Miss myself

Сону не чувствовал времени. То ли прошли часы, то ли дни — он уже не знал. Организм медленно сдавался: глаза тяжело открывались, пересохшие губы потрескались, а язык будто стал наждачным. Жажда жгла изнутри, но Сонхун не давал воды. Не кормил. Только смотрел. Молча. Внимательно. С пугающим спокойствием. Он сидел напротив, сложив руки на коленях, будто рассматривал музейную экспозицию — выжженное тело, дрожащие пальцы, застывший в слабости взгляд. Иногда он подходил ближе. Склонялся. Осторожно проводил пальцем по бедру Сону и делал тонкий надрез лезвием. Словно проверял, сколько боли тот может вынести, прежде чем снова заплачет. — Ты красив, когда молчишь, — шептал он. — Красив, когда терпишь. Кровь медленно стекала по внутренней стороне бедра. Сонхун подносил к ней салфетку. Не клал, не прижимал — аккуратно, почти с благоговением промокал. Как будто боялся стереть не то. ____ На следующий день он начал говорить. Неожиданно. Без прелюдий. — Я всегда ненавидел пыль, — начал он, сидя на полу в нескольких шагах от Сону. — Даже когда был ребёнком. Мыл руки каждые пять минут. Мама думала, я просто чистюля. Потом она начала плакать, когда я мыл руки до крови. Он усмехнулся, не глядя на Сону. — В школе одна девочка хотела переспать со мной. Она обняла меня. И я… ударил её. Сильно. Она упала, задышала ртом. А я ушёл. В душ. Мылся час. С мылом. С кислотой. — Он посмотрел на свои ладони, будто вновь чувствовал то мыло. — Не смог стереть. Сону слушал, не двигаясь. Глаза остекленели от усталости и голода. Но внутри что-то шевелилось — любопытство. Страх. Жалость? — Мужчины ещё хуже. Волосы, запах, кожа. Пот. Шерсть. Тупость. Грязь. Я не мог. Просто не мог. Он подошёл ближе. На коленях. Поставил перед Сону миску с водой — но не дал пить. — А ты другой. Не как они. Я заметил сразу. Он взял тряпку, тёплую, и начал аккуратно протирать лицо Сону. Веки. Виски. Подбородок. — Ты как мыло. Свежее. Без запаха. Без лишнего. Чистый. Пугающе чистый. Он достал мягкую щётку и вымыл Сону зубы. Терпеливо. С любовью. — за всё время, — шепнул он, — ты не пахнешь. Не потеешь. Это… невозможно. Он снял с Сону рубашку, измазанную кровью и потом, и заменил её на новую, простую белую. Осторожно подстриг ногти. Расчёсал волосы. Вытер губы от крови. Словно ухаживал за фарфоровой куклой. Сону не мог понять — это было пыткой или заботой. В нём всё смешалось: страх, отвращение, стыд… и какая-то запретная, липкая привязанность. Когда пальцы Сонхуна легли на его щёку — чистые, тёплые — Сону больше не дёрнулся. Он просто смотрел в его глаза. А в них не было безумия. Только восторг. И покой.