Ножевые навыки

На следующей неделе случается День Благодарения, и Баки, который каким-то образом потерял ощущение времени, вспоминает об этом, только когда Фланнери говорит, что магазин будет закрыт со среды по воскресенье, потому что он едет обратно в Миссисипи, чтобы провести праздник со своей семьёй. — Ты подожди, — с ухмылкой говорит Диего, вытирая пыль с полок, пока Фланнери обналичивает кассу, а Баки стоит, держась за дверную ручку, готовый уйти. — Каждый раз, уезжая в Миссисипи, он возвращается с милым акцентом, то и дело говоря всякие местечковые словечки. Это очаровательно. Фланнери корчит рожицу и показывает ему средний палец. — Как будто ты не забудешь весь этот нью-йоркский говор, как только шасси коснутся земли в Атланте. — Самосохранение, — лукаво говорит Диего и демонстративно проводит перьевой метелкой по чистым деревянным полкам. Это идеальная возможность, и Баки набрасывается на неё, как гиперактивный котёнок. — Вы, ребята, вместе, да? — спрашивает он, переводя палец с одного на другого. Диего смотрит на Фланнери, а Фланнери смотрит на Диего. — Да, почти десять лет, — говорит Диего, и выражение его лица смягчается — Баки никогда раньше не видел его таким. Обычно оно колеблется между притворным презрением и пылким энтузиазмом; Баки никогда раньше не видел такого спокойного, непринуждённого взгляда. — Мы познакомились в колледже, — продолжает Фланнери. — Я приехал в Нью-Йорк, чтобы сбежать из Миссисипи, потому что там не мог быть самим собой, там миллиард комаров и никогда не бывает снега. — Значит… — Баки не совсем уверен, как задать этот вопрос. Он не хочет лезть в душу, но ему искренне интересно прошлое Фланнери. — Сейчас ты можешь быть самим собой? С Диего? Диего и Фланнери снова переглядываются, на этот раз более настороженно, но в конце концов Диего пожимает плечами, а Фланнери слегка кивает. — Да, всё в порядке. Миссисипи, в которой я вырос, сильно отличается от современной Миссисипи. Но проблема была не в том, что я был геем, а в том, что все считали меня девушкой. — Ага, понял, — говорит Баки, и внезапно он действительно понимает. — Это круто, я рад, что вы, ребята, нашли друг друга. Кажется, у вас всё хорошо. — Ага, — говорит Фланнери, снова глядя на Диего, и это «ага» звучит так, будто прошло десять лет. — А ты, Джейми? Спешишь на встречу со своим бойфрендом Стивом? Никогда не знаешь, может, через десять лет ты скажешь то же самое о нём кому-то другому. Чёрт. Фланнери понятия не имеет, даже и не подозревает, насколько прав. Баки мог просто взять и сказать прямо сейчас: «На самом деле, мы вместе уже почти восемьдесят лет». Но такой ответ предполагает, что они вместе, до сих пор вместе, а раз они вместе, то какого чёрта Баки страдает хернёй в Грейвсенде? Так что вместо этого он просто говорит: — Кто знает, — по-своему прощается он и исчезает за дверью. По дороге к остановке метро он пишет Стиву смс. [Баки]: Ты знал, что скоро День благодарения?! [Баки]: Магазин закрыт со среды по воскресенье. Он снова проверяет телефон, когда идёт к дому, и видит целую череду сообщений от Стива и Сэма. [Стив]: Оооой, ты прав, я совсем забыл. [Стив]: Подожди минутку. [Стив]: Ладно, я обычно хожу с Сэмом в гости к его маме, но он только что сказал, что в этом году они отправятся в круиз, о чём он забыл мне сказать. [Стив]: Я на него злюсь, но, может, это шанс провести День благодарения вместе? [Стив]: Если у тебя нет других планов. Баки глупо прыскает со смеху, глядя на экран телефона. Он раздевается, вешает ещё чистую рубашку обратно на вешалку и на минуту замирает, чтобы напечатать ответ. [Баки]: Какие, блядь, у меня могут быть планы. [Баки]: Праздновать с Сэмом? Ах да, это мудло же собирается в круиз. [Баки]: Конечно, мы можем отпраздновать День благодарения вместе [Баки]: Как в старые добрые времена. Тут же приходит ответ от Стива — его фирменный букет непонятных смайликов, которое вызывает у Баки ещё одну улыбку. Когда он успел так чертовски сильно полюбить Стива и все его причуды? Конечно, есть ещё та записная книжка, всё ещё лежащая на дальней полке, и список с пунктом «Я люблю его», но между любовью и симпатией огромная разница. Любовь не контролируешь, пусть даже от объекта воздыхания появляется сыпь. Но большую часть времени рядом с ним у Баки появляется такое щемящее чувство, будто он хочет обхватить лицо Стива ладонями и сжать изо всех сил, сдавливая щёки, пока из-за морщинок будет не разглядеть глаза. Он хочет обнять его так крепко, что тот лопнет. Это не связано с сексом. Это просто привязанность, чистая и простая. Сообщения от Сэма чуть более сдержанные. [Сэм]: Джейми, забыл сказать, встретиться в понедельник не получится, потому что я отправляюсь в круиз с мамой, сестрой, тётей и двоюродным братом. [Сэм]: Прости, но мне не жаль. [Сэм]: Приятно тебе поужинать сухой индейкой у Стива. [Сэм]: Я буду лежать у бассейна посреди океана. Баки фыркает. Он уже переоделся в пижаму и идёт в ванную чистить зубы, печатая свободной рукой. [Джейми]: Как ты смеешь говорить, что моя индейка будет сухой. [Джейми]: Или ты думал, что я позволю Стиву её готовить? [Джейми]: Да ни за что, блядь, в жизни. [Джейми]: Хорошего вечера, напиши, когда вернёшься. Он блокирует телефон и ставит его на беззвучный режим, затем заканчивает полоскать рот и возвращается в спальню, где сворачивается калачиком под лоскутным одеялом и вместо того, чтобы считать овец, начинает планировать изысканный ужин в честь Дня благодарения в двадцать первом веке. На самом деле День благодарения проходит очень хорошо, и череда мелких неприятностей, которые грозили испортить праздник, превращается в забавные происшествия — если взглянуть на них с очень далёкой стороны. Баки приходит к Стиву домой ранним утром четверга с полным пакетом лука-шалота, бутылкой красного винного уксуса, специями, жареными каштанами, хорошим хлебом из хорошей пекарни, пятью разными видами сыра, сушёным инжиром, а ещё салями, брезаолой, вяленой чоризо и сальтисоном, посыпанным перцем. В другой руке он держит ещё один пакет — в нём форма для запекания, хорошая кастрюля для тушения, три его лучших ножа и тыквенный пирог, приготовленный накануне вечером. В рюкзаке лежит чугунная сковорода и две бутылки очень хорошего вина «Риоха», завернутые в кухонные полотенца, потому что, даже если они оба не могут напиться, Баки не будет пить воду из-под крана за первым за семьдесят один год ужином в честь Дня благодарения. Зайдя в квартиру Стива, Баки опускает всё на пол. Звенят чугун и бутылки с вином, и он морщится, выпрямляясь и потирая плечи. — Боже, как же тяжело. — Знаешь, ты мог бы дать мне более длинный список, — говорит Стив, осторожно протягивая руку и слегка массируя его ноющее плечо. Его прикосновение слишком лёгкое, чтобы как-то облегчить боль, которая, впрочем, быстро проходит. — Ни за что, тот список уже был длиной в полтора метра. И ты больше никогда не будешь пользоваться чугунной сковородой, так что тебе нет смысла покупать собственную. Он наклоняется, чтобы поднять свои сумки, но Стив отталкивает его и сам берёт с такой легкостью, словно поднимает монетку с тротуара. Его мощные бицепсы под обтягивающей тёмно-синей футболкой даже не напрягаются. На кухне Баки сталкивается с первой за день небольшой неприятностью — пакетом красного картофеля. — Это что? — мёртвым голосом спрашивает он. — Картошка? — Невинно переспрашивает Стив. — Картофель? Картошечка? Картофан? Pommes de terre? — Цыц, — командует Баки, властно взмахнув металлической рукой. — Я имел в виду, что это красный сорт картофеля, из которого не получается хорошее пюре, и я ясно сказал… — Ты ясно сказал «картошка», и на этом всё, — перебивает Стив. — Разве это не картошка, ваше величество? — Он слегка взмахивает рукой, как придворный паж в бархатных панталонах, и Баки прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. А потом… — Клюквенный соус в банке. Клюквенный соус. В банке?! Сейчас, по-твоему, 1953 год? Стив, похоже, не может решить, обидеться ему или рассмеяться. Баки закрывает глаза и делает глубокий вдох, сжав переносицу прохладными металлическими пальцами. — Ладно, — говорит Стив, и Баки, закрыв глаза, слышит, что его голос полон смеха. — В свою защиту скажу, что я не знаю, как выглядит клюква, кроме того, что она, наверное, красная, поэтому я спросил у очень милой дамы в продуктовом магазине, где продаётся клюква, и она сказала: «На День благодарения?» — и я ответил: «Да», — и она сунула мне это в руку. Баки открывает глаза. Стив отчаянно кусает губы, стараясь не расплыться в своей фирменной улыбочке — раздражение Баки его как всегда веселит. Sic semper*, Стив Роджерс. Со всем остальным, к счастью, всё в порядке. Баки заставляет Стива чистить лук-шалот и нарезать жареные каштаны, пока маринует купленную им индейку, и нарезает кубиками хлеб для начинки. На большой свободной кухне Стива комфортно работать вдвоём, и уже через несколько минут слышатся привычные «дай мне это», «передай мне то» и «шевели задницей». Баки немного удивляется тому, насколько хорошо тело помнит, как двигаться рядом со Стивом, даже если разум забыл. Стив следует указаниям с каким-то клокочущим весельем, смеётся и подшучивает, в то время как Баки легко вживается в роль добродушного ворчуна — он словно надевает растянутый свитер из детства, найденный в дальнем углу шкафа. Пока индейка готовится, Баки даёт Стиву острый нож и брезаолу и велит нарезать тонкими ломтиками, а затем сразу же отбирает, чтобы показать, что такое тонкие ломтики. — Вот так, согни пальцы и приложи лезвие к костяшкам, — говорит он, отрезая такой тонкий ломтик, что, когда Стив подносит его к свету, он похож на красное витражное стекло. — Господи Иисусе, — говорит Стив. — Ты впечатляюще обращаешься с ножом. — Я буквально веду занятия под названием «Навыки владения ножом», — говорит Баки, покручивая вино в бокале. Они уже выпили больше половины первой бутылки; такими темпами с индейкой придётся-таки пить воду из-под крана. — А ещё я грёбаный Зимний Солдат. Стив косится на него. Нож, которым он пытается повторить тонкую и аккуратную нарезку Баки, замирает. — Больше нет, — говорит он, но это не утверждение, а сомнение, вопрос. — Хм… — Баки взмахивает рукой в воздухе. Comme ci, comme ça. — Я не совсем Зимний Солдат. Но он всё ещё где-то во мне. Он появляется, когда нужен мне — например, когда меня ранили в винном магазине. Но в основном он просто отпускает язвительные замечания о том, что я становлюсь мягче. Стив слегка улыбается и снова опускает взгляд на брезаолу. Нож тихо стучит по разделочной доске, и Стив поднимает ломтик; намного лучше первого, хотя ему ещё далеко даже до самой худшей попытки Баки. Но кому какое дело? — Отличная работа, — говорит Баки, и в его голосе слышится лёгкая нежность. Стив выглядит как детсадовец, впервые нарисовавший золотую звезду, когда кладёт брезаолу в рот. — Может попробуешь нарезать больше, чем съедаешь? — говорит Баки. — А я нарежу сыр, и тогда сможем посмотреть телевизор или заняться чем-нибудь ещё, пока будем ждать индейку. Он слабо толкает Стива бедром, а затем стоит неподвижно, пока тот прижимается к нему, как благодарный золотистый ретривер, буквально вибрирующий от попытки сдержать счастье. *** Они смотрят «Назад в будущее», которое Стив выбирает наугад на Netflix, потому что ни один из них его не смотрел, а потом готовят гарнир. Картофель обжаривают, разминают, а потом снова обжаривают, и результат даже лучше картофельного пюре. Они съедают фаршированную индейку и карамелизированный лук-шалот, а потом откидываются на спинки стульев, разглядывая тушку бедной птицы. — Я и забыл, как много мы можем съесть, — говорит Баки. — Надо было готовить две. — Э-э-э, — говорит Стив, сытый и довольный, — всегда можно учесть на следующий год. Позже, когда они убирают на кухне, Стив, убирающий остатки сыра в пластиковый контейнер, замирает. — Погоди, на День благодарения нужно говорить, за что ты благодарен, мы забыли об этом. Баки морщится, отвернувшись к раковине, чтобы Стив не видел его лица. Он знает, что будет дальше. — Ты первый, — говорит он, срывая метафорический пластырь. — Ладно, — говорит этот жизнерадостный ублюдок, — я благодарен Нат и Клинту, и иногда Тони, и всегда Сэму. И тебе. Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной. — Он говорит так, будто нашёл спрятанное сокровище или потайную комнату за книжным шкафом — будто он этого не знал, и Баки не знал. — И меня каждый чёртов день удивляет тот факт, что ты — то самое лучшее — случился со мной дважды. Баки споласкивает тарелки перед тем, как поставить их в посудомоечную машину, а потом замирает, склонив голову над раковиной и сжимая руками холодный металлический край. Ладно, что ответить? «Стив, ты выйдешь за меня?» было бы уместно, но всё остальное прозвучит как глупая насмешка над таким искренним, непреднамеренным признанием в любви. Его разум кричит на двадцати регистрах, словно орган, у которого открыты все клапаны, и он едва слышит в подсознании голос Солдата: «Нужно было бежать, когда я говорил». Стив замечает, что он застыл на месте. — Бак… — начинает он, но Баки перебивает его. — Я… мне нужно подышать свежим воздухом. Я пойду посижу на крыльце. Он выпрямляется, но не оборачивается, вытирая руки полотенцем. — Я что-то сделал не так? Всё в порядке? — голос Стива звучит обеспокоенно — не совсем испуганно, но и не совсем спокойно. «Ты всё портишь. Ты всё портишь», — яростно думает Баки о самом себе. Он мог бы сказать «нет», мог бы сказать, что ему просто нужно ненадолго подставить голову под небо, чтобы мысли могли безвредно улетучиться на открытом воздухе, как утечка газа, а не взорваться в замкнутом пространстве кухни. Но знаете что? Он не собирается врать Стиву. Поэтому просто стискивает зубы, чтобы не чувствовать кислый привкус во рту, и говорит: — Стив, иногда тебя слишком много, — и поворачивается, словно собираясь выйти в коридор. Ты всё портишь. Ты мудак. Стив увядает, как только что сорванная маргаритка в середине августа. — Блядь. Я знаю, прости. Я стараюсь не забегать вперёд. Я изо всех сил стараюсь не отпугнуть тебя. — Его голос звучит так испуганно, что Баки останавливается как вкопанный, разворачивается, хватает Стива за локоть и разворачивает лицом к себе. — Эй, эй, ничего такого. Всё в порядке. Прости, что сорвался. Дело не в тебе. Это моя проблема, и я работаю над ней. Стив качает головой, явно не желая, чтобы Баки взял на себя хоть каплю вины, но тот сжимает его локоть чуть сильнее и встряхивает его. — Нет, послушай. Никогда не извиняйся за то, что у тебя внутри слишком много любви, — Стив вздрагивает от слова «любовь», но, блядь, почему бы просто не сказать это? Тогда всё станет ясно, и они больше не будут ходить вокруг да около. — Раньше это никогда не было проблемой, и не ты изменился. Ну, ладно, изменился, ты стал намного лучше, чем раньше, но я изменился в другую сторону. Просто дай мне немного привыкнуть. Это как… как включить свет посреди ночи. Иногда ты такой яркий, что я не могу смотреть прямо на тебя, пока глаза не привыкнут. Понимаешь? — Ты… ты знаешь, что я люблю тебя? — на его лице удивление и надежда, смешанные со страхом. — Что за дурацкий вопрос? — Баки отпускает его локоть и хлопает по руке тыльной стороной ладони. — Ты ещё спроси, католик ли Папа Римский? Стив, я никогда не сомневался, что ты меня любишь, ни разу, ни на секунду с тех пор, как поцеловал тебя на пожарной лестнице 15 августа 1936 года. Даже на гелликариере. Это как флаг: может ты и не размахиваешь им над головой на параде, а просто носишь на лацкане, но он есть, он виден, и ты чертовски гордишься им, и ты не смог бы его спрятать, даже если бы захотел. — О, — ошеломлённо говорит Стив, как будто Баки только что ударил его трубой по голове. — Я… я не знал, что это так очевидно. — Потому что ты идиот, — мягко говорит Баки. Он переплетает свои пальцы с пальцами Стива и чувствует, как дрожит его рука. — Пойдём, посидишь со мной на крыльце, чтобы я немного остыл. Обещаю, всё в порядке. Стив медленно поднимает другую руку, давая Баки возможность отстраниться, но когда тот этого не делает, слегка обхватывает его лицо ладонью, повторяя то первое прикосновение в ночь, когда Баки получил ножевое ранение, которое само по себе было отголоском Крайшберга. Его ладонь тёплая, пальцы такие длинные, что почти касаются уха, и у Стива снова то же самое выражение лица. Теперь очередь Баки слегка задрожать, и он отворачивается, царапая щетиной ладонь Стива. — Давай, — говорит он. — Пять минут, а потом вернёмся за пирогом. *** В первую неделю декабря Стив звонит сразу после того, как Баки возвращается домой с работы. Он запирает за собой дверь и снимает пальто, когда звонит телефон. Ему требуется мгновение, чтобы найти его, и ещё одно, чтобы снять перчатки и ответить на звонок. Стив начинает без предисловий. — Я записался на приём к психотерапевту! — Ох, блядь, Стив, я так горжусь тобой! — Баки широко улыбается, стоя в одиночестве в своей квартире, с наполовину расшнурованными ботинками и торчащими из-под шерстяной шапочки волосами. Он перегибается через спинку дивана и задергивает шторы, чтобы его единственный сосед — глухая стена без окон в здании напротив — не видел его улыбки. — Это всё благодаря тебе, — говорит Стив, и его голос похож на вату, а Баки — на драгоценную и хрупкую вещь, которую он заворачивает в ткань. — Всё благодаря Сэму. Баки в сотый раз вспоминает разговор на террасе, когда Сэм снова и снова пытался убедить Стива обратиться за помощью. Ни один из них не заслуживает такого друга, как Сэм; он слишком хорош для этого мира. — Конечно, конечно, мне было бы намного хуже, если бы Сэм не пинал меня пару раз в неделю, — говорит Стив, и Баки почти видит, как он пожимает плечами. — Но именно ты всё изменил. Раньше мне было всё равно, чувствую ли я себя лучше, становлюсь ли лучше, потому что было не для чего. Я просто делал вид, что всё в порядке, и мне было нормально. Но потом я нашёл тебя. — Я позволил тебе найти меня, — говорит Баки, скорее чтобы прервать медово-сладкий поток слов Стива, чем из-за какого-то недовольства. Стив смеётся низким, бархатным смехом. — Ладно, неважно, ты позволил мне найти тебя, а потом я вдруг захотел стать лучше, потому что хотел быть рядом, когда буду тебе нужен. — Баки слышит шорох ткани, но не знает, раздевается ли Стив или просто ворочается на диване. — Но, думаю, оказалось, что, может быть, ты первый оказался рядом, когда был нужен мне. — Хм, — говорит Баки, пытаясь выиграть немного времени и придумать, что сказать. — Уверен, что когда-нибудь ты сможешь отплатить мне тем же. Он наклоняет голову, зажимая телефон между плечом и ухом, чтобы обеими руками расстегнуть рубашку. Он сбрасывает её с плеч и бросает в стопку белья, а затем расстёгивает джинсы, слегка пританцовывая, чтобы стянуть их с бёдер. Стив, должно быть, слышит, но ничего не говорит, а просто издаёт звук, похожий на счастливый вздох, и произносит: — Наверное. Но сейчас я собираюсь начать ходить к психотерапевту и думаю найти себе какое-нибудь занятие. Баки наконец-то стягивает джинсы с ног и надевает спортивные штаны, которые использует вместо пижамы. — Что, типа хобби? — Но он думает не об этом, и не этот вопрос вертится у него на языке. Он не говорит: «Как насчёт другой работы?» — Да! — с энтузиазмом говорит Стив, будто раньше у него никогда не было хобби. И теперь, задумавшись об этом, Баки подозревает, что, может, так и было? — Что, если… что, если я приду и запишусь на твои курсы? — Ни в коем случае. Стив снова смеется, но на этот раз смех гремит глубоко в телефоне, в ухе Баки, следуя по сонной артерии, головокружительно петляя в мозгу, а затем опускаясь обратно к сердцу. — Ладно, ладно, — говорит Стив через минуту. — Так и думал, что ты это скажешь. Я найду что-нибудь другое. Возможно, резьба по дереву. Или научусь переплетать книги, чтобы я делать собственные альбомы для рисования. Баки в ванной выдавливает последнюю горошину зубной пасты из очень плоского тюбика, но замирает на месте. — Ты всё ещё рисуешь? Как, как он мог об этом забыть? — Я… — Стив говорит нерешительно, как будто рассказывает постыдную тайну. — На самом деле только начал. Я ничего не рисовал с момента разморозки. Ему не нужно ничего объяснять; Баки уже знает всю историю, с лёгкостью экстраполировав её из этого простого предложения: «моей разморозки». — Я так горжусь тобой, Стив, — говорит он. В груди бушуют сильные чувства, сияющие белым, как расплавленное серебро, и он представляет, как они слетают с губ и разносятся по радиоволнам, проникая в уши Стива на другом конце провода. — Спасибо, Бак, — говорит Стив, и Баки знает: тот чувствует эти капли расплавленного серебра. — Это… твои слова правда много для меня значат. Но, э-э, — раздается стук дерева о гипсовую стену. Он что, в постели? — тебе стоит придержать похвалу, пока не увидишь мои рисунки. Они ужасны. Баки на мгновение прижимает телефон к груди, чтобы Стив не услышал, как он полощет рот и сплевывает в раковину. — Врёшь. — Нет, не вру! — говорит Стив, раздаётся ещё один тихий смешок. — Я сильно отвык. — Тебе просто нужно немного размяться. Найди хорошую модель. — Не посидишь со мной? — он говорит неуверенно, но так тепло, что вся душа ощущается как электрическое одеяло, которое Баки может натянуть до самых ушей. Он уже в постели, ветер свистит в щелях дерьмовой оконной рамы, но Баки зарывается под одеяло и слушает тихий, робкий голос Стива и чувствует себя так, будто свернулся калачиком вокруг медной жаровни, полной раскалённых углей. — Конечно, — бормочет он. А потом добавляет: — Но я полностью одет, сейчас декабрь. — У меня есть камин, знаешь ли, — Стив говорит рассеянно, но, может, это такая тактика, и сейчас он идёт в наступление. — Какое это имеет отношение к делу? — В гостиной становится по-настоящему жарко, если подбросить пару поленьев в камин. — На другом конце провода раздаётся вздох и… он… Баки думает, превращается ли это в секс по телефону? Он трогает себя? Но нет, Стив не стал бы; он всегда сначала просил разрешения. Затем внезапно раздаётся звук бегущей воды и звон поставленной в раковину посуды. — Ты моешь посуду? — недоверчиво спрашивает Баки, потому что пять секунд назад он представлял Стива в постели с рукой в штанах. — Да, я приготовил на ужин сэндвичи с яичницей. С беконом и авокадо. — Срань господня, — говорит Баки и чуть не садится от удивления, в последнюю минуту вспомнив, что пытается сохранить тепло в своей маленькой ледяной пещере. — Я знаю! — Стив так горд собой. — Это мелочь, но… — Я видел твой холодильник, можешь не объяснять. — Не ресторанный уровень, — говорит Стив. — Нет, точно нет. Теперь они оба молчат. Слышны лишь тихие звуки домашней суеты: Стив моет немногочисленную посуду после ужина. Баки закрывает глаза и представляет, как сидит за кухонным столом Стива, наблюдая, как напрягаются мышцы его широкой спины, когда он моет, вытирает, ополаскивает и сушит тарелки. На нём, наверное, рубашка на пуговицах с закатанными до локтей рукавами — массивные предплечья покрыты тонким светлым пушком, и на запястьях он влажный от воды, как пух только что вылупившегося цыплёнка. Баки представляет, что сам он пишет — возможно, составляет список покупок на обратной стороне чека. Или, может, читает книгу, которую взял с полки Стива. Живот набит сэндвичами с беконом, яйцом и авокадо, и он просто ждет, пока Стив закончит, чтобы они могли подняться наверх и лечь спать. Образ такой милый, приятный и по-домашнему теплый, что он всхлипывает и сжимает переносицу живой рукой, чтобы унять покалывание. Он ждёт ещё минуту, чтобы убедиться, что его голос прозвучит ровно, а затем говорит: — Стив, мне нужно поспать. — Ох, да, конечно, конечно. — Он слышит, как Стив перекладывает телефон к другому уху, а затем щёлкает выключателем. — Извини, что задержал, я просто… просто… — Я знаю, — говорит Баки, слушая шорохи на другом конце телефонной линии. — Я тоже. Слышно, как Стив спускается по лестнице, шаркая и скрипя. — Ты же завтра не работаешь, хочешь… хочешь прийти? — нерешительно говорит Стив. — Конечно, — говорит Баки, в то время как все его внутренние голоса кричат: «Да, да, конечно, конечно да». — С какой-то определённой целью? — Нет. Просто хочу повидаться с тобой. Вот и всё. Иногда — и в последнее время всё чаще и чаще — Стив говорит что-то такое, от чего у Баки сердце разрывается. Боль почти физическая, и Баки знает, что это такое. Это — как когда кость срастается неправильно, и её нужно снова сломать и поставить правильно, чтобы стала стала крепкой и прямой, только сейчас это происходит с сердцем. Стив сглаживает неровности и шероховатости, превращая их во что-то хорошее, сильное и достойное его самого, даже не осознавая, что делает. — Конечно, — говорит Баки, переведя дыхание. — Около полудня? Я напишу, когда буду в пути. — Конечно, спасибо. — На заднем плане журчит вода; должно быть, Стив сейчас чистит зубы. — Жду с нетерпением. — Я тоже. — Баки переворачивается и выключает прикроватную лампу. Вокруг темнота, и Стив тихо говорит ему на ухо, от чего кажется, что они в одной комнате. — Спокойной ночи, Стив. — Спокойной ночи, Бак. *** Он, медленно переставляя ноги, поднимается по лестнице, наслаждаясь разливающимся по венам предвкушением. Оно острое и яркое, как молодое вино, пьянящее, бурлящее в мышцах ног и собирающееся в животе, где трепещет лёгко и нетерпеливо. На втором этаже лестница поворачивает налево, так что Баки не видит, что находится за первой площадкой, но это не имеет значения: он не пойдёт выше, не сейчас, не сегодня. Перед ним короткий коридор и три двери: справа, слева и посередине. Он бесшумно ступает на последнюю ступеньку и смотрит вниз; пол покрыт толстым алым ковром цвета пышной розы, и босые ноги тонут в длинном плюшевом ворсе. Вокруг царит тишина, но он чувствует, как вокруг него сгущается какое-то внутреннее ожидание, словно волшебный плащ. Он проходит первую дверь, игнорирует вторую и открывает третью. Там, на кровати с белыми простынями и большими деревянными столбиками, лежит Стив, восхитительный и невероятный в своей непристойности. Отвернувшись от двери, он прижимается лицом к смятой простыне, его спина выгнута, а круглая, идеальная, как персик, задница высоко вскинута в воздух и обращена к Баки, который неподвижно стоит в дверях. Стив тянется рукой назад и до самых костяшек погружает три пальца во влажную, пульсирующую дырку. Услышав, как открывается дверь, он прерывисто стонет, а затем шепчет: — Я ждал. Он в другом конце комнаты, но кажется, что его шёпот звучит у Баки прямо над ухом, и по телу пробегает приятная дрожь, пока он расстёгивает ремень и спускает штаны по бёдрам. Стив расслаблен: он явно занимался собой довольно долго, потому что на кровати осталось внушительное влажное пятно — с члена непрерывно стекают крупные вязкие капли предэякулята. Но неважно, насколько он расслаблен и открыт, Баки чуть не давится собственным языком, когда обхватывает руками крепкие ягодицы и проталкивает головку члена в тугое кольцо мышц. Там так туго, туже всего, что он когда-либо чувствовал, и он понятия не имеет, как ему удастся войти до конца. Но он делает это: он входит до основания, и Стив снова стонет, как будто умирает, но умирает от удовольствия, будто продал душу дьяволу за этот оргазм. Баки всё ещё не видит его лица, оно скрыто массивным плечом и его собственными спутанными длинными волосами, но Стив рвано бормочет: «Баки, Баки, Баки» в такт толчкам, и его голос звучит так, будто его провели по раскалённым углям. А потом он кончает, кончает так, что темнеет в глазах, и через секунду просыпается один в своей постели, хватая ртом воздух, как будто его голову держали под водой. Ему требуется всего полсекунды, чтобы понять, где он, а потом Баки отбрасывает одеяло, стараясь не испачкать его. На бёдрах под спортивными штанами стынет огромное количество спермы, липкими ручейками текущей вниз. — Чёрт, — говорит он вслух. Он сильно шумел? Что, если его услышал сосед? Как неловко. Баки встаёт, раздевается и идёт на кухню, чтобы закинуть одежду в стиральную машину. В ванной он вытирается влажной тряпкой. Сперма стекает по внутренней стороне колена; он не помнит, когда в последний раз кончал так сильно и обильно. “Ладно”, — думает он, — “может, это поможет мне успокоиться”. Тихий голосок где-то в глубине сознания говорит: “ага, конечно”. Но на самом деле было бы здорово, если бы он мог просто представить, как выходит из этого… из всего этого… из всего. Он так сильно хочет Стива, что чувствует его вкус, чувствует, как желание так густеет, что застревает в зубах, а, когда они вместе, он будто постоянно в пяти секундах от того, чтобы затащить Стива в сумрачный переулок, сорвать с него одежду и отдаться прямо там. Но потом Стив всегда говорит или делает что-то милое и нерешительное, его самообладание даёт трещину перед лицом продолжающегося существования Баки, и тот начинает чувствовать себя так, будто лижет батарейку. Затем срабатывает автоматическая реакция «бей или беги», и ему приходится упираться и искать способ заставить Стива перестать быть милым и застенчивым и стать тем дерзким маленьким засранцем, которого он помнит. В этом дело? Всё это потому, что Новый Стив, неуверенный Стив, так сильно отличается от свирепого, полудикого Стива с острыми клыками, злобными глазами и шишкой на плече размером с «Фольксваген», который скорее отшлёпает Баки по заднице до цвета спелой клубники, чем скажет, что любит его? Этот мягкий и нерешительный Стив накладывается на хитрого, коварного Стива, которого он так хорошо знал и любил. Знает и любит. Лёжа в постели и гадая, почему снова возбуждён, хотя должен быть расслаблен и сонлив, Баки думает, что, может быть, Стив будет вести себя так вечно, если только Баки не сделает то, что нужно — не предпримет первый шаг, не снимет штаны у него на кухне и не наклонится, обхватив руками лодыжки. “Он так напуган”, — шепчет тихий голосок. Это не Солдат: это — другой голос, которого он никогда раньше не слышал. Тихий, высокий и нежный, будто у феи Динь-Динь, голосок. “Он чертовски напуган. Он думает, что, если не будет осторожен, то нарушит хрупкое равновесие и потеряет тебя, а если потеряет тебя, то потеряет последнюю неразрывную нить с самим собой”. Баки рассеянно гладит член через единственные чистые спортивные штаны и чувствует, как желание нарастает, а пружина натягивается. “Ладно”, — думает он. Хорошо. Баки чувствует решимость и немного страха, будто он в первом вагоне американских горок и только что преодолел вершину первого холма. “Я могу быть сильным. Достаточно сильным, чтобы всё разрушить”.