Носферату

Devil in Disguise — Marino      

      Тонкие пальцы, иссушенные сухими ветрами степей, впервые за долгое время коснулись гладкой и охлаждающей ладони поверхности мрамора. Чонин удовлетворенно вдохнул затхлый воздух старенькой мастерской на чердаке, любезно предоставленной ему дядюшкой Ионом на время пребывания его младшего племянника в Брашове. Ян снова открыл глаза и подошел к большим деревянным окнам, запутанным в пыли и старом тюле. Брезгливо сморщив круглый нос, он смахнул вуаль времени с рам близлежащими бумагами и выглянул наружу.       Улочки Брашова кардинально отличались от хансонских, — надо же было Ян Иону в свое время забраться на другой конец материка, где, казалось, текла совершенно другая жизнь и жили совсем другие, какие-то потусторонние люди. Румыны были куда более тихими по сравнению с корейцами, Чонин в первые минуты заезда в город даже подумал, что их завезли на заброшенную территорию. Однако колорит европейской архитектуры, разумеется, не оставил извечно любопытного юного Яна равнодушным. После месяцев трясучки в стареньких полуразваленных повозках посреди жёлтых полей, степей и галдежа на разных языках тишина Румынии была раем для заложенных ушей Чонина, а новая, невиданная ранее архитектура — усладой для внимательных уставших глаз.       С первого этажа небольшого поместья послышался грохот и лязг каких-то металлических приборов, — наверное, дядя снова пытался найти какой-нибудь очередной инструмент в своей рабочей подсобке. Чонин вздохнул, бросив последний тоскливый взгляд на практически пустынный пейзаж за окнами. Он только приехал в Румынию, а уже скучал по родному, но полыхающему сейчас революцией Хансону.       Его семья, небольшой род Ян, были одной из почитаемых императором знатных семей в столице. Старшему брату, Чонбину, было двадцать восемь лет и он состоял на службе во дворце в первых рядах императорской армии. Их отец помогал в не очень крупных торговых делах дворца, а матушка на данный момент находилась на отдыхе в связи с поздней беременностью. Это было так странно, ведь даже Чонину уже был двадцать один год, не говоря уже о Чонбине, а теперь у них должен был родиться общий маленький братик, но младший Ян был счастлив знать, что через несколько месяцев официально станет хёном. Однако у судьбы были совершенно другие планы на этот счёт.       Пару месяцев назад в Хансоне из подполья разгорелся страшный бунт, несущий с собой пламя, кровь и боль. Главной целью бунтующих, разумеется, был император, но под кровавую руку революции попадали и приближенные ко дворцу семьи, и Яны не стали исключением. Чонбин был беспрекословно отправлен в горячие точки для защиты трона, а отец занимался спасением и укрытием беременной жены. Чонина же выслали далеко из Корейской империи, в Румынию, к двоюродному дяде по отцовской линии, на тот случай, если остальные члены семьи Ян не переживут восстание и реабилитацию империи после него. Чонин же был юн и заслуживал жить, пусть и вдали от родной страны. Род Ян не мог погибнуть в пламени падшего Хансона, поэтому Чонин с немой скорбью и достоинством принял на свои молодые плечи ответственность за свою жизнь и свое будущее.       Ион тем временем досадно вскричал внизу и громогласно позвал племянника спуститься с чердака. Юный Ян встрепенулся, мгновенно позабыв о тягостных мыслях, и с тихим смешком скатился на первый этаж по перилам небольшой винтовой лестницы. Дядя встретил его укоризненным покачиванием окрашенной сединой головы.       — Уже не в первый раз напоминаю тебе не кататься по этим перилам, юноша! — он с напускной строгостью потряс в воздухе указательным пальцем, на что Чонин лишь снова хихикнул. — Им уже четвертый десяток! Да и древесина не ахти какая прочная. Побойся Бога, Йохан! Ты давно не маленький мальчик, который когда-то весил килограмм десять.       С этими словами он прошаркал по стареньким деревянным половицам вглубь холла, а Чонин закатил глаза со снисходительной улыбкой за его спиной.       Он все ещё привыкал к тому, что здесь, в Румынии, он вынужден жить под католическим именем. Во-первых, для того, чтобы снизить риски быть выслеженным, а во-вторых, для того, чтобы не смущать местное население непривычным азиатским звучанием. К тому же, его семья, вопреки традициям империи, никогда не была приверженцами какой-то одной религии, поэтому юный любопытный Ян изучал всё, и христианство в том числе.       Стоит упомянуть, что дядю Чонин видел в последний раз лишь в свои десять лет, когда тот уезжал из Империи на Запад — изучать новые территории, материалы и культуры в связи со своим страстным увлечением наукой и открытиями. Так новым домом Ян Иона стал румынский городок Брашов, скромная сумеречная обитель покоя и мистики.       Чонину здесь даже нравилось. Он сам был любителем всего нового и неизведанного, над чем часто вздыхала его матушка, говоря, что неугомонная кровь рода Ян не доведёт до добра её младшего сына. Однако Чонин вот уже год как разменял свой третий десяток, проехал практически через весь континент и остался жив и здоров, и никакие опасности или беды не поджидали его за каждым углом.       Особняк Иона, если, конечно, это строение можно было назвать особняком, находился на окраине города, близ просторной территории леса, возвышающегося над ним темным силуэтом. Из-за этого брашовцы уже не первый год называли пожилого Яна не только чудаком, но и просто-напросто безумцем.       Дело было в том, что в последние несколько лет, а то и десятилетий и столетий, Европа грязла не только в болезнях, но и в жутких легендах, передаваемых из поколения в поколение и из уст в уста, но исключительно шепотом, чтобы, не приведи Господь, не навлечь зло на свой дом. Легенды эти гласили о восставших из мёртвых и порожденных во тьме тварях, пожирающих скот и убивающих людей ради своей алчности и жажды крови. Румыния и подавно была несчастно прославлена правлением князя Влада III, во время которого тьма осмелела и выпустила свои когти, дав свободу своим детям-кровопийцам. Уже почти четыре века простой народ жил под гнетом не власти, а первобытного страха, и никто до сих пор не знал способа изгнать зло со своих земель раз и навсегда.       Чонин впервые услышал термин «вампир» именно здесь, среди туманных улочек Брашова. Люди запирали двери и ставни уже в семь-восемь вечера, как только небо окрашивалось в первые оттенки ночи. Ровесников в близлежащих кварталах не было, а представители более старших поколений отмахивались от юного племянника «юродивого Яна» как от прокаженного, не давая никаких ответов на его вопросы. Ион же часами пропадал в своей ученой подсобке, лишь иногда высовываясь оттуда, чтобы попросить Чонина принести ему отужинать. Самому же Чонину, в силу глубокого уважения, совсем не хотелось отвлекать дядю своим практически детским любопытством, потому и выходило так, что юноша оставался в полном неведении. Было ясно лишь то, что эти самые вампиры — до ужаса страшный народ, но вот как можно было их вычислить, чтобы избежать неприятностей? Это молодому Яну было неизвестно…       Все свое свободное от помощи дяде время Чонин проводил, как затворник, на чердаке, который гордо именовал мастерской. У него с пятнадцати лет была страсть к скульптуре, поэтому бучарда и шпунт вот уже несколько лет находились в его руках чаще, чем писчие принадлежности или другие ремесленные инструменты. Самым большим и значимым для императорского двора проектом Яна до сих пор был бюст маленькой дочери императора Чонджо — очаровательной девочки девяти лет, которая совершенно не умела сидеть недвижимо, сколько бы няни и даже родители не грозили ей запретом на сладкое, пока Чонин срисовывал черты принцессы на черновые листы.       Сейчас же, сидя перед необработанными, бесформенными кусками гипса и даже мрамора (пусть и не очень качественного), юноша с горькой улыбкой думал о том, что сейчас, даже если дворец и императорская семья выстояли, тот бюст все равно вряд ли уцелел.       Чонину всегда особо сильно нравилось лепить именно портреты. Рисовать у него получалось не то чтобы хорошо, но с его навыками все лица получались какими-то плоскими и безжизненными, а Чонин любил в своей работе именно это — прикасаться и чувствовать. Чувствовать каждый излом бровей, каждый изгиб спинки носа и контура губ. Юноша не мог сказать, что он уж очень дружелюбный и приветливый, но он любил людей. Пускай и, в первую очередь, за их анатомическое превосходство.       Корейцы и китайцы, так или иначе, обладали схожими чертами и костными структурами лиц, но Румыния буквально вдохнула в Чонина новую жизнь, ошарашив его творческое молодое видение разнообразием лиц и национальностей. Яна распирало от желания перерисовать и высечь абсолютно каждый уличный уголок, каждого случайного прохожего, даже если это были бродяги или калеки. Его не очень волновал тот факт, что эти же прохожие, коими он так нежно восхищался, смотрели на него как на какую-то диковинку или заморскую зверушку, несмотря на то, что одним из их же сограждан уже был человек родом из Азии.       В целом, вопреки не таким уж и многочисленным местным радостям, Брашов был странным городком, по мнению Чонина.       Помимо негласного, но довольно строго комендантского часа, который соблюдали беспрекословно все, кроме Чонина, люди здесь абсолютно везде и всегда ходили с чесночными вязанками на шее и серебряными столовыми ножами или вовсе кинжалами за пазухой. Молодой Ян не очень жаловал вылазки из особняка дяди лишь по этой причине. Не очень-то хотелось видеть на каждом углу перепуганные лица и прижатые к сердцу кулаки, в которых обязательно было спрятано серебряное лезвие.       Объяснялось такое поведение местных жителей только теми же таинственными историями о таких же таинственных вампирах, что только подстегивало интерес Чонина к этой теме. Однако каждый раз при выходе на улицу ему приходилось заковывать свое любопытство в чесночные кандалы на шее и держать его под дулом маленького револьвера с серебряными пулями, который дядюшка Ион настоятельно впихивал племяннику в сумку, мол, «на всякий случай; стариковской душе так спокойнее». Связки чеснока лежали практически на всех горизонтальных поверхностях даже в особняке старшего Яна, не говоря уже о других заведениях в городе. Чонину, правда, абсолютно не нравилась эта пахучая композиция на подоконнике его маленького уютного гнездышка под самой крышей, но, раз дядя говорит, значит, нужно если не слушаться, то хотя бы прислушиваться к его словам. Он ведь все-таки учёный, человек знающий…       Однако юная и свободная душа Чонина не долго покорно горбатилась под здешними правилами и требованиями.       Тесное пространство мастерской давило на юношу густым воздухом, пропитанным запахом гипса и отсыревшего чеснока так, что не помогали даже настежь распахнутые окна, да и их было всего три, и каждое из них было хоть и высоким, но узким — сам Чонин вряд ли бы смог протиснуться через эти рамы. Спасали только ночные часы, когда Брашов засыпал тревожным сном невысказанного страха и воздух очищался от бытовой скверны с запахом ремесел, кухонь и рыночных лавок. Только ночью Чонин мог вдохнуть прохладный воздух полной грудью, высунувшись из оконных рам и подставив нежное, молодое лицо беспокойным, но редким порывам западного ветра. Было тихо и хорошо, и совсем не хотелось спать.       Отсыпался Чонин как раз днем, в самый обед, когда дядюшка с головой уходил в свою науку, — тогда юноша знал, что его точно никто не потревожит до позднего вечера, пока часы не прозвонят о том, что пора ужинать. Такой полуночный режим сна вполне устраивал всех обитателей особняка Ян — и Иона, и Чонина, и тех немногочисленных слуг, которых практически не было видно. Они всегда скользили по комнатам очень деликатно и почти бесшумно.       В Брашове ночь стала хорошей подругой Чонина. С ней он обрёл смелость не бояться темноты, которая периодически почему-то терзала его в Хансоне. Румынские ночи были тише корейских хотя бы потому, что людей на улице не было в принципе. Чонину казалось, что брашовцы по ночам даже задерживают дыхание и дышат в подушки, боясь привлечь к своим домам неизвестное зло.       Ян ничего этого не боялся. Он наоборот смастерил себе корявый, но прочный плетень из верёвок, которые смог отыскать на чердаке в старых сундуках дядюшки, и в одну из ночей наконец набрался смелости спуститься из окна в маленький сад на территории особняка, чтобы оттуда потихоньку прокрасться к темной окраине леса.       21 августа 1798 год       Дневник Йохана, запись пятая       «Мне никогда, до приезда в Брашов, не доводилось видеть столь тихий, как будто бы даже мертвый лес. Обычно из древесной мглы раздается хотя бы зов сов, но здесь всё наоборот.       Я уже входил в этот лес. Там было так тихо, что я даже мог слышать биение своего собственного сердца! Правда, упавшая неподалёку ветка в этой странной, густой тишине напугала меня до ужаса… В тот раз, буквально пару ночей назад, я тотчас вернулся обратно в особняк и забился под одеяло, совсем забыв сделать запись. Вот глупость!       Сегодня ночью собираюсь взять дополнительный флакон с маслом для лампы и пройти чуть дальше. Днем из окон моей мастерской было видно, что примерно в полмили от особняка среди деревьев мелькнул какой-то водоём. Планирую отправиться туда.

Ч.»

      Этой ночью Чонин действительно смог пройти дальше, чем в свою первую вылазку, и действительно дошёл до небольшого пруда, отражающего висящий в небе диск луны словно начищенный до блеска серебряный поднос.       Лампа в руке Яна мелькнула на темной водяной глади золотым светлячком, и юноша с улыбкой опустился на крупные и, к его удивлению, сухие камни возле самой кромки пруда. Хорошо, что на нем был кожаный передник — не придётся чистить штаны от каменной пыли и песка.       Здесь лес не казался таким мёртвым, Чонин бы даже подумал, что именно в этом месте его сердце, если бы оно не находилось так близко к окраине. В траве, к большому облегчению, тихо, но все равно слышно стрекотали невидимые насекомые; луна мягко освещала распростертую под её ликом поляну, редко усыпанную какими-то маленькими цветами.       Чонин не знал, все ли леса в Румынии такие же загадочные и потусторонние, как брашовский, но теперь он по крайней мере знал, что в этом лесу точно есть жизнь, и он прямо в эту самую секунду является её частичкой.       Умиротворенный миг тишины снова прервал хруст ветки в тёмной глубине деревьев, но Чонин и ухом не повёл, решив, что не попадётся вновь на одну и ту же уловку леса. Он по-прежнему сидел на камне, подставив лицо бестелесному лунному свету, но когда ветви хрустнули во второй раз, а затем и в третий, молодое сердце беспокойно сжалось на мгновение и забилось быстро-быстро, сигнализируя о возможной опасности.       Чонин сухим глотком с трудом протолкнул вставший поперек горла ком и медленно, боясь совершить лишнее движение, обернулся через плечо, пожалев, что не взял с собой револьвер, который дядя без надобности клал ему в сумку в дневное время.       Из-за деревьев на поляну вышел молодой мужчина, на вид ему было лет двадцать пять, не больше. Лицо его не выражало ничего, лишь глаза сверкали как-то неестественно и смотрели в упор на застывшего Чонина, пока мужчина безошибочно направлялся прямиком к нему, опираясь на длинную чёрную трость с серебряной ручкой, скорее всего, просто для вида. Одет незнакомец был в такой же чёрный, заметно дорогой костюм, и когда он подошёл ближе, Чонин смог рассмотреть, что ткань его целиком прострочена крошечными белыми стежками, создавая едва заметные вертикальные полосы и вытягивая мужскую фигуру, хотя, как оказалось, роста они с ним были примерно одинакового. Чонин бы даже сказал, что он выше, однако когда ему пришлось вскарабкаться с камня обратно на берег, чтобы по-человечески поприветствовать своего нового таинственного собеседника, юноша инстинктивно ссутулился под взглядом разных глаз напротив.       — Прошу меня простить, — весьма учтиво произнес мужчина, однако не поклонился и даже не кивнул в качестве знака приветствия или хотя бы вежливости, — наверное, я сильно напугал вас своим внезапным появлением. Раньше здесь никого не было в столь поздний час, когда я приходил сюда отдохнуть от бренной полуденной суеты.       — Ох, бросьте! — Чонин тут же взволнованно замахал непослушными ладонями и от переживаний чуть не свалился в пруд. Мужчина медленно проследил немигающим взглядом за каждым суматошным движением его конечностей. — Я, как бы сказать… Я недавно приехал в Брашов. Вот, осматриваю окрестности.       — Ночь — весьма неподходящее время для юных и доверчивых молодых людей вроде вас…       Чонин настороженно вскинул глаза на мужчину. От этих слов по его позвоночнику пробежал неприятный холодок, а живот снова скрутило тревогой. Однако мужчина тут же улыбнулся, будто спохватившись, но зубов не показал — лишь растянул крупные ухоженные губы в обнадеживающей и весьма убедительной улыбке.       — Ну что вы, в самом деле! Я просто имел ввиду, что по ночам в этой местности могут орудовать…цыгане или просто разбойники, — из не разжатого толком рта вырвалось несколько гулких звуков, похожих на добродушный смех, и Чонин обратил внимание на то, что разговаривал незнакомец тоже сдержанно, как будто расслабив губы и сцеживая слова с языка. Может, у него проблемы с зубами? Всякое ведь бывает, даже с аристократами.       — Да я и не подумал ничего такого… — Ян неуверенно промямлил в ответ и неловко прочистил горло, поймав на себе снисходительный улыбающийся взгляд. — Меня, кстати, Чонин зовут.       — Дж… Ч…       Юноше потребовалось собрать всю свою силу воли в кулак, чтобы не расхохотаться от вида того, как забавно заскрежетал зубами стоящий перед ним мужчина, пытаясь произнести непривычные стрекочущие звуки. Чонин качнул головой, проглотив улыбку, и поправил самого себя:       — Йохан. Просто Йохан. Зовите меня католическим именем. Простите, просто я с Азии, а там многие имена такие, как моё родное.       — Так ты крещенный? — мужчина, судя по всему, пропустил мимо ушей последнюю часть слов Яна и зацепился лишь за этот факт, глаза его ярко сверкнули. — Веришь в Христа?       — Я… — Чонин даже опешил от такого вопроса, но попытался состроить умный вид, чтобы не показаться совсем уж дураком, и уклончиво ответил: — Ну, распятие я не ношу. А вы?       — Я агностик. Для нас существование Бога неизвестно или непостижимо, поэтому я предпочитаю даже не пытаться забивать свое сознание религией, — мужчина деликатно ухмыльнулся, а затем перекинул трость из одной руки в другую и величественно протянул сбитому с толку Чонину обтянутую кожаной перчаткой ладонь. — Кристофер Бан, к вашим услугам.       — Бан? Это как… Иоганн Себастьян Бах?       В следующее же мгновение Чонин ссутулил плечи ещё сильнее от неловкости. Он почувствовал себя абсолютно нелепо после своего заданного вопроса, поскольку Бан несдержанно расхохотался, прикрыв рот тыльной стороной руки. От его сухого высокого смеха тоже стало как-то не по себе.       — Как Бах, да… Вроде того, — отсмеявшись, мужчина вновь посмотрел на Чонина со снисходительной улыбкой и наконец отошел на шаг, позволив юноше вдохнуть более менее расслабленно.       Медленным шагом они двинулись вдоль пруда, нарушая ночную тишину тихим шелестом травы под своими ногами. Ян сконфуженно насупился, заметив, что туфли Бана, в отличие от его собственных, начищены и отполированы до совершенного глянцевого блеска.       — А вы, насколько я вижу, весьма образованы, раз знаете европейских композиторов. Не знал, что в Азии знакомят с зарубежной музыкой.       — Не стоит думать, что это Азия — это какой-то дикий, неотесанный край! — Чонин мгновенно позабыл о своей обуви и оскорбленно вздернул круглый нос, чем снова вызвал снисходительную усмешку со стороны. — И я, между прочим, учился сам.       — У меня даже в мыслях не было каким-либо образом оскорбить вашу Родину. К тому же, у меня у самого в родословной есть предки оттуда, — Кристофер деликатно склонил голову на бок, отчего его левый глаз белесо сверкнул в лунном свете, и Чонин нерешительно сглотнул.       — Хён, а что у вас с глазами?       Бан легко вздернул брови и покосился в его сторону.       — «Хён»? Это что ещё за прозвище?       — Не прозвище… Обращение, — Ян вновь неловко опустил голову и немного замедлил шаг, с каждой минутой чувствуя себя все глупее и глупее в присутствии этого человека. — В Корее так принято обращаться к старшим братьям или к мужчинам, старшим по возрасту. Вы ведь однозначно старше меня, верно?       — Думаю, да. Мне уже… двадцать семь. Что касается глаз, то у меня врожденная гетерохромия, — Бан подмигнул светлым глазом и отвернул лицо обратно к луне.       Чонин невольно засмотрелся на его прямой нос с крупными крыльями, при этом не поняв ни единого произнесенного мужчиной слова.       — И, ты сказал, Корея? Никогда там не был… — в голосе Кристофера послышалась задумчивость, и на этот раз он улыбнулся довольно мягко. — Там красиво?       — Очень! — глаза Яна вспыхнули нежной искрой восхищения, но от тут же взял себя в руки и добавил более сдержанно: — Насколько я могу судить. Я ведь там родился и вырос.       — В таком случае, каким же восточным ветром тебя занесло в наши гиблые края?       — Этот восточный ветер называется «революция»…       Чонин окончательно остановился, отстав от Кристофера на пару шагов, и опустил голову. Внезапно накатила безумная тоска по дому и семье, по нежным маминым объятиям, ворчливой ругани отца и шутливым подзатыльникам от брата. Юноша задышал часто и отчаянно, испугавшись такой резкой смены эмоций, ведь до этого момента у него успешно удавалось держать свои переживания под контролем.       Глаза неприятно защипало от подступающих слез, и Чонин вскинул уязвимый, раненый взгляд на стоящего напротив него Бана. Тот по-прежнему не выражал ни одной эмоции и в моменте вовсе показался похожим на восковую куклу или на забальзамированный труп. Ян невольно отшатнулся, только сейчас осознав, что странный осенний холодок, для которого было еще рано в Румынии и который юноша почувствовал несколькими мгновениями раньше, исходил именно от этого странного господина.       — Мне тоже в свое время пришлось проститься с близкими мне людьми, — Кристофер молниеносно перехватил чужой встревоженный взгляд и на этот раз улыбнулся по-настоящему мягко, без тени снисходительности или насмешки. — Не думайте, что я черств и не могу понять ваши чувства, Йохан.       — А что с ними случилось? С вашими близкими…       На Чонина накатило сладкое марево так же внезапно, как минутой ранее у него выступили слезы. «Какая-то чертовщина», — пронеслось в молодом сознании буквально на секунду, пока ноги сами медленно понесли его вслед за вновь двинувшимся Баном. Неожиданно стало так спокойно, как будто нет никакой беды и Чонину совсем не хотелось плакать несколько минут назад. Ему было так хорошо, что он даже не подумал спросить у Бана, как тот узнал о чужих мыслях, ведь Ян не упоминал о своей семье.       Кристофер, тем временем, увел его с поляны и направился через черные деревья к выходу из леса. Чонин послушно топал за ним, стараясь не отставать и не спотыкаться на ровном месте слишком часто.       — Вас интересует моя семья, молодой человек?       В голосе мужчины послышались какие-то странные нотки, которые Чонин, в силу своего состояния, принял за простое нежелание говорить о болезненной ране, поэтому юноша тупо кивнул, не подумав о том, что Кристофер, вероятно, не умеет видеть затылком. Однако тот, очевидно, умел, потому что размеренно продолжил:       — Их было четверо. Отец, мать, младшая сестра Ханна и младший братец Лукас, — губы Бана тронул короткий намек на улыбку. — Ханна была дерзкой девчонкой и частенько сбегала из дома на частные занятия по вокалу. Уж не знаю, кто ее там и чему учил…       Светлый глаз Кристофера опасно сверкнул в промелькнувшем среди деревьев лунном свете, и Чонину на мгновение показалось, что он облизнул передние зубы, не размыкая губ. По крайней мере, желваки на чужой точеной челюсти заметно проявились.       Мужчина, между тем, напряженно вдохнул сырой лесной воздух и продолжил, уже не прерываясь:       — Впрочем, несмотря на ее периодически развратное для семнадцатилетней девы поведение, она была моей любимицей, лукавить не буду. Лукас же, мягко говоря… Не унаследовал весь потенциал нашей фамилии. Матушка пеклась о нем больше остальных, и не скрою, я ревновал, потому что в своем детстве мне не уделяли столько внимания и опеки.       Кристофер хохотнул на высокой, звонкой ноте и отодвинул нависшую с одного из деревьев ветвь концом своей трости, расчищая им с Чонином дорогу.       — Но не будем говорить о моих субъективных, алчных чаяниях. Тебя интересовала несчастная судьба моей семьи, а не обиды когда-то маленького Криса, о котором стоит давно забыть. Так вот, однажды… — на этом моменте голос Бана как-то странно озяб, и ему пришлось прочистить горло. — Я сильно заболел. Да, точно… Болезнь была жуткая, никто не знал способа мне помочь. И когда я болел, мою семью жестоко убили. Если быть более точным, их съели.       Чонин все-таки зацепился носком туфли за одну их коряг на земле и впечатался носом прямиком между лопаток Кристофера со сдавленным «Ой!». Мужчина медленно посмотрел на него через плечо, при этом как-то слишком неестественно вывернув шею, и юноша поспешно отстранился, промямлив неловкое извинение и не обратив внимание на то, что тело под его щекой было холодным даже сквозь плотную ткань пиджака, жилета и рубашки.       — Простите, вы сказали… Их съели? — Ян сдул вьющуюся челку со лба, снова засеменив за мужчиной, и еще выше поднял брови, когда увидел, что они вышли к саду особняка Ян.       — Все верно, юноша, — Кристофер отозвался вполне спокойно и даже позволил себе наглость ухмыльнуться. — Когда об этом узнали местные, вокруг поднялся невообразимый шум, мол, вампиры растерзали очередную семью аристократов. Мне пришлось уехать и перебраться в более спокойное место, подальше от всего этого.       К металлической садовой ограде они подошли в полной тишине. Чонин был абсолютно придавлен услышанной историей, но еще больше его поражало то спокойное хладнокровие и даже, следовало сказать, насмехательство, с которым Кристофер рассказывал ему эти жуткие страсти.       Наконец, когда неловкое молчание затянулось до неприличия сильно, а пристальный и наполовину безумный взгляд Бана выносить стало уже совсем невозможно, Чонин судорожно выдохнул и нерешительно задал вопрос, который мучил его все эти молчаливые мгновения.       — Хён, а вы верите в то, что вампиры действительно существуют?       Яну почудилось, что где-то в мрачной глубине леса завыл волк, хотя, скорее всего, это был просто вековой скрип деревьев. Луна в небе на несколько секунд скрылась за облаками, и в этом сумраке разница в цвете глаз Кристофера выделилась особенно сильно.       Он снова неестественно медленно повернул свое восковое лицо к Чонину и в очередной раз улыбнулся этой дежурной улыбкой снисхождения.       — Йохан, я не поддаю анализу даже мысли о божественном. С какой же стати я буду верить в то, о чем без устали бредит перепуганный народ из века в век, а?       Чонин ему не ответил.       У себя в мастерской он уже практически не мог вспомнить, как, с божьими силами, карабкался по своему плетеному лазу обратно в чердачное окно, не решаясь даже обернуться.       Сделать он это смог только тогда, когда уже ровно стоял на ногах за подоконником, по которому были разбросаны головки чеснока. Ни в саду, ни за оградой уже никого не было…       Отдышавшись на полу и легонько стукнув себя ладонью по лбу за такое глупое поведение, Чонин стянул с одной из тумб тетрадь и длинными пальцами неловко выцарапал из-под нее грифельный карандаш.       22 августа 1798 год       Дневник Йохана, запись шестая       «У меня действительно получилось дойти до лесного пруда. Оказалось совсем не страшно.       Встретил там молодого господина на прогулке. Он не очень похож на кого-то из местных — странный и говорит много заумных слов… Однако не могу не отметить, что он красив, даже очень! Я давно не встречал настолько превосходных и правильных черт лица. На секунду я даже подумал, что он ненастоящий, хотя меня до сих пор не покидает это чувство…       Для начала хочу его нарисовать, если со скульптурой не выйдет. Попробую поговорить с ним об этом, если встречу его еще раз.       После прогулки чувствую себя странно, как будто после приступа лихорадки. Там, в лесу, в какой-то момент мне даже показалось, что я сам себе не принадлежу и двигаюсь и говорю по чьему-то указу или под каким-то влиянием…       Пишу эту запись прямо сейчас, ночью, потому что боюсь, что на утро все забуду, как бредовый сон. Спущусь провериться к дяде, когда он проснется.

Ч.»