Ножевые навыки

Баки находит чёрную карточку в тот же день, когда открывает фиолетовый бумажный конверт с последней пачкой гидровских наличных и помахивает сжатой в металлических пальцах пачкой двадцаток. Этого хватит, чтобы оплатить аренду убежища и двухмесячный запас еды, но потом придётся как-то добывать деньги — легально, нелегально или как-то средне. Баки достаёт пять двадцаток из верхней части стопки, затем кладёт остальные обратно в практически пустой сейф, уютно устроившийся под углом его кровати. Сегодня второе мая 2016 года, и Баки живёт в Нью-Йорке уже почти два года. После того, как Проект Озарение обернулся катастрофой, Трискелион рухнул, гелликариеры попадали с неба пылающими кусками, а сам он чуть не забил до смерти Капитана Америку, Баки некоторое время бродил по Вашингтону, ночуя в переулках и подворотнях и ведя скрытную жизнь. Две недели попыток выжить, попыток никого не убить и попыток держаться подальше от остатков Гидры, которые могут искать потерянного Агента. Теперь он был оборванной нитью, которая только и ждала, чтобы её намотал обратно на катушку человек, хоть мимолётно знающий слова кода. “Никаких привычек, никаких шаблонов”, — сказал себе Солдат, — “Так ты сбиваешь их со следа”. Но экспонаты в Смитсоновском институте были вращающейся катушкой, а ему под челюсть был воткнут зазубренный крюк, который неумолимо подтаскивал его к ней. Он ничего не мог с собой поделать. За эти две недели он ходил туда снова, снова и снова, каждый раз в другом обличье: другой одежде и другой шляпе. Дважды он приходил посреди ночи, проскальзывая в подвальное окно и каким-то образом зная, как двигаться так, чтобы не попасться камерам. Так Солдат заботился о нём, даже если Баки рано понял, что он и Солдат — два разных существа. Что он не был Солдатом, он был кем-то другим. Он ходил в Смитсоновский институт, чтобы посмотреть на фотографии Капитана Америки, Ревущих Коммандос и Баки Барнса, но главным образом для того, чтобы посмотреть видео, на котором Капитан Америка и Баки Барнс — “неразлучные как на школьном дворе, так и на поле боя”, — стоят у кирпичной стены с лёгкими улыбками на лицах. “Мы друзья”, сказал Баки Барнс — слова отчётливо читались на его губах, а затем оба они рассмеялись. Это очаровывало: этот непринуждённый дух товарищества, очевидно яркая дружба и неуловимая глубина чувств, которые можно было уловить по выражению их лиц. Видео длилось всего пять секунд, его прокручивали снова и снова, но Баки просмотрел его сотни, возможно, тысячи раз за те две недели, что бродил по музею, как особо упрямый призрак. Ночью, прижавшись к кирпичной стене и укрывшись женским зимним пальто из полифила, найденым в бюро находок музея, он думал о видео, контрасте между двумя друзьями и воспоминаниях, которые обвили его коварными пальцами — воспоминаниях, в которые он вонзил металлические когти и не мог отпустить. Воспоминаниям было всего две недели, четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов и двадцать тысяч минут. Если учесть время, когда он спал, то и того меньше. Каждое воспоминание было крупицей сусального золота, которого после переплавки в тигле его разума могло в конце концов оказаться достаточно, чтобы отчеканить монету нового “я”. Поэтому, как бы сильно он это ни ненавидел, Баки не мог заставить себя захотеть забыть об избиении Капитана Америки на разрушенной палубе гелликарриера, хруст костей под кулаком, рассечённую мягкую розовую губу, с которой капала красная кровь, и голубой глаз, окружённый багровым синяком, почти заплывший, но всё ещё смотрящий на Кулак Гидры и видящий вместо него кого-то другого. “Ты — моё задание”. “Тогда закончи его”. Как-то через две недели после Трискелиона он проснулся рано утром, ещё до того, как начало всходить солнце, и до того, как парк, в котором он спал, очнулся от восхитительного буйства пения птиц. Он знал, хотя и не понимал откуда, что время размышлений закончилось, и что время действия приближается. Он больше не мог ждать, пока за ним придут. Он собирался найти их первым. Так начался месячный тур разрушений на восточном побережье Соединённых Штатов, от Вашингтона до Атланты, затем от Шарлотты и снова до Вашингтона, потом до Филадельфии, Питтсбурга и, наконец, Нью-Йорка, в промежутках между которыми он разрушал десятки отдалённых баз. По пути из Вашингтона он угнал невзрачный седан с парковки, украл сменную одежду из комиссионного магазина, отрезок трубки из хозяйственного, и бензин из бака другой машины на той же парковке. Фактически он украл всё, что было нужно, потому что денег у него не было — по крайней мере до тех пор, пока он не захватил первую базу и не обчистил хранилище, а ещё, для пущей убедительности, тайник с оружием и шкаф, набитый тактическим снаряжением. Он не был безрассуден в своей мести, но больше не чувствовал заложенного в программу принуждения поддерживать снаряжение в идеальной форме. У него не только больше не было кураторов, которые наказали бы его за повреждение принадлежащего Гидре снаряжения. Ему впервые пришлось самому выяснить, как поддерживать снаряжение — тело, своё тело, приходилось постоянно напоминать ему себе — в хорошем состоянии. В первый раз, когда он сломал пятую пястную кость правой руки из-за неудачного удара, Баки вправил кость, чтобы она перестала хрустеть, а затем следующие несколько дней занимался своими делами. Он всё ещё знал, как унять боль, чтобы она не отвлекала от миссии, но в конце концов ему пришло в голову, что если кость срастётся плохо, то придется снова её сломать, а затем дождаться, пока она правильно заживёт, и только потом возобновить разрушительное путешествие. Он поехал обратно в только что покинутый город, зашёл в самый захудалый клуб, который только смог найти, и положил на мокрую поверхность барной стойки стодолларовую купюру. Бармен, даже не подняв взгляда, сунул купюру в карман, а когда Баки спросил имя подпольного врача, принимающего наличные, записал на обратной стороне чека номер телефона и вернул ему так же легко, как если бы он попросил салфетку. Ему правильно зафиксировали кость, остальное сделала сыворотка, и через несколько дней Баки снова был в пути. С едой было чуть сложнее. Снаряжение — тело — нуждалось в постоянной подпитке энергией, о чём он уже знал. Конечно, знал — даже когда он был активом, ему приходилось снабжать своё тело всей этой энергией самостоятельно, через рот. Ни один из техников, которые занимались его обслуживанием, не был настолько глуп, чтобы подобраться так близко к его зубам. Но сейчас ему никто не передавал её в готовом виде в тюбике, и приобретение нужных продуктов для обеспечения энергией — в нужных пропорциях и с иными микроэлементами — стало грёбаным кошмаром. А когда к нему начало возвращаться чувство вкуса где-то в окрестностях Атланты, он почти что снова захотел питательную пасту. Почти. Он был постоянно голоден, или, по крайней мере, определял как голод скребущее ощущение внизу живота — его тело будто бы было жерновом, превращающим кишки в пыль. Сначала он ел всё, что попадалось под руку на заправках, где он останавливался, чтобы заполнить бак угнанного седана. Пачки сухих крекеров, и мягкого шоколадного печенья, и сникерсы, столько сникерсов, что у него сводило зубы. Чипсы с солью и специями, от которых сдиралась плоть во рту. Вяленая говядина — это было всё равно что есть собственные сапоги. Иногда его тело выбрасывало всё это обратно в канаву, но иногда еда оставалась внутри достаточно долго, чтобы превратиться в энергию, которая наполняла его незнакомым чувством жизнерадостной сытости, столь же тревожной, сколь желанной. Однажды и только однажды, где-то после Атланты, он взял в руки пакетик с нечтом под названием “горячий маринованный огурец”. И это, как ни странно, было не горячо. В лучшем случае комнатной температуры, даже холоднее, поскольку валялось в ларьке на заправочной станции, а в этом новом мире кондиционер работал как в последний раз даже в конце апреля. Он отвратительно колыхался в пластиковом мешочке, плавая в луже собственного сока, будто бледно-зелёный призрак чудовищного бестелого пениса. Баки умудрился пролить на себя половину кислопахнущего сока, когда в тревоге слишком сильно сжал пакетик, а затем, откусив первый кусок, сразу понял свою ошибку. Это был не горячий рассол. Это был острый рассол, и во рту у него всё горело. Однако он был Солдатом, да? Он мог просто отключиться от боли. Однако он не мог отключиться от запаха маринованного сока, поэтому, хотя обычно спал в машине на каком-нибудь отдаленном от главных дорог перекрёстке, был вынужден зарегистрироваться в мотеле. Баки воспользовался частью гидровских наличных и удостоверением личности — когда он его передавал, пришлось мельком посмотреть на имя, потому что он не подумал сделать это раньше. Господи, он стал неосторожен или это всё пары маринованного сока? Так или иначе он зарегистрировался как Кевин Банзен, неудачливый техник из Гидры. В помещении были скрипучие стиральные машины и сушилка, которые работали на постоянном потоке четвертаков, и Баки постирал грязную одежду вместе со всем остальным, в чём ходил неделями. По крайней мере теперь Гидра не почует его приближение. Элемент неожиданности был важен. В конце концов он совершил достаточно набегов на базы и уничтожил достаточно оборудования, чтобы дышать стало немного легче, и он мог идти по улице, не чувствуя затылком воображаемого покалывания чужого взгляда. Он почувствовал, что может сделать перерыв. Сколько бы остатков Гидры сейчас не сохранилось, они наверняка должны были знать, кто стоит за ограблением всех баз на восточном побережье, и если он продолжит в том же духе, то наверняка заметят и законные власти. Пришло время взять творческий отпуск, чтобы немного отдохнуть и подумать о том, что делать дальше. Так что он некоторое время жил в Нью-Йорке, сначала на Манхэттене, затем в Квинсе, прежде чем нашёл крошечную квартиру на верхнем этаже маленького домика на Макдоналд-Авеню в Грейвзенде, расположившегося между автомастерской и сомнительным магазином медицинских принадлежностей, который, казалось, никогда не работал. В методичной манере Солдата он вломился туда однажды ночью, просто чтобы убедиться, что это не прикрытие для чего-то, что может привлечь внимание людей, которым не нужно было напоминать о его существовании. Но всё выглядело как законный бизнес по поставкам медикаментов — внутри были штабеля коробок с резиновыми перчатками и хирургическими масками. Возможно, не совсем законный, подумал он, но, каким бы побочным бизнесом тут ни занимались, это явно было что-то незначительное. Тот же Антон, парень, которому принадлежала автомастерская, большинству своих сотрудников платил неофициально. Мелкое преступление, никто не страдал, потому что никому не было интересно заглядывать за кулисы, и никто не хотел задавать соседям никаких вопросов. Поезд F мчался по рельсам подземки прямо под окнами его гостиной, но Баки находился всего в полутора кварталах от ближайшей остановки, и было достаточно легко привыкнуть к скрежету метро. Квартира была немногим больше чулана, в котором располагалась ещё более маленькая спальня, но в главной комнате оказалось достаточно места для оставленного последним жильцом дивана. В спальне была двуспальная кровать, придвинутая к единственному сквозящему окну, в результате чего оставалось достаточно места для прикроватной тумбочки и сломанной вешалки для одежды, которую Баки использовал вместо шкафа. Тут была ванная размером со спичечный коробок и грязная кухонька с двухкомфорочной плитой, духовкой, в которую едва помещалась курица, и мини-холодильником. Здесь было тесно и постоянно дуло из-за сквозняков, шумно, зимой холодно, а летом жарко, но впервые на его памяти у Баки появилось что-то, что, возможно, когда-нибудь заслужит название дома. Он купил подушку с неким эффектом памяти, с которой было ощущение, что он кладёт голову на колени богу. Он купил сковородку и лопаточку, а затем нож, кухонный нож. Это различие вызвало у прячущегося в глубине души Солдата усмешку, но Баки обнаружил, что, разрезая мясо боевыми ножами, он как правило думает о другой плоти, которую резал ими же, и это ставило под угрозу его всё ещё новую способность удерживать твёрдую пищу в желудке достаточно долгое для переваривания время. Он нашёл на скамейке в парке книгу под названием “Большая книга научной фантастики” и прочитал от корки до корки: из-за этого он не спал всю ночь и половину следующей. Затем он нашёл в мусорном контейнере книжный шкаф, который не рухнет, если подпереть одну стенку деревянным клином. Он купил горшочек с мятой и держал её на подоконнике рядом с кроватью, где мог протянуть руку и коснуться листьев пальцами, наполняя крошечную спальню сладким запахом зелёного живого существа. Ещё несколько предметов мебели и других товаров для дома, и в конце концов у него появилось нечто, что выглядело и ощущалось как дом (и шум тут как дома, бессмысленно пискнул в отдаленном уголке его сознания какой-то далёкий тихий голос). Наконец он смог перестать жить так, будто через пять минут сбежит из страны. Он мог перестать взвешивать каждое действие, предугадывая реакцию, и он начал учиться заботиться о себе. Он прошёл путь от ларьков на заправках до винных погребков и настоящих бакалейных лавок. Он впервые попробовал йогурт, морковь и изюм. Каждое утро он вставал тогда, когда приказывало тело, и преодолевал первое препятствие дня под названием “завтрак”. Сначала он ел хлопья Cheerios, потому что нашёл их в продуктовом магазине под вывеской “хлопья для завтрака”. Но хлопья были сухими и пресными, даже когда он полил их молоком, как на картинке на коробке, и что-то подсказывало ему, что могло бы быть и лучше. После небольшого исследования он перешёл на овсянку или тосты с маслом. Затем постепенно начал добавлять мёд и арахисовое масло, затем нарезанные кубиками свежие фрукты, а затем хлеб из супермаркета заменила бриошь из хорошей пекарни, а временами у него на столе появлялись круассаны, яйца с беконом или омлет с овощами. После завтрака он принимал душ и делал всё, что требовалось снаряжению — телу. Баки месяцами вживался в эту новую, разрозненную личность, чтобы почувствовать себя чистым, довольным и достойным заботы. Он мыл голову, стриг ногти, сбривал щетину, которая неизменно затемняла его подбородок ещё до захода солнца, надевал чистое и мягкое нижнее бельё, поношенные джинсы из комиссионного магазина и какую-нибудь рубашку из натурального волокна. Не то чтобы тело само требовало всего этого, но он помнил тактическую одежду Солдата: врезающиеся ремни, натирающие швы и маску, из-за которой он час за часом дышал выдохнутым спертым воздухом и чувствовал, как обветриваются губы, трескаясь и кровоточа. После почти трёх месяцев вдали от Гидры и месяца уничтожения всего, что попадалось длинной металлической руке Солдата, могло показаться, что по большему счёту желание заботиться о теле, кормить его вкусными продуктами и одевать в мягкую одежду было незначительным пунктом, влажным шипением старого фейерверка. Но он знал лучше. Когда к нему вернулись старые воспоминания из прошлого, из тех времён, когда он был Джеймсом Бьюкененом Барнсом и жил в Бруклине со Стивеном Грантом Роджерсом, он обнаружил, что ему всегда нравились мягкие и приятные вещи, вкусная сытная еда и чистое, сладко пахнущее тело. Возможно, это было не так важно, но воспоминания имели силу удара грома: его “Я” вернулось, чтобы заполнить вакуум, о существовании которого он не подозревал семьдесят лет. Однако с воспоминаниями была проблема. Они возвращались одно за другим, иногда по крупицам, вызванные запахом или звуком, иногда появлялись ни с того ни с сего во всей своей полноте, будто катушка с фильмом, грубо сунутая в безвольные руки. Возможно, это было нормально, и это случалось с настоящими людьми: воспоминания о том времени, когда им было по тринадцать, и лучший друг был так болен, что его мама вызвала священника, потому что думала, что он умрёт, и ты тоже думал, что он умрёт, и все были дико напуганы. А потом ты вспоминаешь об этом впервые за семьдесят лет и снова ощущаешь тот страх, острый и болезненный, как удар кулаком в живот, и приходится бежать в туалет и блевать, пока желудок не опустеет. Хотя, вероятно, это было ненормально и не способствовало маленькому бунтарскому желанию заставить своё тело чувствовать себя хорошо, поэтому Баки сделал то, что, вероятно, сделал бы любой настоящий человек: он собирал все золотые воспоминания о Стиве Роджерсе, когда они всплывали, складывал вчетверо, потом ещё раз вчетверо, а потом ещё, пока они не становились меньше почтовой марки достоинством в один пенс. А потом Баки аккуратно складывал её к другим золотым воспоминаниям в воображаемую табакерку, похожую на ту, какую он однажды видел в антикварном магазине: богато украшенную, из потускневшей меди, с выгравированным спереди китайским драконом. А когда табакерка наполнялась, он закрывал крышку и запечатывал её каплей припоя, а затем бросал в бездонную чёрную лагуну, которая жила на самом дне его сердца.