — прошептал он в наступающую ночь, его голос звучал хрипло. — Смотри… Их стало больше. Барьер… он слабеет? Где-то в глубине памяти, как эхо, ожил смех брата – звонкий, с легкой хрипотцой, как скрип несмазанных, но любимых шестерёнок в их мастерской. «Значит, мы не зря пытались пробиться? Не зря рисковали?» — Не зря, — твердо ответил Бенди пустоте ночи, звездам, ветру. — Ничего не зря. Он откинулся назад, упёршись ладонями в холодный, шершавый камень под собой. Впервые за долгие, долгие века его тело не дрожало от постоянного напряжения, от необходимости держать форму, быть настороже. Чернила под тонкой оболочкой кожи спали, убаюканные ритмом ночи, ее тишиной и бескрайностью. А потом он услышал музыку. Сначала тихую, едва различимую – далёкий, серебристый перезвон колокольчиков на шее овец где-то в далекой долине. Потом четкий, методичный глухой стук дятла в старом дубе за спиной. Шорох юркой ящерицы, скользнувшей в трещину скалы рядом. Шелест травы под легким ветерком. Ветер подхватил эти звуки, сплёл их в причудливую, неровную мелодию, лишенную привычной гармонии, но полную жизни, и Бенди вдруг с пронзительной ясностью понял: Это и была их Симфония. Не та грандиозная, сложная, что они пытались записать на украденной бумаге. Не та, что требовала жертв и безумной энергии. Просто… жизнь. Шершавая, неровная, полная диссонансов и случайных, прекрасных созвучий. Музыка мира. Он закрыл глаза, позволив ночи обнять его, окутать прохладой. Позволил мелодии унести прочь остатки напряжения. На востоке, за темными хребтами, огромная луна подняла над горами свой серебряный щит. Её холодный, чистый свет упал на обрывок нот, вырвавшийся из внезапно расслабленных пальцев. Бумага, легкая, как перо, планировала в черную пропасть, кружась, как осенний лист, уносимый ветром, пока не исчезла из виду, растворившись во тьме ущелья. Но Бенди уже не видел этого. Его дыхание стало ровным, глубоким. Он спал. Впервые за неисчислимые годы – без кошмаров. Без криков машин, без шепота камней Подземелья. Только тишина и далекая музыка мира.

***

Бенди очнулся, когда густая, молочно-белая пелена утреннего тумана уже окутала склоны, превратив лес в таинственное, беззвучное царство. Его тело, словно расплавленный воск, потерявшее ночную твердость, стекало по мокрому от росы склону, оставляя за собой извилистые, блестящие полосы чернил, которые медленно впитывались во влажную землю. Глаза, привыкшие к вечному, уютному сумраку Подземелья, резало даже сквозь эту пелену, рассеянный свет был слишком ярок, слишком чужд. Он попытался напрячь волю, втянуть растекающиеся конечности обратно в знакомую человеческую форму, но усилия были тщетны, мышцы не слушались, энергия будто ушла сквозь пальцы. Видимо, грандиозный прорыв сквозь барьер, напряжение последних дней и ночей, забрали слишком много сил. Он ослаб, как никогда. Здесь всё иначе, — прошипел он себе под нос, цепляясь жидкими щупальцами за скользкие корни полузасыпанного деревца. Камень под его пальцами крошился, а чернила жадно впитывались в темную, плодородную землю, оставляя лишь темные пятна. — Воздух, свет… гравитация? Все давит. Бенди начал медленно, неуверенно бродить по туманному, зачарованному утреннему лесу. Каждый звук казался громким и чистым: звонкие трели невидимых птиц в кронах, шелест капель, падающих с листьев, далекий ручей. Ему даже почудилось, что цветущие в тени кусты издают тихое, едва слышное жужжание, наполненное жизнью. Незнакомое чувство тепла, почти радости, кольнуло его где-то внутри. Птички поют, цветочки благоухают… — мысль была неожиданно легкой. — В такие… — моменты, черт возьми, надо ценить, что ты еще не превратился в бесформенную лужу у чьих-то ног или не рассыпался в чернильный прах под этим проклятым солнцем. Маленькие радости изгнанника. Интересно получается… — он остановился, глядя, как туман клубится между стволами. — Стал ли я частью того старого, полузабытого пророчества? — «В Подземелье спустится Ангел… и освободит всех…» — процитировал он шепотом слова, высеченные кем-то на стене глубокого туннеля. — Освободит… или принесет иной конец? Только никто, даже мудрейшие архивариусы, не знали толком, каким образом они смогут покинуть Подземелье. Станет ли Ангел милосердным палачом, дарящим забвение? Или же разрушит барьер извне – непредсказуемый разрушитель? Это всегда оставалось величайшей загадкой. А теперь он, Бенди, был здесь. Свободный. Был ли он следствием пророчества? Или его разрушителем? Или… просто совпадением? Бенди брел сквозь движущиеся стены тумана, словно призрак, затерянный между мирами, не принадлежащий ни одному из них. Его ноги — нет, уже не ноги, а текучие сгустки чернильной тени — проваливались в сырую, холодную почву, оставляя ямки, из которых еще долго сочился едва заметный черный дымок. Деревья, величественные и древние, скрипели ветвями, наклоняясь к нему, будто пытались рассмотреть диковинное, невиданное создание, нарушившее их покой. Туман цеплялся за него холодными прядями. Была ли та девочка… с ножом и кулоном… тем самым Ангелом? — усмехнулся он про себя, горько и беззвучно, поймав внезапный, пронзительный взгляд большой совы, высунувшейся из темного дупла в старом буке. Желтые, круглые глаза птицы вспыхнули на мгновение, и перья вокруг них вдруг странно почернели, впитав отблеск его чужеродной сущности, как губка. Сова бесшумно нырнула глубже в дупло. У неглубокого, журчащего ручья он остановился, наклонился над самой водой. Его отражение в темной воде было расплывчатым, нестабильным, как акварель под дождем. Очертания лица плыли, границы тела терялись. Там, где должны были быть глаза, в темной массе пульсировали две крошечные, яркие точки света — одна фиолетовая, холодная, другая белая, ослепительная. Пророчество лжет, — прошептал он, касаясь воды кончиком неоформленного пальца. Вода была ледяной. — Или… говорит полуправду. Никакой я не Ангел. Струйки чернил, отделившиеся от него, поползли по течению, тонкими, маслянистыми дорожками, превращая серые камни на дне в мрачные обсидиановые зеркала. Маленькая серебристая рыбка, любопытствуя, подплыла и легонько ткнулась носом в одну из черных капель. Замерла на секунду, судорожно дернулась и замертво всплыла брюхом вверх, покачиваясь на легкой ряби. Бенди смотрел на это с холодным удивлением. *Померла? Так быстро? Я… настолько опасен для этого мира? Простое прикосновение?* Мысль была тревожной. Он отдернул руку. К полудню туман начал редеть, рваться на клочья солнечными лучами. Бенди вышел к опушке леса, где деревья редели, уступая место открытому пространству. Вдали, за полями, у самого горизонта, медленно тянулись тонкие, серые дымные клубы – трубы небольшого, невидимого отсюда поселка, где люди уже занимались своими обычными делами, не ведая о его существовании. Теплый солнечный свет, пробивавшийся сквозь остатки тумана, падал на него, и казалось, он пронзает кожу тысячью острых, горячих игл, вызывая знакомое ощущение дискомфорта, будто сама природа пытается напомнить о своей силе, своем порядке и его чужеродности, недоступности этому миру. На самом краю поля, у кромки леса, он обнаружил старый, покосившийся сарай. Его когда-то красная, а теперь выцветшая до серо-розового крыша едва держалась, прогнившие доски стен трещали под порывами ветра, а толстая, сломанная ветка, застрявшая в большой прорехе под самой крышей, монотонно скрипела, словно предостерегая о грядущих бедах или просто оплакивая свою судьбу. Запах заброшенности витал в воздухе. Внутри пахло остро – сырой, прелой древесиной, смешанной со слабым, но въедливым запахом старой гари – следами давно прошедших пожаров или просто времени, которое не пощадило это место. Пыль висела в редких солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели. В углу, на глиняном полу, валялся одинокий, скомканный, пожелтевший от времени лист бумаги – немое свидетельство былых дней, чьих-то забытых дел. Бенди осторожно, почти благоговейно, поднял листок, развернул смятые углы. Взгляд его мгновенно зацепился за строчку четкого, каллиграфического почерка. Однако буквы оставались просто значками, лишенными смысла. Чтобы понять написанное, ему было необходимо услышать хотя бы одно предложение, произнесенное вслух в этом мире. В этом и заключалась его уникальная, демоническая способность – «Лингвистика». Дар, которым наделены все существа демонического происхождения, независимо от их типа: будь то водные духи, огненные ифриты, чернильные тени вроде него или падшие ангелы. Эта способность позволяла мгновенно, как щелчок, понять и усвоить любой человеческий язык после услышанного всего лишь одного-двух предложений. Словно сама речь, ее структура и смысл, внедрялись прямо в его разум, раскрывая все тайны языка за мгновение. Но пока рядом не было никого, бумага оставалась лишь бумагой. Наступила ночь, и демоненок решил остаться в сарае, чтобы привести себя в порядок. Ему было важно выглядеть если не достойно, то хотя бы не вызывающе чужеродно. Ведь он происходил из древнего аристократического рода демонов-творцов, хранителей знаний Подземелья, и не собирался опускаться до уровня жалкого, ничтожного Минижелла, вечно дрожащего в темных углах. Он понимал, что внешний вид – это часть его силы, его достоинства, его оружия и защиты в этом новом, враждебном мире. Спустя несколько часов кропотливой концентрации, борьбы с текучестью и усталостью, ему все-таки удалось вернуть своим конечностям подобие устойчивой формы – сначала он смог стабилизировать опору, создать твердую основу, а затем и убрать неэстетичные подтеки с лица, оставшиеся после долгого бдения и дневных усилий. В этот раз он добавил в свои чернила крохотную каплю того самого перламутрового крема, что ему тайком передала девушка-гриммер из подземных кулуаров театра машин еще тогда, в прошлой жизни. Благодаря этому кожа на лице и руках приобрела бежеватый, тепловатый оттенок – более живой, менее мертвенно-фарфоровый, чем прежде. Это был маленький, но важный шаг к мимикрии. Теперь его отличали от человека лишь маленькие, аккуратные рожки, торчащие из чернильных волос у висков. Их можно было легко убрать усилием воли, потому что они были не костяными, а жидкими, частью его сущности, легко скрываемыми под массой волос или просто втягиваемыми. А вот зрачки… Зрачки, представлявшие собой небольшие, светящиеся изнутри желтым светом треугольники, делили его взгляд на две части и были его самой заметной чертой. Контролировать их форму, превратить в круглые, было невероятно трудно, почти невозможно без невыносимого напряжения. Поэтому было решено пойти простым путем – просто замазать их тонким слоем непрозрачных чернил, создав иллюзию сплошных черных глаз. Хоть это и делало взгляд мутным, лишенным глубины, зато делало его гораздо менее заметным, более человечным и, главное, более управляемым. Никто не должен был видеть этот адский свет. А сейчас… сейчас можно и вздремнуть, тем более, на звезды я уже насмотрелся вдоволь… Сон был необходим для восстановления сил. Он устроился в самом сухом углу сарая, на куче старого, трухлявого сена, закрыл свои теперь просто темные глаза.

***

— Ты сжег мосты, Бенди, — сказала Шарли, ее голос звучал устало и хрипло, пока она вытирала едкие чернильные брызги со скулы. За ее спиной маячил огромный, коренастый силуэт Азгора, его некогда грозный трезубец был сломан пополам, искривленные обломки дымились у его ног. Вокруг них пылали обломки машин, воздух гудел от остаточной энергии. — Нет мостов, — устало, но твердо ответил Бенди, не отрывая взгляда от бурлящей внизу реки из расплавленного железа и лавы, переливающейся алым и оранжевым. — Только зола, Шарли. Ничего, кроме золы и памяти. Дороги назад нет. Ты знаешь это.

***

Он очнулся от кошмара резко, как от удара. Внезапная судорога пронзила спину, оставляя после себя неприятное, долгое онемение в конечностях. Подземелье, даже на расстоянии, цепко держало его в своих железных объятиях, не отпуская память. Тени прошлого были живучи. Не отпускает, проклятое место, — прошипел он в полумрак сарая, сжимая кулаки, пока судорога не отпустила. — Надо отвлечься, найти дело, иначе мозги опять завернут не туда, и я надумаю туда вернуться… за чем? За смертью? Яркое утреннее солнце уже вовсю светило, его лучи едва пробивались сквозь дыры и щели прогнившей крыши сарая, рисуя на полу пыльные световые дорожки. С потолка, где за ночь скопилась дождевая влага, мерно, с интервалом в несколько секунд, капали тяжелые капли, падая в лужу где-то в дальнем углу. Напоминание о прошедшем ночном ливне, щедро напоившем ветхую крышу. Демону повезло – вода стекала в стороне, далеко от его импровизированного ложа из сена. Иначе, все его вчерашние вечерние старания, направленные на то, чтобы замаскироваться под обычного, ничем не примечательного человека, пошли бы прахом – Надоедливой деревенской собаке на подстилку или взъерошенной курице Тэмми на высиживание цыплят. Перспектива неприятная. Почему я стал спать так много? — размышлял он, потягиваясь и чувствуя, как чернила под кожей лениво перетекают. — Наверное, барьер… его прорыв забрал у меня чуть ли не все резервы. В подземелье, в привычной среде, я мог не ложиться спать целыми сутками, работая над проектами, и не чувствовать такой изматывающей усталости. А тут… все другое. Воздух, свет, сама реальность. Нужно быть в десять раз осторожнее. Один неконтролируемый подтек, одна случайная капля в неподходящем месте – и меня сразу вычислят, свяжут и отправят на переработку в церковные чернила для благочестивых писцов. Не лучший конец.

***

— Эх, Старина, ну и дыра же... — мужчина, высокий и мрачный, с сигаретой в зубах, брезгливо стряхнул комара с рукава своего черного плаща. Его красный взгляд, полный скуки и раздражения, скользнул по напарнику, который методично и спокойно осматривал местность. — С самого рассвета торчим, а толку — ноль. Может, хоть выпью, чтобы время шло веселее, а то твоя благостная компания начинает действовать на нервы. Его длинные пальцы в перчатках потянулись к фляжке у пояса, но тут же замерли. Рука мужчины легла ему на запястье — не грубо, но с недвусмысленной твердостью. — Не сейчас, — спокойно ответил он, его неизменная улыбка под кепкой не исчезла, но в глазах, скрытых тенью, появилась стальная родинка. — Сначала работа. Девчонку найдем — тогда и поговорим про твое «веселье». Мне не хочется тащить тебя обратно, если ты споткнешься о собственные ноги. Он цокнул языком, с насмешливым видом убирая руку. Его бледное лицо скривилось в гримасе отвращения. — Твоя доброта душит хуже этой богом забытой чащобы, Старина, — проворчал он, затягиваясь сигаретой с ядовито-зеленым фильтром. — Напоминай тогда уж, зачем мы здесь, раз уж лишаешь единственного светлого момента в этом болотном забытьи. — Девчонка пропала, — голос оставался ровным, но в нем послышалась знакомая тяжесть ответственности. Он поправил крест, вышитый на его потертой куртке. — брюнетка, в зеленом свитере с желтыми полосками. Местные шерифы трусят, к подножию Эботт не суются. Суеверные. Вот мы с тобой и крайние специалисты. — Вызвались... — Алукард усмехнулся, и дым вырвался из его ноздрей зловещим облачком. — Это Он нас вызвал, движимый своими играми. Я же просто... последовал за твоим благостным порывом, чтобы посмотреть, во что он тебя в этот раз вгонит. Они двинулись дальше, глубже в сырую прохладу леса. Курящий шел впереди, его взгляд, скрытый кепкой, выискивал малейшие следы на земле — обломанную ветку, примятую траву, неестественный изгиб травинки. Напарник брел следом, словно нехотя плывущая тень, его внимание было рассеянным, но при этом не упускало ни одной детали, ни одного подозрительного звука. Внезапно ветер донес странный, едкий запах, враждебный естественным ароматам хвои и влажной земли. — Чувствуешь? — Курящий остановился, его ноздри вздрогнули. Он насторожился, как охотничья собака. — Паленая резина. Сахар. Что-то еще... чернила. Нехорошо. Очень нехорошо. — Наконец-то в этом бессмысленном блуждании прорезался проблеск чего-то интересного, — безразлично, но с легким оживлением отозвался напарник, уже поворачиваясь на запах. Он шел молча, его длинные ноги легко и бесшумно преодолевали колючие заросли и бурелом. Именно мрачный первым увидел это. Он не крикнул, не позвал. Просто замер на краю небольшой, скрытой папоротником ложбины, его высокая, аскетичная фигура стала вдруг воплощением напряженного, хищного внимания. второй, почувствовав резкую перемену в энергии напарника, мгновенно был рядом, его рука уже лежала на рукояти освященного кинжала за поясом. — Господи... — прошептал Старина, и его добродушная улыбка наконец полностью спала с лица, уступив место гримасе профессиональной тревоги и сожаления. — Что это? Что э тут это оставило? В углублении, между переплетенных корней старой, полумертвой ели, пульсировала лужа густой, черной, маслянистой субстанции, отливающей на свету глубоким, ядовито-фиолетовым блеском. Она казалась живой, медленно и неумолимо втягивая в себя опавшие листья и хвою по краям. Мрачный медленно, почти церемонно присел на корточки. Он вынул сигарету изо рта и протянул руку, словно собираясь потрогать эту живую, дышащую грязь, но его длинные пальцы замерли в сантиметре от колышущейся поверхности. — Интересно... — произнес он глухо, и в его ровном, лишенном эмоций голосе впервые за весь день прозвучало нечто, кроме скуки и раздражения — холодное, нечеловеческое любопытство. — Очень... чертовски интересно... Похоже, скучной прогулки не получится, Старина.