Ножевые навыки

Позже вечером Баки снова просматривает договор, вернувшись в свою квартиру и растянувшись на диване, занимающем половину гостиной и вторгающемся на отделанное плиткой пространство кухни. — Джеймс Грант? — удивился Фланнери, глядя на него снизу вверх и хмуро поджав губы, когда Баки признался, что на самом деле его зовут не Джейми Росс. — Оставь его в покое, — сказал Диего, наклоняясь, чтобы положить подбородок на плечо Фланнери и прочесть контракт. — Ты серьёзно ожидаешь, что у парня с такой внешностью, — тут он снова окинул Баки оценивающим взглядом, — не будет темного прошлого? По-твоему, он похож на ангела? — Он захлопал ресницами и издал звуки поцелуя Фланнери на ухо, а тот отмахнулся с раздражением и плохо скрываемой ухмылкой. — Как бы то ни было, — произнёс он, — только не приноси ничего из того, что делаешь там, — он указал на большое окно с зеркальным стеклом, — сюда. Баки энергично кивнул. — Две тысячи за то, чтобы почти ничего не делать, — говорит Баки пустой комнате. Фланнери предложил ему ошеломляющую сумму в пятьдесят долларов в час. “Ты — эксперт”, — вот и всё данное ему объяснение, и Баки был не настолько глуп, чтобы пытаться отрицать это или уговаривать его снизить цену. Отрабатывая десять часов занятий в неделю, он будет получать около двух тысяч долларов в месяц. Достаточно, чтобы оплатить аренду и счета и, возможно, покупать пармезан вместо гран падано или же кофе в “Single Origin”, а не обжаренную смесь арабики. Через тонкую стену, отделяющую его гостиную от комнаты Инес Санс Диосдадо, он может слышать тихое бормотание — её телевизор проигрывает какой-то криминальный фильм. Внизу тихо; Джейсон Митчелл Карр, должно быть, в наушниках. С улицы слышен лишь редкий звук проезжающих машин, приглушённый занавесками и тихий, даже несмотря на то, что окно над диваном слегка приоткрыто. Точно в нужное время мимо здания проносится к остановке "Авеню U" со стуком и скрежетом колёс поезд. Баки покинул «Воронку № 9» с контрактом в руках и обещанием вернуться после выходных, чтобы изучить все тонкости работы магазина. Ему легко и естественно удавалось вести себя сдержанно, почти хмуро — в его интересах было позволять Фланнери и Диего подкалывать друг друга. Он был почти уверен, что они были парой, но трудно было сказать наверняка; Диего, похоже, был человеком, который любит прикасаться ко всем подряд, и объятия с Фланнери могли быть просто дружеской близостью. Конечно, он ни разу не осмелился прикоснуться к Баки: ни пожать ему руку, ни похлопать по спине, ни подвинуть в сторону. Но никто не осмеливался; это было частью обаяния Баки. Покидая Воронку № 9, он почувствовал, что маска Зимнего Солдата немного потускнела. Он ощущал странный подъем, будто только что выиграл гонку или усовершенствовал новый навык, над которым работал уже долгое время. Чувство выполненного долга, почти гордости. Ему не хотелось изучать это новое чувство средь бела дня посреди Слоуп-Парка, поэтому он спрятал странное головокружение в потайной карман своего сердца, чтобы заняться им потом, и слегка пружинящим шагом направился к действительно великолепному ресторану бангладешской кухни на Черч-авеню. Теперь он дома, желудок полон (потребности в питании удовлетворены, говорит голос Солдата, его постоянного ворчливого компаньона), звук поезда F затихает вдали. Он вытаскивает из потайного кармана легкомысленное ощущение и прокручивает его в уме снова и снова. Почему от него так хорошо? Это просто работа, способ заработать деньги — деньги, которые ему нужны. Он мог выкачивать наличные с оффшорных счетов коррумпированных политиков, или взламывать сейфы других баз Гидры, или бить головорезов мафии в тёмных переулках — всё то же самое. Но что-то подсказывает ему, что это не одно и то же. Этот тихий раздражающий голосок отчего-то ассоциируется у него со Стивом Роджерсом, с той его фоткой из Смитсоновского музея — десяти футов высотой, где он смотрит вдаль, весь такой благородный и мудацкий. Той, где шлем сжимает его голову, как наполовину развернутый презерватив, так что огромный нос выглядит ещё больше, чем обычно, а нелепый ремешок на подбородке делает его губы похожими на пухлый хот-дог, разрезанный посередине. Той, где у него на лице такое выражение, будто он только что увидел на набережной Кони-Айленда, как чайка в полете нагадила на другую чайку, и ему трудно это осознать. Этой. Слева от него Дум-Дум, выглядящий так, словно только что опрокинул литровую кружку пива в недавно освобожденном Париже и сдерживает отрыжку из уважения к свободе. Баки справа от Стива хмурится, его брови слегка сведены. Он отчетливо помнит, как однажды приклеивал фото к грязной открытке, думая, что Стив благополучно отправился на работу, но затем тот ворвался в дверь из ниоткуда, размахивая двумя билетами на дневной спектакль “Белоснежка" и крича: "Баки! Баки!” так, будто споткнулся о чёртов золотой слиток на улице. В одну из ночей после падения Трискелиона, в очередной раз вломившись в музей и так и не найдя никаких следов собственного присутствия, он сидел перед витриной и смотрел на пиздецки благородное лицо Стива. Внезапно он ощутил непреодолимое желание пририсовать Стиву дурацкие футовые усы на верхней губе. Желательно тонкие, закрученные на концах, как у Сальвадора Дали или как у злодеев из старых фильмов. Он мысленно посмеивался добрые две минуты, одиноко стоя посреди смитсоновского музея в три ночи, а потом программа взяла верх и сделала что-то вроде удушающего приёма, заставив его успокоиться. Так или иначе он может в этом признаться. Уже что-то. Мысль об усах Сальвадора Дали вызывает у него улыбку, которая заставляет его чувствовать себя мягче, заставляет его думать о Стиве. Он пытается не думать о Стиве слишком много или слишком мягко, но ничего не может с собой поделать. Стив — это зуд, который невозможно унять, покалывание в заживающей ране, пустое место, оставшееся после выпадения зуба, и собственный язык совершенно точно не даст ему жить без проблем. Стив — это как тот раз, когда Баки поймал пулю металлической рукой, только немного в другом смысле. На краю пластины, отделяющей основание большого пальца от ладони, остался заусенец, и он целую неделю сводил Баки с ума, навязчиво заставляя потирать это место большим пальцем живой руки, пока он наконец не нашёл подходящие инструменты, чтобы заполировать его. Иногда, когда он особым образом сжимает металлический кулак, место, где была зазубрина, ещё чувствуется — это лишь легчайшее трение металла о металл, но его достаточно, чтобы у Баки волосы встали дыбом. Стив — это то же самое. Иногда, когда Баки по-настоящему хочет заставить себя страдать, то намеренно думает о Стиве: даёт волю своему воображению, думает о его больших, сильных руках, груди, похожей на переднюю решетку грузовика Mack, бедрах, напоминающих два сочных окорока — нет, на двух целых поросят, которые только и ждут, когда Баки ущипнет их так, что они завизжат. Он думает о том, как Стив снизошел к нему в Крайшберге, подобно голубю Святого Духа к молящейся Марии. Только он не сказал Баки, что тот беременен непорочным божественным ребёнком, а обхватил обеими руками, как любвеобильный удав, а затем радостно помчался драться с человеком, который расквасил ему лицо, в то время как Баки плелся сзади, уверенный, что у него галлюцинации. Но это не имело значения: он был блядским Баки Барнсом, и он последует за Стивом куда угодно, в каком бы теле и состоянии тот ни был. Иногда Баки думает о Стиве, когда дрочит. Иногда он притворяется, что это крупные пальцы Стива у него в заднице, иногда воображает, что это горячий и влажный рот Стива обхватывает головку члена, хотя на самом деле это всего лишь собственная, смазанная согретой смазкой рука. Он думает об игре, в которую они играли в молодости, когда Стиву хотелось командовать. В эту игру они играли даже тогда, когда Стив был почти на фут ниже Баки, и у него не хватало сил мотать его, как мешок с картошкой. Пребывающий в таком настроении Стив превращался в глазах Баки в гиганта, в возвышающегося демона, который толкал его, шлепал по заднице, прижимал к земле и трахал так сильно, что толчки чувствовались аж в горле, а тело горело, горело и горело. Игрой они называли это просто ради названия, Но для обоих она была смертельно серьёзна. Секс был другим, глубже, совсем не таким, как когда Баки был сверху. Иногда, в самые-самые мрачные, самые отчаянные моменты, он думает о том, каково было бы вернуться к Стиву. Баки присматривает за ним, он не дурак, и он знает, что Стив все еще ищет его, все еще мотается по стране по ложным тропам и тупикам и повсюду таскает с собой этого беднягу Сокола. Когда-то он думал, что, возможно, Стив и Сокол были… ну, знаете, парой, может, трахались. Но Баки давным-давно понял, что они были просто друзьями, и чем дольше он присматривает за Стивом, тем больше понимает, что тот на самом деле очень, просто ужасно одинок. Возвращение к Стиву означало бы хорошую кровать, твёрдую подушку и горячее тело, к которому можно было бы прижиматься по ночам и трогать металлической рукой. Это означало бы кухню с более чем двумя конфорками и отсутствие необходимости слушать сквозь тонкое оконное стекло, как парни из автомастерской ругаются весь день напролет. Это означало бы хорошую еду и отсутствие необходимости беспокоиться о деньгах, и это означало бы, что Баки будет с кем посмеяться, а ещё секс — много-много секса, и впервые за семьдесят лет его бы трахали именно так, как ему нравится. Но он не уверен, что сможет это сделать. Стиву так грустно лишь от увиденного, и Баки не уверен, что сможет это исправить — даже если Стив возможно и думает, что он сможет. Даже если возможно, очень, очень глубоко внутри Баки тоже хотелось бы думать, что он сможет. Однажды — лишь однажды, год назад, в апреле, после завершения обзорной экскурсии по лучшим базам Гидры на Восточном побережье и после того, как Баки нашёл свою маленькую квартирку и навсегда обосновался в Нью-Йорке, он целый день следил за домом Стива. Просто проведал его, просто убедился, что у него все в порядке — по совершенно бескорыстным и отстраненным причинам, конечно. Стив вышел из дома в безбожно ранний час — в пять утра — и чуть не наткнулся на Баки, который пробирался по переулку за углом с затуманенными глазами, оборудованием для наблюдения и чашкой «венти американо» из «Старбакса». Баки нырнул в тень и чуть не пролил кофе на пальто, но Стив с пустым, но решительным лицом просто пробежал мимо, глядя лишь на тротуар впереди. На нём была футболка с длинным рукавом и чёрные спортивные штаны с неоново-розовыми вставками, которые не оставляли воображению ровным счётом ничего и с тех пор фигурировали в фантазиях Баки. Остаток дня прошёл без происшествий. Он наблюдал за происходящим с крыши через дорогу. Стив, который за всю свою чёртову жизнь не обрёл ни крупицы инстинкта самосохранения, конечно же, не задёргивал шторы; он разговаривал по телефону, выполнял какие-то домашние дела, ел унылые сэндвичи на завтрак, обед и ужин, смотрел что-то смешное по телевизору, а потом слишком рано лёг спать (чтобы снова встать в пять утра, как предположил Баки). Баки, теперь уставший, вымотанный, раздраженный и скучающий по своему дивану, наблюдал за ним сквозь тонкие, полузакрытые шторы спальни на втором этаже, за тем, как он снимал джинсы и натягивал пижамные штаны. За тем, как он чистил зубы и откидывал одеяло. Но Стив не лег в постель; он сел на край кровати, открыл ящик прикроватного столика и вытащил что-то маленькое. Баки напрягся, чтобы получше рассмотреть через оптический прицел; это была крошечная рамка для фотографии, размером примерно со спичечный коробок. Он не мог видеть саму фотографию, потому что Стив повернул её лицом к себе. Но сквозь оптический прицел Баки с растущим ужасом наблюдал, как у Стива начали дрожать губы, а затем по щекам, стекая на подбородок, покатились крупные слёзы, которые он даже не пытался вытереть. Сгорбившись над маленькой картинкой в рамке и покачиваясь взад-вперед на матрасе, он плакал, и его большое тело выглядело таким маленьким, каким Баки никогда не видел его в этом столетии. Баки понимал, что стоит с разинутым, как порвавшаяся сетка на баскетбольном кольце, ртом, но не мог ничего сделать. Он и не собирался. Что-то всерьез расстроило Стива, но это была не его проблема; он не мог просто подбежать и выбить дверь. Он снова прицелился, когда Стив наконец вытер нос рукавом (фу, как противно) и поставил рамку на стол лицевой стороной вверх. Баки успел мельком взглянуть на фотографию, прежде чем Стив потянулся и выключил лампу. Там была коричневатая старая фотография мужчины в военной форме и с криво сидящей на голове фуражкой. На лице — его лице — было странное выражение. На фотографии, которая так сильно расстроила Стива, было лицо Баки. Он чувствовал себя так, словно ему воткнули нож прямо в сердце, которое всё ещё пыталось биться с лезвием внутри. Он не помнил, чтобы раньше ему когда-то было так больно. Он спешно собрал оптический прицел, остатки бутербродов на завтрак, обед и ужин и пустую чашку кофе и поспешил вниз по пожарной лестнице здания, почти бегом выбежав на улицу. Он знал, что так привлечет слишком много внимания, но ничего не мог с этим поделать. Он чувствовал, что что-то преследует его, но это что-то было в его собственной груди, и оно уже поймало его и откусывало большие, сочные кусочки от сердца. Это было больно, болело разом всё и ничего, потому что физической причины не было, и всё же боль была осязаема, он изо всех сил старался справиться с ней, но не мог. Она следовала за ним всю обратную дорогу до дома, как луна следует за кем-то на ночной прогулке по тихой проселочной дороге — всегда висящая в одном и том же месте неба, когда бы он ни оглядывался через плечо. Но луна была дружелюбной, серебристой и яркой, а это нечто вцепилось в него когтями и выло. С тех пор он вернулся в район Стива, следил за ним, пока тот, сам того не замечая, занимался обычными делами реальной жизни: менял одни книги в библиотеке на другие, заходил в винный магазин за галлоном молока и двумя сэндвичами, которыми, казалось, невозможно было прокормиться, махал рукой соседу, проделывал долгий путь домой от станции метро, срезал путь через парк и переходил на неторопливую походку, когда проходил мимо собачьего парка. Но Баки перестал шпионить за Стивом сквозь слишком тонкие занавески, отчасти боясь того, что может там увидеть, боясь, что сердцу придется изобретать новые интересные способы причинить боль. Его начинало подташнивать при мысли о том, что он мог увидеть столь интимный момент, что-то, что никому и никогда не хотел показывать Стив, уж точно не Баки. Стив всегда был крупным мужчиной, даже когда был настолько мелким, чтобы поднырнуть под протянутой рукой Баки, не задев её макушкой — он был большим, как горы, которые казались маленькими издалека. Как луна на фоне чёрного в крапинку ночного неба, которую тем не менее можно было прикрыть пятицентовиком в вытянутой руке. Как то огромное чувство, которое испытываешь, лёжа ночью в постели, глядя на меняющиеся узоры ночных фонарей на потолке, думая, что они вот-вот поглотят тебя целиком, будто поднесённый к пламени лист бумаги, хотя при ярком солнечном свете следующего утра это чувство снова выглядит незначительным, не впечатляющим, слабым и неярким. Стив был большим, сияющим золотистым сиянием, которое возникало из яростного внутреннего огня. Итак, Баки что-то напугало в том, как Стив замкнулся в себе, когда плакал над фотографией. Это напугало ту часть его, которую, как думала Гидра, выжгли креслом, избиениями, заморозкой и жестоким обращением, но которая в конце концов постепенно вернулась, как слух, возвращающийся после слишком близкого раската грома. Именно эта часть в конце концов вспомнила Стива, Стива до сыворотки и Стива после, и Баки был почти уверен, что вспомнил почти всё, что можно. Но он не помнил, чтобы Стив когда-нибудь плакал. Даже на похоронах матери, когда Баки умолял его перенести его единственный чемодан с одеждой и охапку книг в квартиру Баки, когда сказал «но ты не обязан» и «до конца», даже тогда Стив был то ли стоическим, то ли печальным, то ли отстранённым, но он не плакал. Баки думает обо всем этом, продолжая лежать на диване, контракт валяется на полу. Единственный свет в квартире — маленькая лампочка на пятьдесят ватт в вытяжке над плитой. С улицы, как и всегда, проникает свет, но сейчас Баки перевернулся на бок, согнул колени и сунул руки между бедер, глядя на полускрытое теплое золотистое сияние. (Это тоже Стив.) И тут ему приходит в голову, что он уже видел, как Стив плачет. Однажды, очень давно. Это воспоминание длится лишь долю секунды, оно одно из первых, которые он восстановил. Но он давным-давно спрятал его в самом далёком уголке сердца, и прошло много времени с тех пор, как он прокручивал это в уме. Это воспоминание: Стив, цепляющийся за борт поезда, удаляющегося с головокружительной скоростью. Холодный белый снег порывами обдувает его лицо, а по щекам текут слезы. Неважно. Баки больше не шпионил за Стивом дома, потому что не мог. Он не может, не хочет и не будет. Но на самом деле это не имеет значения; то, что он не видит, как Стив плачет, не означает, что он не видит усталости, от которой его лицо блекнет, как неотполированное серебряное блюдо или старое зеркало, потускневшее от времени. То, как он светлеет, когда видит соседа или парня из винного магазина, который делает ему сэндвичи, но затем, как только он отворачивается, его лицо снова становится таким невыразительным, что Баки хочется пробить кулаком кирпичную стену. Стив чертовски подавлен. Сначала Баки злился на друга Стива, Сокола, единственного, кто навещал его в Бруклине. Похоже, он был единственным другом Стива в диком мире двадцать первого века, и он должен был лучше понимать его, должен был заботиться о нём. Но однажды, проходя мимо столика в уличном кафе, за которым сидели Стив и тот парень, Сокол, он услышал, как тот проворчал: «Я просто говорю, что тебе стоит подумать об этом», а Стив сложил руки на груди, посмотрел вдаль и сказал: «Я же сказал тебе, что я в порядке. Мне не нужна терапия». На его лице было это раздражающе праведное выражение, из-за которого Баки почти непреодолимо захотелось схватить его за шею и целовать до тех пор, пока он не закричит. Поэтому он не винил друга Стива. Он винил только Стива за то, что тот был блядским Стивом. Вот почему Баки больше не может наблюдать за ним через занавески, и он постепенно сокращает время, которое проводит, выслеживая Стива на улицах Бруклина. Теперь, когда он собирается приступить к настоящей работе с реальными обязанностями, у него будет ещё меньше времени. Небольшая часть его начинает паниковать, думает: “Боже, что, если он попадет в беду, когда меня не будет рядом”, будто Баки — хранитель Стива или ещё что-то столь же идиотское. Но он заглушает этот тихий голосок в крошечный кубик, который неразборчиво пищит, а затем щелчком металлического среднего пальца сбрасывает кубик прямо в светящиеся нити лампы накаливания, где тот подскакивает, шипит и исчезает в крошечном облачке дыма. Стив большой мальчик и может сам о себе позаботиться, а Баки пора вставать с дивана и ложиться спать.