Странники.

*** Было снова темно — но здесь глаза к темноте привыкали быстро. Голова ощущалась ясной, но тяжёлой, так что поднять её стоило усилий. За окнами вечерело, на стёкла навалились сумерки, постепенно затеняя их густо-серым, а внутри хижины их привычно разгонял огонь — кажется, он горел не переставая. Поутих, правда, и всё равно давал свет: в его хаотичных всплесках проступали очертания предметов, мебели, знакомого убранства комнаты. В ней всё было, как прежде — травы, шкуры, склянки, мелкий скарб, мешки по полатям — а ещё пусто. Похоже, хозяйка снова ушла по своим делам. Хорас зашевелился, хотел было подняться, но куда там — повело сразу же, только двинулся, перед глазами мушки затанцевали. Он завис в усилии, жмурясь и щупая пол руками, а потом упал обратно. Да уж, знатно его потрепало — повезло, что вообще жив остался. Он-то всё старался не показывать виду, не хотел быть обузой, но болело зверски, до печёнок. И был бы он один, так и бес с ним, там можно было б себе волю дать — но не перед Бояном. Не хотелось перед ним выглядеть соплежуем. Он и так постоянно из передряг его вытаскивал, но тут уж Хорас не виноват — они сами липли к нему, как пчёлы к мёду. Или скорей, как мухи к дерь… — Твою мать! Хорас дёрнулся, разглядев на верхней перекладине живое. Змея была здоровенной, длинной. Её тело одной своей частью обвилось о деревянную балку, а другой свесилось вниз, вроде как собираясь соскользнуть. Она была удивительного зелёно-синего цвета (точь-в-точь ярь-медянка, как патина на старой бронзе) и лишь по хребту вилось чёрное. Полоса шла от хвоста до большой головы с выступающими на ней, словно клыки, рогами и покрывала чёрной чешуёй ею всю, до тонких щелей носа и янтарно-жёлтых глаз с вертикальным зрачком. Они уставились на Хораса, совсем истончились, стали прорезью лезвий, когда змея медленно раскрыла пасть и высунула наружу раздвоенный язык, пробуя им дух чужака и на миг пряча глаза за кожистой плёнкой. Не успел Хорас подумать, что же ему теперь делать, как дверь отворилась и в хижину вошла Тиро. — А, очнулся уже! Она несла с собой охапку дров. — Думала, до завтра пролежишь, — бросила она их в поленницу, а парочку оставила, чтоб подкинуть в очаг. — Стой! Тиро поначалу замерла, услышав предупреждение, а потом поняла, о чём речь — когда проследила за взглядом Хораса. — Угомонись, — бросила она спокойно. — Он не тронет тебя, если сам не полезешь. — Он? — Здешний хозяин. — Я думал, хозяйка ты. — Нас тут много. Тиро осталась столь же невозмутимой, когда змея потянулась в её сторону, легла на плечо, по нему стекла вниз, мягко соскользнула. А когда спустилась на пол, то снова уставилась на Хораса, подняв рогатую голову. Он благоразумно не двигался, просто смотрел в ответ, что оказалось верным решением — высунув напоследок ещё раз язык, змея развернулась и струистыми движениями поползла прочь, поблёскивая чешуёй удивительного оттенка то ли бирюзы, то ли зелени. Тиро тем временем бросила в очаг дрова, полезла на одну из полок, забрала среди своих склянок какую-то бутыль, побултыхала ею, взбаламутив осадок на дне, и тогда налила в чашку. Приблизившись, она протянула её Хорасу и тот уже не сомневался — покорно забрал, сделал пару глотков и под одобрительной кивок Тиро допил до конца сладковато-травяную настойку, от которой в животе погорячело, наполнилось, а потом медленно растеклось во все конечности целительное тепло. — Вот и молодец, — кивнула Тиро. — А теперь давай-ка на тебя поглядим. Она склонилась к нему, откинула шкуры, осмотрела рёбра и живот. Потрогала их, мягко надавила. Хорас опустил взгляд, проследил за её действиями и увидел, что его кожа абсолютно чиста — ни опухоли, ни синяка, будто ничего и не было. Это что ещё за трюки?.. — Как бок? Хорас на пробу двинулся, осторожно шевельнулся. — Не болит. Вообще ничего не болит, — сказал он в удивлении и устало выдохнул, опускаясь обратно на меха: — Слабость только сильная. Кажется, и ложки в руках не удержу. Тиро снова укрыла его шкурами и похлопала по плечу, прежде чем не торопясь, с усилием разогнуться. — Это пройдёт. Совсем скоро станешь на ноги. Она поставила чашку обратно на полку и пошла куда-то, по пути бросив: — Отдыхай пока. А мне делами заняться надо. За окном совсем стемнело, зато внутри стало светлее — огонь перекинулся на дрова, поначалу лизнув их неохотно, а потом распробовал, ухватил, жадно набросился. Ох, не зря его боятся, с таким шутки плохи — он-то согреет, спасёт, но чуть не доглядишь спалит дотла. Потому что это в его природе, суть у него такая — вперёд рваться, брать любое на своём пути, поглощать, разрушать. Попутно давая жизнь — новая, выросшая на пепелище, всегда крепче прежней. Хорас смотрел на алые языки, отражение их пляски на бревенчатых стенах и белеющих костьми черепах, медленно смыкал веки от тихой усталости, но спать не тянуло. В голове роилось всякое, тревожное тоже, но мельком, а больше лениво-спокойное — хорошо сейчас было. Ничего не болело, в теле разливались сытость и тепло, над головой была крыша — как мало, оказывается, нужно, чтобы чувствовать довольство жизнью. Думать о завтра не хотелось — всё, чего хотелось, это просто быть: лежать под шелковистым мехом, иногда перебирать его пальцами и смотреть на огонь, смотреть не переставая, будто там, в нём, сокрыта какая-то тайна, которую он тебе непременно расскажет, если ты будешь достаточно терпелив… Рядом раздалось скрежетанье — это Тиро тащила тяжёлый стул с гнутыми полозьями вместо ножек. В другой руке у неё было что-то типа рукоделия, которое она сунула подмышку, пока ставила свою качалку ближе к очагу. Там Тиро взгромоздилась на неё, закинула ноги на чёрный булыжник почти у самого огня, откинулась на высокую спинку и тогда достала большой пучок шерсти, клубок ниток и длинное веретено, по краю острое, точно игла. На него Тиро намотала нить, которую вытащила из кудели, аккуратно расправив похожую на русалочьи волосы шерсть пальцами, а потом свернула, вылепила из неё ещё немного тонкой нити, намотала, снова вытянула шерсть. Отпустила. Веретено закрутилось в воздухе, наматывая на себя пряжу. Было удивительно послушным в женских пальцах, что порхали, плели, выуживали из хаоса свой порядок под треск горящего пламени… Хорас сам не понял, как вдруг сказал: — Слушай, а как ты меня… — Что? Он малость стушевался, глядя на Тиро, которая мерно покачивалась на своём стуле едва заметными движениями, сосредоточившись на своей работе. — Ну, вылечила? — пояснил он и решил уточнить: — Что ты сделала? — А что, по-твоему, должна была? — Не знаю… Наверно… — Хорас забросил за голову руку, уложив на запястье затылок, и невольно почесал его пальцами. Поразмышлял и выдал: — Одними молитвами точно дело бы не обошлось. Тиро легонько, как бы про себя, улыбнулась, не отрываясь от своего занятия: — Думаешь, я молилась? — Ну да. — Но ты считаешь, что этого недостаточно. — Слова не растят кости и не сшивают раны. Пальцы вытянули из кудели ещё немного шерсти, аккуратно её скрутили. — Слова — нет. А вот вера — да. — Лишь вера исцелять не способна, — фыркнул Хорас. — Это смотря какая. — Мысли не творят бытие, — сказал он с убеждённостью. Вот теперь Тиро посмотрела на него, причём снисходительно: — Так ты считаешь, всегда надобно что-то делать? — А как иначе? — То есть, нужно стараться, суетиться, усилия прилагать, чтобы получить желаемое? — Конечно. — Забавный ты. Она снова сосредоточилась на своём рукоделии, а вот Хораса от её слов забрало — обращается с ним, словно с мальчишкой, а он уже давно мужчина, причём не робкого десятка. Да ещё и ведёт себя так, будто слова его — чушь полнейшая. Хотя на самом деле всё наоборот. — Поясни, — бросил он недовольно. — Угомонись, не надо оно тебе, — отмахнулась Тиро. — Это почему это? Она оставила на миг пряжу и указала на стоящую поблизости на полке посуду: — Потому что в эту чашку поместится ровно столько, сколько поместится. А остальное мимо прольётся. — Её пальцы снова принялись за работу. — Ты не готов взять больше, а я не готова давать то, чего взять не смогут. Чем смогла помогла. Не благодари. Хорас нахмурился — и правда что, она ведь спасла его. А он имел привычку в долгу не оставаться, будь то ответный удар или плата за добро. — Я благодарен, правда. И поверь, при первой же возможности я отплачу… — Соколик, ты уж прости — неплохой ты и сердце у тебя доброе — но ты мало что можешь мне дать, — усмехнулась Тиро мимолётно, поправляя лежащий на коленях клубок. — Всё что нужно, у меня уже есть. Хорас свёл точёные брови ещё сильней, расправил плечи и горделиво выгнулся под мехами, отчего те сползли, открывая литую грудь с порослью золотых волос и сильные руки, в которых помимо оружия много чего побывало. С полной уверенностью он изрёк: — Ты думаешь, что есть. Его подбородок вздёрнулся. — Без обид, но твой мир слишком узок — ты просто не понимаешь, что можно найти в других. Если бы ты знала, что я могу… — О, а вот и гордыня, — вздохнула Тиро, распутывая очередную петельку пряжи. — Одна из её сторон — мерить благо обладанием. Количеством монет, количеством душ в своём распоряжении, купленной землёй, домами, сундуками с нажитым добром, данью, которой обложил других… — Вытягивая из клубка нить, она посмотрела Хорасу прямо в глаза: — И что, твои владения сделали тебя счастливым? Исполнились все твои желания? В животе стало странно муторно, но ответил он без сомнений, самую что ни на есть правду: — Там, откуда я пришёл у меня есть всё. — Я не об этом спросила. Так ты всем доволен? — Я… Конечно. Тиро оглядела его мягко, долго, а потом наощупь крутнула веретено. — Ну, так тому быть, — снова вернулась она к своему занятию. А Хорас уже хорошо так злился. Старался не показывать виду, но злился: — Ты что сказать пытаешься? Тиро вздохнула, качнулась туда-обратно, поправила на коленях клубок. — Слушай: то, как ты живёшь — твоя забота. Я не собираюсь ни в чём тебя убеждать — вот и ты меня оставь в покое. Как оклемаешься, волен идти на все четыре стороны. А там уж твоё дело, во что снова ввяжешься. Ох, как же цепануло это Хораса. Прям за живое. — Почему ты так сказала? — проговорил он ниже, с напряжением. — Потому что это правда. — С чего взяла? — За дуру-то меня не держи. Тиро подняла получившуюся пряжу, стала рассматривать на свет: — Ты ж, как только на ноги станешь, опять побежишь свою правду доказывать. Себя показывать, если точней. — Чего?.. — Гордыня, говорю, вот чего. Всё в ней, окаянной, дело. Пальцы отмотали пряжу обратно, начали расправлять, делать тоньше. — Гонит нас, покою не даёт. Шепчет — давай, иди, покажи себя, забери, что тебе причитается. Побольше бери, мелко плавают только бездари. А ты ж такой значимый, умный, важный — не чета остальным. Ну так покажись, выйди вперёд, заберись повыше, чтобы все тебя видели… Веретено снова крутнулось. — Вечная игра — всё пытаемся доказать другим, что мы лучше, — раздался тяжёлый вздох. — А что в этом плохого? — Ничего по твоим меркам. — А по твоим? Тиро собралась было что-то сказать, но передумала. Цыкнула как-то сокрушённо, снова вздохнула и выдала: — Бегство всё это. Суета. Её рука всё мотала и мотала пряжу. — Знаешь, что на самом деле нами в этот момент движет? Страх. Страх никуда не прийти, быть никем, ничего не добиться. Ведь здесь и сейчас, без всего этого — ты никто. А тебе нужно кем-то стать. Улучшить себя, исправить. Оставить след, а лучше наследие, оправдать свою бытность, доказать свою ценность. И ты доказываешь — потому что тогда видишь смысл. А он совсем не в этом. Хорас сжал тонко рот, а глаза сощурил: — В чём же? Уничтожить свой страх? Полозья стула качнулись, скрипнули, когда Тиро переменила положение ног, забросив одна на другую. — Никто не может полностью искоренить страх, пока его сердце бьётся, — покачала она головой, глядя на Хораса сквозь пламя. — А что до смысла, так он в том, чтобы понять — прямо здесь и сейчас ты уже на своём месте, уже всем владеешь. Что за чушь? — Это невозможно. Всё совсем не так… — И ты прав. — Как прав? — насупился ещё больше Хорас. — Ты же только что говорила… Тиро прервала его жестом пальца и им же указала на чашку, напоминая о начале их разговора: — Как я и сказала — не надо оно тебе. Но Хорас чувствовал совсем другое — и сам не понимал, почему. Тянуло его туда, толкало, буквально за шкирку тащило. Нашёптывало на ухо — не уступай, продави, сломай, если нужно — он всегда был упёртым, слишком упрямым… — А если надо? — рубанул он. — Если я хочу знать? — О чём? В ответ тишина. — В-о-о-т, — протянула Тиро почти сочувствующе. — Ты ведь и вопроса не знаешь. — А ты знаешь? — Знаю, милый. Знаю, что тебя гложет. Почему-то Хорасу в этот момент стало зябко. Мо́розно и на ладонях пот выступил. — Так скажи. — И привязался же… — Скажи! — А ты к тому готов? Он не был, но ляпнул резко, с бравадой: — Готов. — Ох уж эта мне молодая кровь, — пробурчала Тиро вроде как сетуя, но тут же уступила. — Ладно, так уж и быть. Она перевела на Хораса взгляд, пока её костистые пальцы перебирали, плели исходящую из них нить, и что-то в ней изменилось, налилось землисто-топким, как трясина, очень старым, когда она тихо произнесла: — Каждый день ты думаешь — почему во мне недостаточно силы? Как мне её заполучить?.. И смотришь на того, кто всегда по твою правую руку. Хорас дрогнул — ударило в самое нутро, стало тошно — но не от чужих слов, а от своих, сорвавшихся с языка: — И ты знаешь почему?.. Как?.. — Я-то знаю. — Я тоже хочу, — вырвалось жадно. Проклятье, да что с ним?.. — Ох, шустрый какой, — усмехнулись тонкие губы. — Н-е-ет, не мне тебе подсказки давать. Ты сам себе должен дать ответ. Хорас сам поразился охватившему его отчаянию: — Да как я его дам, если… — Если дашь, то желанье исполнится. И почему-то этому нельзя было противиться. Невозможно. — Так почему в тебе недостаточно силы? — тёк в палёно-сизом воздухе ласковый голос. — Где она, как считаешь? Он бы отдал что угодно, лишь бы не смотреть туда, лишь бы не говорить, сделать вид, что ничего не было, — но правила были иными. А он должен был им следовать, чтоб узнать секрет, забрать свою награду, так что, смиряясь с неизбежным, Хорас наконец-то признал то, о чём много раз думал: — Просто я таким уродился. И как бы ни старался, сколько бы ни пытался — мне не изменить этого. — Он запнулся, долго молчал и всё же вытянул из себя то, чего никогда и никому раньше не говорил: — Мне не превзойти брата. Никогда с ним не сравниться. Рот Тиро дрогнул в улыбке: — Вот это она и есть. — Кто? — Твоя вера, что творит бытие. Тебе нужно её сменить. Нить тянулась, вращалась, а с ней и веретено — оно двигалось с такой быстротой, что в глазах мелькало. Вело себя, словно живое: то раскачивалось, то взмывало вверх, по опускалось вниз, почти касаясь острием камней, покрытых чёрной сажей и копотью. Перекрывая треск гудевшего в очаге пламени, не прекращая перебирать в руках пряжу, Тиро проговорила: — Ты зол на него? Хорас поспешно бросил: — Нет!.. А потом задумался, вздохнул тяжко, признал нехотя: — Иногда. Он снова замолчал, перевёл взгляд на огонь, что хлестал дерево, потрошил его, победно скалился, и сказал уже тише: — Но я скорей на себя злюсь — что снова не дотянул, подвёл, не выдюжил. — В горле пересохло, глотнулось с тяжестью. — А ему благодарен. Он ведь не раз собой из-за меня рисковал. — Да, благодарен, — мягко кивнула Тиро и так же мягко прибавила: — но и завидуешь. Завидуешь, насколько духи войны благоволят ему, благословили своим даром. — Её зрачки истончились настолько, что их заполонило пламя. — Но ещё больше тебя гнетёт, что ты хочешь этот дар, стараешься, из кожи вон лезешь, а ему он дан просто так, да ещё и самому-то не особо нужен. А вот сейчас в Хорасе взвилась ярость — настоящая, жгучая. Обожгла его, резанула, потому что попала в самое больное, даже от себя схороненное. — Да что ты обо мне знаешь? — процедил он, едва сдерживая её, пытаясь подняться, хоть сил на то не было. — Кто дал тебе право говорить так? Тиро на это лишь выгнула бровь: — Разве я не права? — Нет! — Неужели? — Нет!!!.. Тонкие ноздри Хораса раздулись от гнева, его же силой он кое-как поднял себя на дрожащих руках, уперевшись ими в пол, и кинул Тиро в лицо, пока дышал тяжело, часто, будто готов был на неё ринуться: — Он семья моя, он мой брат, хоть и названный, хоть и не по крови — но такой, что ближе родной крови. Я каждый день помню, что он сделал для меня. Как укрыл собой, почти умер… Веретено не останавливалось, вертелось, как бешеное, мотало на себя нить, пока пальцы ловко, по паучьи быстро плели её. — Неужели ты ни разу не думал, что было бы, если бы умер? Если бы больше не было никого, кто преграждал бы тебе путь к вершине?.. К званию первого? И что-то внутри Хораса, что он давно спрятал, запер, заколотил, от чего избавился ещё мальчишкой, заставил себя забыть — высвободилось. Подняло свою уродливую голову и выползло на свет, оставляя за собой склизкий след яда. Нутро сжало. Замутило. А потом всплыло нежеланное, совсем истёртое — оттого, что было слишком тяжёлым. Хорас вспомнил, как сидел у носилок, как держал за руку, смотрел на раны, что должны были достаться ему, на льющуюся в землю кровь и молился всем подряд, даже тому, чьё имя клеймо, а число тьма и кого к ночи не поминают. Тогда Хорас был готов звать даже его, готов был по доброй воле пойти к той последней грани, чтобы пожать вражью руку и отдать взамен всё, что ни попросят — лишь бы жив остался. Лишь бы не ушёл… В груди всколыхнулось, вспыхнуло, опалило. Поднялось светлое, чистое, что смело тёмный яд — потому что было неподдельным. Хорас выпалил, как на духу́, с жаром оголённой истины: — Ты думаешь, что я насколько низок, настолько малодушен? Что я не люблю брата всей душой?.. — Он ударил себя в голую грудь, накрыл дрожащей пятернёй, сгрёб ею плоть над бьющимся сердцем. — Да он и есть часть моей души, часть моей крови. Я отдал ему свою, а он мне — свою. Его лицо исказилось болью и истовой решимостью: — Ты ничего не знаешь обо мне, женщина! Взгляд Тиро был немигающим, а голос холодным, бесцветным, будто бы не её: — И что, пошёл бы ради него на всё? Отдал бы жизнь? И вдруг с ясностью, ударившей его наотмашь, Хорас понял — пошёл бы. Отдал бы. — Да!.. — рявкнул он. — Да, дери меня Черноликий! В воздухе повисла тишина. Тиро молчала, застыв безмолвием тени (лишь глаза светились калёным, почти белым), как вдруг улыбнулась — очень солнечно, с теплом материнского сердца — смежила веки и произнесла: — Это и есть твой ответ, милый. В тот же миг оплетённое нитью веретено крутнулось в последний раз… И остановилось. ***