Носферату

      Тишина, последовавшая за словами Чонина, была густой и тяжёлой — она вобрала в себя эхо его просьбы, витавшее в ночном лесу, и отзвуки тех кошмарных видений, что вырвались из глубин памяти вампира. Казалось, само время замерло, затаив дыхание в ожидании ответа — приговора, который должен был определить всё.       Кристофер стоял неподвижно, его лицо, за секунду до этого искажённое гримасой давно забытой призрачной боли, постепенно становилось восковым и нечитаемым. Белый глаз, казалось, смотрел куда-то сквозь Яна, в далёкое прошлое, а чёрный был устремлен в пустоту перед ним. Он дышал редко и прерывисто, и каждый его выдох превращался в маленькое облако ледяного пара, смешиваясь с чуть более тёплым воздухом, вырывавшимся из легких юноши.       Чонин же, всё ещё парализованный от страха и отчаяния, порождённых зрелищем у госпиталя, теперь не находил себе места. Его собственная дерзость, имевшая смелость обрести плоть в его только что озвученной жуткой просьбе, обжигала изнутри, и Ян готов был уже взять свои слова назад, упасть на колени и умолять о прощении, лишь бы это леденящее безмолвие со стороны вампира — его ценителя и добровольно избранного палача в одном лице — наконец закончилось. Он увидел, как сжались кулаки Кристофера в тугой коже перчаток, и замер в ожидании удара, проклятия или любого другого проявления гнева, хоть чего-то, но ни того, ни другого, однако, не последовало. Вместо этого сухие губы Бана разомкнулись, и он произнес всего одно крошечное слово, оставившее на сердце Чонина такой же крошечный надрез от разочарования:       — Нет.       Голос Кристофера прозвучал тихо, но с такой стальной, не допускающей возражений твёрдостью, что юноша внутренне содрогнулся. Это был далеко не человеческий крик, не животное шипение, а внеземной приговор, вынесенный холодным, беспристрастным судьей.       — Я не буду говорить об этом с тобой, Йохан, — Бан тем временем смягчился и снисходительно склонил голову вбок, медленно переведя на Яна свой взгляд. В его черно-белых глазах уже не было ни гнева, ни привычной насмешки — Чонин видел лишь непробиваемую стену, выстроенную не из кирпичей, а из многолетнего горького и страшного опыта. — По крайней мере, не здесь и не сейчас. Не после того, что ты только что видел.       — Но я… Я в своём уме! — попытался возразить Чонин, однако голос его в ту же секунду предательски дрогнул, выдавая всю шаткость этого утверждения. — Я знаю, что прошу! Это мой выбор!       — Твой выбор? — Кристофер коротко, беззвучно усмехнулся. — Твой выбор, рождённый шоком и страхом перед ямой, полной гниющего мяса? Это не выбор, Йохан, а всего лишь бегство, и я не стану твоим спасителем в этом акте простейшей людской трусости, пока ты не очнёшься и не поймёшь, куда на самом деле хочешь сбежать. Поверь мне, уж я-то знаю, о чем говорю…       Он сделал шаг вперёд, и Йохан инстинктивно отпрянул, наткнувшись спиной на холодный ствол одного из деревьев. Кристофер резко, подобно быку, раздраженному назойливой мухой, прохладно выдохнул ему в лицо, но тут же отпрянул, разворачиваясь к Яну спиной и коротко приседая, чтобы тот мог снова на него забраться.       — Мы возвращаемся, Йохан. Сейчас же. И отныне ты будешь молчать об этом.       Путь обратно к особняку Иона пролетел в гнетущем молчании. Кристофер бесшумно скользил сквозь темную череду лесных деревьев, его прямая спина под телом Яна была воплощением неприступности. Чонин робко держался за его жесткие плечи, стараясь меньше ерзать и чувствуя себя при этом пристыженным ребёнком, чьи самые сокровенные мысли были отвергнуты и растоптаны в одно мгновение. Отчаяние медленно сменялось в нём обидой, а обида — горьким пониманием, однако, вопреки всему, глубже, под всеми этими сиюминутными чувствами, в его душе все еще шевелилось упрямство.       Он не откажется. Он не мог отступить теперь, когда увиденное в госпитале навсегда отпечаталось в его сознании, став конечным, неоспоримым аргументом в пользу его просьбы.       Кристофер, тем временем, наконец остановился напротив железной ограды и оставил юношу у калитки, практически скинув его со своей спины, не прощаясь и не оборачиваясь. Внутри, за сухими ребрами, у него было очень скверно. Чонин смотрел, как тёмная фигура вампира растворяется в ночной мгле, и он вновь почувствовал не страх, а одиночество — острую, режущую пустоту, которую не смог заполнить ни дядя, ни мастерская, ни воспоминания о далёком Хансоне.       Последующие дни окрасились для Яна в оттенки вынужденного спокойствия и тягучей, навязчивой внутренней работы над самим собой.       Шок от увиденного возле госпиталя постепенно отступал, как прилив, оставляя после себя не гладкий песок забвения, а утоптанную, влажную землю, в трясине которой отныне твердо и непоколебимо стояло всё его существо. Видения разлагающихся тел более не терзали юношу по ночам с прежней силой, но они обратились в его сознании в холодное, незыблемое убеждение в том, что просьба об обращении не была порывом отчаяния — она была единственным логичным выходом из лабиринта человеческой тленности; выходом, к которому Чонин, вопреки воле Кристофера, отныне твёрдо намеревался прийти.       Их встречи снова неизменно возобновились, но изменилась их атмосфера — наконец окончательно прекратилась туманная, мрачная игра хищника с «жертвой», испарилось чужое сладостное напряжение от былой охоты. Между вампиром и человеком вновь повисло нечто вроде хрупкого перемирия, основанного на невысказанном соглашении не касаться роковой, острой темы. Кристофер стал предельно сдержан, почти меланхоличен, и его колкости утратили былую остроту, превратившись в лёгкую, почти неуловимую, однако, не злую иронию. Он словно в очередной раз отступил на шаг, наблюдая за Яном с нового, уже неведомого тому расстояния.       Чонин же, в свою очередь, воистину окончательно перестал бояться. Страх рассеялся, как утренний туман, обнажив поразительно ровный ландшафт новой реальности, в которой он теперь жил. Ян снова стал приходить в Северное поместье, и эти визиты обрели свой размеренный ритм и привычность. Мирча иногда встречал гостя возле крыльца, услужливо кланяясь до самой земли, каждый раз в немом жесте признательности прижимая запачканные ладони к груди, на которой под цветными одеждами таился подаренный молодым господином серебряный крест, и его черные глаза, говорящие вместо лишенного этой способности рта, теперь были наполнены немым пониманием и уважением перед поразительной, юношеской решимостью Чонина оставаться рядом с вампиром.       Ян во время этих визитов все так же сидел в своём кресле у камина, молча наблюдая за тем, как Кристофер перелистывает страницы старинных фолиантов или неподвижно смотрит на лениво тлеющие в не горящем камине угли. Иногда он ловил на себе взгляд вампира — долгий, изучающий, полный некой невысказанной мысли, — и на этот раз уже не отводил своих глаз, принимая этот зрительный контакт без тени прежнего трепета. Чонин отныне чувствовал себя не жертвой, не пленником, а полноценно странным, желанным гостем в этой мрачной обители холода и призраков вечности.       Даже работа помощником почтаря, некогда казавшаяся юноше унизительной и утомительной, обрела новый смысл. Каждый шаг по брусчатке Брашова, каждый вдох прохладного осеннего воздуха, каждый мимолётный взгляд, брошенный на спешащих по своим делам горожан, он теперь впитывал с практически болезненной остротой. Чонин запоминал вкус простого хлеба, купленного у пекаря, шероховатость бумаги конвертов, запах мокрой листвы и дыма, струящегося из труб. Он бессознательно собирал эти крошечные свидетельства жизни, словно чувствуя, что скоро они станут для него недоступны, хотя Ян, конечно, знал, что в теле вампира он по-прежнему сможет познавать мир при помощи нового совершенного обоняния и слуха. Его маршруты всё чаще заканчивались у знакомой металлической ограды территории Северного поместья, и он отдавал Кристоферу письма, адресованные «лорду К. Бану», с лёгким, почти нежным кивком, каким обычно приветствуют особо близких друзей.       Однако главным пристанищем для мыслей и чувств Чонина по-прежнему оставалась его мастерская на чердаке. Именно здесь, в окружении застывших гипсовых форм и прозрачных облаков пыли, их с вампиром странная связь обретала наиболее осязаемую форму. Бюст Кристофера неизменно стоял в углу подле окна, затянутый тонкой материей, словно призрак, терпеливо ожидающий своего часа, когда его призовут. Спустя несколько дней после той роковой ночи у стен госпиталя Ян с легкой нерешительностью, тут же граничащей с благоговением, наконец сдёрнул покрывало, чтобы вновь взглянуть на свое творение.       Белое, пока еще не завершённое лицо скульптуры равнодушно смотрело на своего создателя из полумрака. Работа, прерванная кротким приступом страха и смятения, теперь требовала продолжения, и Чонин продолжил, но уже с иным чувством. Его пальцы, помнившие ледяное ощущение настоящей кожи, теперь с удвоенной нежностью касались холодного мрамора. Он работал медленно, кропотливо, будто пытался не просто высечь черты, но и вложить в камень то непостижимое человеческим умом понимание, что родилось между ним и Кристофером.       Работа над глазами стала для Чонина настоящей медитацией. Он проводил часы, вглядываясь в мраморные впалые зрачки, пытаясь уловить и передать в камне ту невозможную смесь пустоты и неожиданно пробудившейся в ней боли, которую он видел в настоящем взгляде вампира. Он высекал гладкие, пологие веки над белыми глазами, придавая им ту самую завесу тайны, что когда-то скрывалась за чёрной повязкой. На самом же деле взгляд скульптуры был ровным и мягким, и Ян ловил себя на том, что, вероятно, таким он и был при жизни Кристофера.       Чонин окончательно завершил его нос — ту самую скульптурную, гордую линию, которую когда-то в порыве испуганной ярости хотел сломать. Теперь же он выводил её кончик с почти ювелирной точностью, наклоняясь ближе к обломку и неосознанно вспоминая призрак чужого мерзлого дыхания на своем собственном лице.       Он проработал губы — выразительный крупный изгиб, на котором так часто играла жестокая или снисходительная усмешка. Чонин стремился запечатлеть не просто статичную маску, а настоящее сокровенное выражение — ту странную новую мягкость, что иногда появлялась в уголках этого рта, когда Кристофер смотрел на него, прекрасно зная, что за ним наблюдают в ответ.       К середине ноября работа была почти завершена. Лицо Бана, во всей его дьявольской красоте и человеческой уязвимости, наконец было готово; оставалась лишь детализация волос, шеи и плеч. Мраморное лицо вампира, так похожее на настоящее, сияло в сумраке мастерской призрачной белизной, живое и мёртвое одновременно.       Чонин отступил на шаг, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и замер, охваченный странным чувством. Это было не триумфальное завершение труда, а скорее прощание с тем образом вампира, каким он знал его раньше — хищного, непостижимого, далёкого… Теперь же перед ним был Кристофер, чьей души, искалеченной, извращенной и одинокой, он успел коснуться, и сейчас, глядя на это каменное воплощение, юноша понимал, что хочет совершить это прикосновение снова, только на этот раз уже не как скульптор к материалу и не как жертва к палачу.       Опустив резец, Чонин медленно, почти на цыпочках, замирая и трепеща всем телом, подошёл к бюсту, и его собственное дыхание застряло в горле. Он протянул затекшую от долгой напряженной работы руку и кончиками пальцев коснулся холодных мраморных губ — они, как и ожидалось, были твердыми и неестественно гладкими, совсем не такими, какими были наощупь на самом деле. Затем, повинуясь стремительному порыву, более сильному, чем стыд или запоздалый, неумолимо затихающий оклик разума, Ян наклонился вперед и сам прикоснулся своими пересохшими губами к изваянию.       Это был не поцелуй страсти, а жест прощания и обещания одновременно. Прощания с иллюзией, что между ними может быть что-то простое и ясное, и обещания самому себе, что он пройдёт этот путь до конца, какой бы страшный финал его ни ждал.       С каждым прожитым в Трансильвании днем Чонин все больше убеждал себя в том, что все происходящие с ним события — всего лишь воля рока, идти против которой он не имел уже никаких сил и желаний. Гораздо проще и менее болезненно было тихо сидеть здесь, на маленьком чердаке среди прикипевших к сердцу осколков гипса и мрамора, и дрожа выдыхать в плотно прижатые к собственному рту губы скульптуры, с удушающей жалостью представляя другую, счастливую, реальность, в которой он и Кристофер беспрепятственно могли бы быть вместе.       Если вампир все же поддастся его убеждениям, эта реальность вскоре обретет кровь и плоть. Эта навязчивая мысль успокаивала Чонина своей странной блаженной уверенностью.       Ян наконец отстранился от хранящей равнодушие скульптуры и несколько стыдливо стер с нижней мраморной губы едва заметный след, оставленный своей слюной. Он молча опустил ресницы и взглянул на свои замерзшие ладони с бледнеющей полосой шрама с левой стороны, не зная, что в этот самый миг в гостиной Северного поместья вампир, сидевший за фортепиано, внезапно оборвал извергаемую из-под его окостеневших пальцев мелодию и медленно поднял голову, словно услышав беззвучный зов, долетевший до его слуха сквозь стены и расстояния.

***

      Однажды Кристофер сам позволил Яну подойти к фортепиано, на которое юноша то и дело бросал заинтересованные, сдержанные взгляды, когда Бан играл на инструменте.       Это случилось в один из тех самых обычных вечеров, когда Чонин, вновь тихо устроившись в своём кресле-убежище, просто наблюдал, как огонь в камине отбрасывает пляшущие тени на практически неподвижную фигуру вампира. Внезапно Кристофер поднялся с места с той неестественной, беззвучной плавностью, что всегда заставляла Яна внутренне вздрагивать, и направился к фортепиано — массивному и тёмному, словно вырезанному из материи самой ночи.       — Подойди, — голос вампира прозвучал не как приказ, но как не терпящее отказа приглашение. — Если ты настаиваешь на том, чтобы проводить здесь так много времени, ты мог бы извлечь из этого какую-то пользу, Йохан. Помимо чтения книг, разумеется.       Чонин повиновался, чувствуя, как сердце его забилось чаще от предвкушения чего-то нового, интимного, ведь раньше Кристофер не позволял ему прикасаться к музыкальному инструменту, словно это была какая-то священная реликвия. Юноша неловко остановился за идеально прямой спиной вампира, почтительно, почти боязно глядя на ряд чёрно-белых клавиш.       — Я не умею, — просто признался он.       — Это поправимо, — Кристофер скользнул пальцами по клавишам, не нажимая на них, но Яну почудился лёгкий, печальный вздох, исходящий из глубины инструмента. — Музыка — это наука для души. Порядок, заключённый в хаосе чувств. Тебе, с твоим стремлением к форме и структуре, это должно быть близко.       Бан почтительно отодвинулся, кивком головы указав на место рядом с собой на широкой, полированной скамье.       — Садись.       Чонин опустился рядом, ощущая, как уже привычный холод, исходящий от вампира, вновь смешивается с теплом его собственного тела, создавая пограничную, неземную ауру, окутывающую их куполом потусторонней тайны, разделенной на двоих. Пространство между ними было наполнено тишиной, готовой вот-вот надломиться под натиском нот.       — Протяни руки. Инструмент — не дикий зверь, не бойся к нему прикоснуться, — тихо скомандовал Кристофер.       Чонин повиновался, положив свои тёплые, гибкие пальцы на холодные, цвета слоновой кости клавиши. Они показались ему неподвижными, но заведомо непослушными живыми существами, готовыми вырваться из-под его контроля.       Наконец Кристофер коснулся его, положив свои ладони сверху на кисти Яна, готовясь направлять; их мертвенный холод мягко окутал кожу, но не вызвал боли — лишь пронзительное, почти мистическое внутреннее ощущение соприкосновения двух миров. Голос Бана прозвучал прямо рядом с ухом Чонина, тихо и сосредоточенно:       — В музыке не нужна сила, мой дорогой Йохан… Нужна чувствительность, четкое понимание того, что лёгкое прикосновение может родить шёпот, а уверенное — крик. Вот, нажми.       Чонин покорно нажал на клавиши под направляющим давлением холодных пальцев вампира. Тут же родился одинокий звук — тихий и чистый. Он замер в воздухе гостиной, слегка вибрируя, и постепенно медленно растаял в тишине.       — Слышишь? — тихо проговорил Кристофер, и его дыхание, холодное, как зимний ветер, нежно коснулось щеки Яна. — Это нота. Абсолют, основа. Для создания музыки эту основу необходимо укреплять, подбирать для каждой ноты пару, и только потом соединять эти пары в общую композицию…       Он начал плавно двигать руками Чонина, заставляя его пальцы скользить по клавиатуре. Теперь из-под их ладоней рождались новые звуки — сначала робкие, неуверенные, потом всё более слитные и звонкие. Это была не мелодия, а лишь набор аккордов, простых и ясных, но в них была своя определенная гармония. Чонин закрыл глаза, полностью отдавшись этому моменту.       Каждое движение, каждый намёк на давление чужими пальцами были немым посланием. Чонин в этот миг был всего лишь инструментом в руках вампира, но в этом подчинении была не унизительная покорность, а глубокая, почти доверительная близость. Он играл, а Кристофер размеренно дышал ему в шею, и Ян ощущал, как ласково мурашки бегут по его коже. Это было странно, невыносимо откровенно — вновь быть ведомым, но на этот раз не чувствовать себя безвольной куклой, а быть разумным продолжением чужой воли, рождающей красоту из ничего.       Чонин нажимал на все новые клавиши и думал о том, что Кристофер напоминает ему натянутую «фа», покорно, но твердо застрявшую посередине нотного ряда, а сам он — чуть вырвавшуюся вперед «ля», более яркую и упрямо, но безуспешно пытающуюся достичь желаемой высоты.       Внезапно всё изменилось. Пальцы Бана на мгновение замерли, а затем повели руки Яна в ином направлении, роняя звон их общей мелодии с нежной «си» до мрачных, фальшивых «до». Неожиданно родилась новая последовательность нот — тревожная, минорная, полная гремящей, неприятной тоски. Это была уже не наука души, а острая боль — ожог, облечённый в звук.       Чонин резко открыл глаза и отнял руки от клавиатуры фортепиано, украдкой взглянув на Кристофера. Тот сидел, уставившись на клавиатуру пустыми ужаснувшимися глазами, и взгляд его, казалось, был направлен куда-то вглубь себя самого. Его челюсти были плотно сжаты, а в уголках широко раскрытых глаз застыла та самая боль, которую Ян лишь угадывал раньше. Бан играл через юношу и играл для кого-то другого. Для призрака. Для Фелиции.       Женское имя, не озвученное, но интуитивно угаданное, как раскалённая игла, вонзилось в сознание Чонина. Он понял, что в этот миг звуки, рождаемые его собственными руками, были всего лишь эхом другой музыки, другого времени и совершенно другого прикосновения.       Кристофер, казалось, в это мгновение даже забыл о существовании Яна. Он вновь был там, в прошлом — в Вене 1725 года, в сумрачном зале с фортепиано наедине с той, что вручила ему в руки целую нотную тетрадь, наполненную музыки страдания, которую он безропотно и безрассудно принял. Бан издал задушенный хриплый вздох, и его указательный палец уперся в одну из клавиш, вытягивая из-под нее монотонный дрожащий звук. Ведь он сам же столько раз указывал Чонину на неразумность его действий, на безумие его поступков, хотя сам, стоило наконец признать, был далеко не лучше…       Они вдвоем действительно похожи слишком сильно, больше не было никакого смысла или предлога отрицать это. Бан прекрасно чувствовал, что и Чонин тоже осознает это слишком отчетливо, особенно теперь, после всех увиденных и прожитых картин бренной людской жизни, когда он просил у вампира свершения последнего, рокового акта единения своей души с потусторонним грехом.       Ян видел, с какой силой жесткие пальцы Бана надавливали на клавиши фортепиано, отчего инструмент уже начал издавать первые неуверенные стоны разрушения, и он слегка, почти неуловимо, наклонил голову, позволив своему виску на мгновение коснуться твердого, как каменный выступ, плеча Кристофера. Это было мимолётное прикосновение, молчаливый жест поддержки, понимания и соучастия, как бы говорящий вампиру: «Ты здесь, в настоящем. Не с ней. Твоей боли больше нет. Ее больше нет».       Кристофер вздрогнул, словно от резкого раската грома. Мучительный звук из-под его пальцев наконец оборвался. Ладони его судорожно дёрнулись, и он резко, почти грубо, убрал руки с инструмента, ровно сложив их на коленях. Не глядя на Чонина, вампир отпрянул, встал со скамьи и отошёл к окну, замерев спиной к юноше. Его плечи были неимоверно напряжены.       — На сегодня достаточно, — голос Бана прозвучал хрипло и сдавленно. — Ты… Весьма неплох для начала.       Чонин тоже убрал руки с клавиатуры, медленно и нерешительно. Он не чувствовал себя оскорблённым или отвергнутым, поскольку отныне ему было гораздо более понятно смятение вампира относительно всего, что происходило между ними на протяжении всех прошедших месяцев.       Решение Кристофера обратить Чонина — если оно когда-нибудь будет принято — не будет основано на жалости или уж тем более на любви. Оно будет рождено из той же боли, из того же одиночества, из отчаянной попытки доказать самому себе, что ошибка прошлого может быть исправлена или, по крайней мере, обыграна другим образом. Что двое таких, как когда-то они с Фелицией, могут выжить, не разорвав своей потусторонней, сакральной связи и не предав друг друга суду человеческих оружий.       Чонин в тот вечер тихо и смиренно покинул поместье, напоследок взглянув на не расслабляющуюся спину вампира, и в его сердце рядом с по-прежнему горящей решимостью теперь мелькнула и тень жалости. Не к себе, заведомо готовящемуся к самому большому и страшному отречению смертного существа — отречению от жизни, а к тому, кто был готов повторить свою величайшую ошибку, чтобы на этот раз не остаться вновь в одиночестве даже спустя очередные пролетающие мимо десятилетия и века.

***

      Окончательное решение пришло к Кристоферу не как озарение искателя, а как неизбежный итог долгого пути. Он наблюдал за Йоханом с новой, мучительной остротой. Видел, как тот, вернувшись с почтовых обходов, сбрасывал с плеч не только намокший плащ, но и всю тяжесть человеческого дня — усталость, мимолётные раздражения, мелкие заботы. Видел, как он вдыхал запах свежего вечернего воздуха, как пальцы его инстинктивно искали мягкого тепла пледа, как его гладкие веки слипались от усталости к концу дня. Всё это — крошечные, казалось бы, ничтожные детали смертной жизни — теперь приобретали в глазах вампира значение драгоценных, хрупких артефактов. Он ловил себя на том, что стремится запомнить каждый из них: оттенок румянца на щеках Яна после быстрой ходьбы, рисунок вен на его запястьях, когда он перебирал страницы новых принесенных Баном книг. Это было похоже на своеобразное коллекционирование — странное, жадное собирательство моментов, которые скоро должны будут исчезнуть навсегда.              Кристофер видел в чужих узких глазах не страх перед концом, а жадное любопытство к тому, что лежит после. Именно тогда он понял, что не сможет позволить этой редкой красоте, этому пытливому уму, этому странному, преданному сердцу просто сгнить в стылой земле, как гнили те безымянные тела у госпиталя. Эта мысль — мысль об исчезновении чего-то столь важного — наконец стала тем ключом, который повернул замок в ржавой замочной скважине души Бана. Его, вампира, это отвратительное, противоестественное природе божьей существо, мучил презренный страх пустоты.       По ночам Кристофер долго стоял в своих покоях в самом дальнем крыле поместья — в комнате, больше похожей на склеп, чем на спальню, — перед высоким, пыльным зеркалом в резной раме. Он ненавидел зеркала, потому как они не отражали его истинной сущности, лишь показывали бледную пародию на когда-то живого человека, и его мертвенную маску, лишённую души и надетую на восковое неподвижное лицо. Однако теперь Бан смотрел на свое мутное отражение особо пристально, как всегда ни на секунду не смыкая век, будто пытаясь разглядеть ответ на мучивший его вопрос. Отражение ожидаемо молчало. Оно просто смотрело на своего обладателя пустым белым глазом и живым, чёрным — двумя полюсами его демонической сущности.       «Обратить его», — прозвучала в тишине мысль, оглушающая и отчётливая, как удар колокола посреди безмятежной ночи. За этой мыслью тут же хлынул поток других, тёмных, извилистых и эгоистичных, но на лице Кристофера не дрогнул ни один мускул. Это не были мысли человека. Это был внутренний диалог хищника — существа, чья мораль давно истлела в несуществующей могиле вместе с совестью и не сумевшей умереть плотью.       Он просит сам. Он протягивает свою шею не из-за силы, а из-за слабости. Из-за страха перед тем, что так знакомо мне — перед тлением и забвением. Он хочет убежать, и я стану его единственным убежищем. Его умерщвленный страх станет верёвкой, на которой я буду держать его вечно. Он будет моим. Его любопытство, этот навязчивый, глупый, восхитительный свет в его глазах… Он будет гореть для меня одного, как я сам горел для Фелиции. Я вырву его из потока времени и сохраню, как хранят редкую бабочку под стеклом. Он останется тем, кто он есть сейчас — тем, кто смотрит на меня не с ужасом, а с пониманием и безрассудной нежностью…       Кристофер провёл пальцем по холодному стеклу, по линии своего отражения.       Что, если ошибка с Фелицией была не в самом акте обращения, а в самом объекте? Она была хищницей с первого взгляда. Она хотела раба, игрушку, подтверждение своей власти. А Йохан? Он ведь точно не хочет власти. Он хочет… чего? Что родится из такого семени? Каким станет вампир, чья душа не была отравлена ненавистью с самого начала?       Бан сжал кулак, и ногти впились в мёртвую кожу ладони, едва ли причиняя боль.       Я создавал только смерть, но смогу ли я создать существование? Не жизнь, но что-то иное. Союз двух отверженных. Он просит об этом сам… Он не боится, а видит в этом игру, даже некое приключение. Он не понимает, что это такое. Но разве в том есть моя вина? Разве я не предупреждал его? Разве не показывал ему самое дно?       Разумеется, он показывал, — именно это теперь служило ему оправданием. Раз Чонин, увидев то самое дно, всё ещё стремился в бездну, значит, он уже не совсем человек. Значит, в нём уже заложено семя чего-то иного.       В уголке губ Кристофера дрогнуло подобие улыбки — недоброй и алчной.       Его кровь нездорова, странна, но она пока еще не яд, ее много, его кровь — человеческая… Я устал от простой охоты, я пресытился кровью лошадей, она для меня в последнее время словно вода — без вкуса и без запаха. Разве я могу и дальше лгать самому себе в том, что впервые после убийства той девочки я снова не голоден по-настоящему?       Кристофер оторвался от зеркала и повернулся, глядя в темное высокое окно, за которым спал город, пока не подозревающий о том, что прямо в его сердцевине под покровом ночи готовился акт инфернального размножения. Разум вампира, расчётливый, но безумный, взвесил все эти доводы. Не было среди них ни одного по-настоящему светлого, ни одного, основанного на любви или альтруизме. Каждый был пропитан ядом эгоизма, страхом перед вечным одиночеством, жаждой и голодом.       Решение наконец созрело. Носферату не станет спасать Чонина, а лишь разделит с ним своё проклятие, но не из милосердия, а потому что в этом был единственный извращённый, счастливый шанс на вновь обретенную компанию в своей вечной мерзлоте. Потому что мысль о том, что этот юноша может однажды умереть — будь то от болезни, от несчастного случая или от старости — и обратиться в тлен, в груду костей в безымянной могиле, была невыносима.       Возможно, прошло еще недостаточно много десятков лет, и Бан до сих пор был слишком человечен…              Кристофер глубоко вдохнул воздух, который уже давно не давал жизни его лёгким, и почувствовал, как странное, давно забытое чувство — предвкушение — шевельнулось в глубине его существа. Он был готов сотворить величайшее зло, которое знал, только в этот раз в надежде на иной результат.       Зима подкрадывалась к Трансильвании с восточным ветром, несущим на своих крыльях предвестие колючих морозов, и охота становилась сложнее. Дичь уходила глубже в чащу, инстинктивно чувствуя приближение голодной поры, а скот укрывали в хлевах.       Бан вышел в ночь, когда луна, полная и яркая, висела в небе, заливая мир равнодушным слепым светом. Вампиру не хотелось охоты. После того, как решение об Чонине созрело в нём, сама мысль об обыденном кормлении вызывала отвращение. Это был лишь рутинный акт поддержания своего существования, лишённый даже призрачного наслаждения, не более того, но инстинкт, более древний, чем разум, гнал вампира вперёд, в знакомую чащу за Северным поместьем.       Удача улыбнулась хищнику. На одном из маленьких одиноких пастбищ, куда Бан забредал весьма редко, нашелся вороной жеребец, великолепный и явно чей-то, по счастливой случайности никем не охраняемый и теперь предоставленный только одному Кристоферу.       Движение вампира было не молниеносным ударом опытного хищника, а слепым, даже несколько ленивым броском. Он впился клыками в мощную черную шею жеребца, но конь взревел и рванулся в сторону с такой силой, что Кристофер, не ожидавший такого отпора, потерял равновесие. Конь, обезумев от боли и ужаса, понёсся прочь, оставляя за собой широкий, алый след на серебре инея. Его дикий, пронзительный рёв разорвал ночную тишину, разносясь эхом между многолетними елями.       Бан грубо вытер окровавленный и не успевший в полной мере насытиться рот и раздраженно сплюнул вязкую красную слюну на снег под своими ногами, уже готовясь развернуться и скрыться в чаще в поисках другого животного, но в этот самый миг из-за поворота тропы, ведущей от территории маленького пастушьего поселения, показался огонёк фонаря, а за ним — коренастая мужская фигура. Мужик в тулупе, с ружьём за плечом, вероятно, услышал конский рёв и вышел проверить жеребца на пастбище.       Кристофер, на миг окаменевший от осознания собственного глупейшего промаха, пришёл в себя первым. Разум, затмеваемый яростью и ненавистью к человеческому роду, прояснился, омытый ледяным приступом паники.       Свидетель. Глупый, жалкий, смертный свидетель, который все видел.       Инстинкт самосохранения, ещё более древний, чем голод, сработал мгновенно. Бан мог убить того мужика за долю секунды, просто стереть эту случайность с лица земли. Но это было бы окончательной добровольной капитуляцией и свидетельством того, что вампир действительно живет среди людей, угрожая им самим фактом своего существования на земле. Смерть девочки по имени Виорика удалось приукрасить и обернуть как единичное убийство, но вот убийство пастуха тем же способом, на который был способен только носферату, мгновенно стало бы подтверждением всех городских догадок и подозрений, что стало бы прямой угрозой не только для Кристофера, но и для Чонина. Бан знал, что старик Ион уже давно его подозревает.       Вместо атаки он сделал единственное, что оставалось, — просто молниеносно исчез, растворился в тени, отпрыгнул в густую чащу с нечеловеческой скоростью, оставив после себя лишь шелест веток и несколько капель крови на снегу. Напуганный до полусмерти пастух, ничего не поняв, кроме того, что он видел Дьявола, перекрестился, подхватил потухший фонарь и бросился прочь, в сторону Брашова, оставляя за собой истошные крики о помощи.

***

      Еще через пару дней это все-таки случилось. Кристофер слышал это отчетливо и остро даже сквозь стены поместья.       Сначала были только шёпоты, но на рынке, у колодца, в тёмных углах таверны — пересказ жуткой пастушьей истории стремительно, подобно лесному пожару, начинал обрастать ужасающими деталями с каждой новой парой уст.       — …видел сам, клянусь крестом! Стоял он, весь в крови, а глаза горят, как у волка!       — Говорят, не человек вовсе, а вурдалак! Из лесу пришёл, из тех самых проклятых мест у Северного поместья…       — А помните, год назад, дочку профессорову? Тоже жуткие слухи ходили, да только они смолкли так же быстро, как появились, как по волшебству…       Шёпот быстро перерос в открытые, полные суеверного ужаса разговоры. Страх, знакомый, но подзабытый за год относительного спокойствия, снова поднял свою уродливую голову. Его подпитывала и находка — несчастный вороной жеребец, которого обнаружили на рассвете в лесу, мёртвого от потери крови, с двумя неаккуратными рваными ранами на шее.       Тогда взгляды — сначала робкие, потом всё более уверенные — стали обращаться в сторону старой дороги, ведущей к Северному поместью, единственному мистическому месту в городе.       — А тот… Господин Бан, что ли… Странный он очень. Никто его почти не видит, только по вечерам иногда или в дурную погоду…       — Поместье-то у него — могила, а не дом! Кто ж в здравом уме в проклятом особняке жить будет?       — Он ведь и в прошлый раз похороны Виорики навещал. Приходил, смотрел… А глаза, говорят, страшные, и смех от него слышался безумный…       — Да и лицо… Не наше лицо. Чужой он. Чужак.       — А парня того, племянника юродивого Яна, видели? Он ведь все рядом ошивается, точно говорю! Уж не раз их вместе видели!       Атмосфера в городе сгущалась, превращаясь в тяжёлый, удушливый смог подозрения и страха. Люди стали запирать ставни раньше, реже выходить за пределы городской стены с наступлением сумерек. Взгляды, брошенные на одинокого помощника почтаря с раскосыми чертами лица, стали ещё злее и подозрительнее, потому как люди теперь начинали свято верить — чужак тянется к чужаку.       Где-то в центре этой растущей бури, в своём кабинете, старый Ион задумчиво потирал переносицу, глядя на толстую папку с выводами своих исследований. Слухи о «чужаке из Северного поместья» совпадали с его собственными подозрениями слишком уж точно, а его собственный племянник, его наивный, светлый Йохан, всё чаще пропадал именно в тех краях.       Тишина, поселившаяся в особняке исследователя, была особого рода. Это была не мирная тишина библиотеки или сонного полудня, а напряженное, звенящее безмолвие, полное невысказанных слов и приглушенных звуков поспешных сборов, и эта тишина наконец просочилась из-под двери подсобки дяди в мастерскую Чонина, где тот пытался высечь последние завитки волос на голове мраморного бюста, но пальцы его снова отчего-то не слушались. Чонин замер, улавливая с этажа ниже отзвуки шагов, скрип открываемого сундука, шелест плотной бумаги.       Любопытство, вечный и неизменный спутник юного Яна, вскоре пересилило осторожность. Он спустился вниз, притворяясь, что идет за водой, и застыл в полумраке коридора. Дверь в подсобку была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было видеть часть комнаты. Ион стоял у большого стола, заваленного бумагами, как и помнил Чонин. Его спина, обычно согнутая над книгами, сейчас была выпрямлена, напряжена. В руках он держал толстую, кожаную папку, перевязанную тесемкой, из-под которой торчало несколько листов пожелтевшей бумаги. Юноша моментально узнал их — то были злополучные записи о носферату.       В этот момент Ион обернулся, и его взгляд, усталый и отягощенный знанием, упал на племянника в просвете двери. Он медленно положил папку в открытый дорожный сундук и прикрыл её сверху плащом.       — Войди, Йохан, — его голос прозвучал сухо и сдержанно.       Чонин переступил порог комнаты, чувствуя себя не юношей, застуканным за како-то шалостью, а всерьез обвиняемым, входящим в зал суда.       — Вы уезжаете, — не спросил, а констатировал он, глядя на дядю таким же напряженным взглядом.       — В Бухарест, — кивнул Ион, не глядя племяннику в глаза и несколько нервно поправляя уже идеально сложенные вещи. — Мои труды завершены. Заказчики ждут. Наконец-то я получу за них достойное вознаграждение. Поеду на несколько дней. Повозка будет вот-вот готова.       Чонин бесцельно кивнул, чувствуя нарастающее в комнате напряжение и слыша, как отрывисто звучат слова дяди. Он еще не слышал слухов, блуждающих по городу, поскольку в последние дни у него не было работы с письмами, но выражение лица Иона, его сборы, содержание вещей, что он брал с собой в столицу, говорили сами за себя.       — Ты закончил свой бюст? — вдруг спросил старший Ян, и этот вопрос остро повис в воздухе. Чонину от этого стало неловко и зябко.       Ион наконец поднял на племянника взгляд, и в этот миг между ними в тишине подсобки повисло всё невысказанное — все страхи и все подозрения. Ион видел. Он знал и помнил. Возможно, не всё, но определенно достаточно.       — Я оставлю тебе денег на рынок, — продолжил ученый, отводя глаза и снова делая вид, что поглощён сборами. — И прошу тебя, будь осторожен. Не выходи за ограду города в сумерках. И… — он запнулся, словно подбирая слова, которые не хотели срываться с языка. — И держись подальше от того места.       Тишина в комнате стала абсолютной. Даже назойливые настенные часы, казалось, замерли, прислушиваясь.       — От какого места, дядя? — тихо спросил Чонин, с трудом проглотив вставший поперек горла ком. Он спросил это не для того, чтобы услышать ответ, а чтобы дать Иону шанс сказать это вслух. Наконец зажечь свечу в кромешной темноте и явно увидеть то, что скрывалось в ней все это время.       Ион снова напрягся. Его пальцы добела сжали карманный несессер.       — Ты знаешь, о чём я, Йохан. О Северном поместье и о том, — Ян подхватил еще пару папок на руки и резко выдохнул, — и о том, что живет внутри. И я… — он снова запнулся, и голос его наконец бессильно дрогнул, — не хочу, никогда не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Так что пока меня не будет, хотя бы на это время, Йохан, поклянись мне. Поклянись, что не пойдёшь к нему…       «Поклянись». Ритуальное слово, требующее священной силы, веры, доверия к чему-то высшему, что могло бы стать свидетелем и гарантом…       Чонин медленно поднял глаза и встретился взглядом с дядей. В глазах Иона была мольба, страх, отчаяние и ожидание в последней надежде, что юноша образумится. Однако младший Ян не видел в этом взгляде, казалось бы, родного ему человека ничего, за что можно было бы зацепиться. Ничего, что могло бы стать основой для требуемой клятвы.       Он больше не верил в Бога, который мог бы покарать его за ложь и корысть. Он не верил в святость семьи — эта самая семья отправила его умирать на другой конец континента, не подумав о том, что жизнь там может казаться для их сына еще мучительнее смерти на Родине. Он не верил даже в самого себя — тот светлый юноша, что мог дать честное слово и сдержать его, умер где-то в лесу, в ту ночь, когда увидел истинное лицо вампира.       Наконец Чонин сухо шмыгнул носом, глубоко вздохнул и поднял голову, взглянув на дядю отрешенно, с горькой нотой отречения.       — Нечем больше клясться, дядя… — произнёс он тихо, но отчётливо. Его голос скорбно затих в густой тишине подсобки, впитавшись в ее стены и проникнув в облившееся в этот миг кровью сердце старшего Яна.       Ион вздрогнул, как от удара, и его лицо в одно мгновение стало пепельно-серым. Наспех перекрестившись, он крепко прижал к груди оставшиеся бумаги и с полными отчаяния глазами стремительно направился к выходу из комнаты, не оборачиваясь и не прощаясь. Чонин молча наблюдал за тем, как двое слуг, коротко кивая юному господину, выносят из подсобки дорожный сундук Иона, чтобы отнести груз в повозку, уже ожидавшую снаружи возле железной ограды.       Ян выглянул из окна на первом этаже, взглянув на удаляющуюся от особняка фигуру дяди, сидящего в той повозке, и его нижняя губа задрожала.