Шахтёр Л-10

Прошли циклы с той ночи в «Позолоченной Схеме». Мир Лио перевернулся. Он больше не спускался в душные шахты и не продавал себя в неоновом полумраке. Он жил в Цитадели Иакона, в личных покоях верховного правителя. Это был мир полированного металла, тихих коридоров и панорамных окон, из которых открывался вид на возрождающийся Кибертрон. Но Лио не стал другим. Он оставался всё тем же скромным, тихим ботом. Часто он чувствовал себя не в своей тарелке среди блеска и величия, словно полевой цветок, который по ошибке пересадили в императорский сад. Его величайшей радостью были тихие вечера, когда Оптимус откладывал датапады, снимал свой боевой лицевой щиток, и перед ним снова был просто Орион. Оптимус, в свою очередь, обрёл то, что, как он думал, было навсегда утеряно — личное счастье. В янтарных глазах Лио он видел не подданного, а родственную искру. Он видел якорь, который связывал его, Прайма, с миром, за который он сражался. Он заботился о Лио с невероятной нежностью. Зная о его уникальной непереносимости, Оптимус лично следил, чтобы у Лио всегда был только самый чистый, но низкозаряженный Энергон. Эта маленькая деталь была их тихим секретом, символом его заботы. Однажды Лио попросил разрешения навестить своих старых товарищей в рабочем квартале. — Я скучаю по ним, Оптимус. Я не хочу, чтобы они думали, будто я забыл, откуда я родом. Оптимус, хотя и волновался, не мог ему отказать. Он видел, как это важно для Лио. — Будь осторожен, — сказал он, нежно касаясь его щеки. — Возвращайся скорее. Лио не вернулся. Вместо него, к концу цикла, в покои вошёл... Лио. Но что-то было не так. Оптимус почувствовал это на уровне подпрограмм, как едва уловимую статическую помеху. Этот Лио двигался увереннее. Он не опускал взгляд, а смело смотрел в оптики Прайма. Он обнял Оптимуса не с привычной робкой нежностью, а с какой-то собственнической хваткой. — Я так скучал, — сказал он, и его голос был точной копией голоса Лио. Сначала Оптимус списал это на обретённую уверенность. Возможно, жизнь в Цитадели наконец-то позволила Лио расправить плечи. Но тревога не уходила. Дни шли, и «помехи» становились всё заметнее. Этот Лио проявлял нездоровый интерес к стратегическим терминалам. Он задавал вопросы о системе безопасности Цитадели, о расписании встреч Совета. Настоящий Лио интересовался лишь тем, устал ли Оптимус и не хочет ли он отдохнуть. Этот Лио перестал говорить о своих друзьях-шахтёрах. Когда Оптимус спрашивал о них, он отвечал расплывчато, без прежней теплоты. Его прикосновения стали требовательными, его взгляд — оценивающим. Бывший архивариус Орион Пакс внутри Оптимуса бил тревогу. Данные не сходились. Он видел перед собой идеальную копию, но чувствовал фальшь. Любовь боролась с логикой, но Прайм не был бы Праймом, если бы позволил чувствам ослепить себя. Он должен был узнать правду. И он знал, как это сделать. Он устроил особенный ужин в их покоях. На столе стояли два изящных кристальных декантера. — Сегодня я достал нечто особенное, — сказал Оптимус, его голос был ровным, но в глубине голубых оптик затаился холод. — Энергон высшей пробы, из старых запасов Иакона. Достойный напиток, чтобы отпраздновать... нас. Он взял декантер с янтарной, сильно заряженной жидкостью — тот самый «алкоголь», который был ядом для настоящего Лио. Самозванец, не знавший об этой особенности, воспринял это как знак особого расположения. Он хотел угодить. Хотел доказать, что он достоин быть рядом с Праймом. — Это честь для меня, Оптимус, — сказал он с идеальной улыбкой. Оптимус наполнил его куб. Его сервоприводы были напряжены до предела. Он наблюдал, как самозванец подносит куб к губам. В его памяти вспыхнул образ настоящего Лио, отчаянно мотающего головой в грязной кабинке клуба. «Лио» сделал большой, уверенный глоток. И ничего не произошло. Он смаковал напиток, его оптика сияла от удовольствия. — Восхитительно, — сказал он. В этот момент мир для Оптимуса замер. Тепло в его искре сменилось полярным холодом. Любящий Орион исчез, уступив место безжалостному Прайму. Он медленно поставил свой куб на стол. Звук разнёсся по комнате, как удар молота. Самозванец поднял на него взгляд и впервые увидел не любовь, а ледяную ярость. — Тебе понравилось? — спросил Оптимус тихо, но в его голосе была сталь. — Да, очень... — начал было самозванец, но осёкся, увидев выражение лица Прайма. — Хорошо, — продолжил Оптимус, медленно поднимаясь во весь свой исполинский рост. Его тень накрыла самозванца. — Потому что настоящий Лио после одного глотка уже лежал бы на полу в полном отключении. Оптика самозванца расширилась от ужаса. Он понял, что попался. Он вскочил, его манипуляторы начали трансформироваться в лезвия. Но было уже поздно. Движение Оптимуса было быстрее мысли. Он не атаковал. Он просто схватил самозванца за горло и поднял в воздух. Хватка была стальной. — Где он? — голос Прайма больше не был голосом правителя. Это был рык хищника, у которого отняли самое дорогое. — Где Лио? Самозванец захрипел, его оптика моргала от паники и боли. Игра была окончена. Оптимус не чувствовал триумфа. Только ледяную, всепоглощающую ярость и страх. Его Лио был в опасности. Похищен. И кто-то посмел использовать его лицо, его образ, чтобы обмануть его. Он отшвырнул самозванца в руки ворвавшейся в покои стражи. — В допросную. Живым. Мне нужна информация. Повернувшись к панорамному окну, он посмотрел на ночной Иакон. Но он больше не видел огней возрождения. Он видел лишь тьму, в которой скрывали его украденную искру. Война с Мегатроном была окончена. Но его личная война только что началась. И он перевернёт весь Кибертрон, но вернёт своего маленького шахтёра домой.