Носферату

OLeander — hannah bahng

      Чонин не сомкнул глаз до самого рассвета, все прокручивая и прокручивая в мыслях загадочные события прошедшей ночи. Не хотелось пускать сон в свое измученное беспочвенными переживаниями сознание, потому что Ян был уверен в том, что как только сомкнет глаза, сны заберут с собой из его памяти и лунный пруд, и черно-белые глаза, и чужой высокий смех, который ему забывать совершенно не хотелось.       Чонин много и долго анализировал свои действия прошедшей ночью — отчего ему внезапно захотелось расплакаться над утраченной семьёй, отчего так неосмотрительно хотелось поделиться этими переживаниями с совершенно незнакомым человеком и отчего этот самый человек смог напугать и успокоить его буквально в одно мгновение, ничего при этом не сделав.       Никакого разумного ответа пока, к сожалению, не находилось.       Ближе к восьми часам утра на первом этаже послышались какие-то копошения, и Чонин взволнованно вскочил, сделав вывод, что дядя наконец-то проснулся.       Распахнув двери мастерской с несдержанным хлопком, юный Ян по привычке вскинул бедро, чтобы сесть на перила винтовой лестницы, но в последний момент одернул себя. Он насупил круглый нос, выпятив нижнюю губу, и с крайне недовольным и безрадостным видом спустился вниз по ступеням.       Дядюшка Ион нашёлся в небольшой столовой на первом этаже за завтраком и какими-то чернильными записями. Серебряное пенсне привычно сидело на его широкой породистой переносице, пока он что-то бормотал себе под нос с набитым злаковыми хлопьями ртом.       Чонин, подкравшись к нему со спины, любопытно вытянул шею и успел заметить, что на старых поношенных листах среди кучи неразборчивого письма багровыми чернилами были детально прорисованы схемы строения человеческих зубов и некоторые из них в обоих рядах были закрашены плотными кляксами.       На листах были и другие странные рисунки и пометки, но Чонин решил не забивать этим свою и так загруженную голову, поэтому коротко прокашлялся и резко выпалил из-за плеча Иона:       — Дядя, а в Брашове тоже есть вампиры?       — Господь с тобой, Йохан!       Тот от неожиданности чуть не уронил пенсне в миску с теплым молоком, но тут же свернул все записи с громким шелестом и воззрился на племянника скверным взглядом, обернувшись к нему через плечо. Чонин коротко расхохотался и обогнул угол стола, садясь напротив дяди и болтая ногами в воздухе, поскольку стулья в доме старшего Яна были порядком выше, чтобы в самый раз не соответствовать не очень большому росту Чонина.       — Откуда у тебя вообще такие вопросы? Бесы, что ли, ночью попутали? — Ион ворчливо повёл носом и с важным видом съел ещё одну ложку своей импровизированной каши.       — Может, и попутали… — Чонин неопределённо пожал плечами, за что схватил агрессивно недоуменный взгляд старшего Яна, и поспешно добавил: — Простите, дядя, я просто жутко не выспался. Сна ни в одном глазу не было…       — Действительно попутали, — Ион криво хохотнул, утерев несуществующие усы указательным пальцем. — В полнолуние редко кто спит хорошо. В народе говорят, что в это время носферату на луну молятся и омываются кровью невинных дев. Отсюда и кошмары у людей. Экая нелепица…       — Кто?       — Носферату. Немецкое название вампиров.       Чонин выпучил глаза, как молодой птенец, услышав незнакомое, красивое и опасное слово. Он проследил взглядом за дядей, который, схватив свои бумаги в охапку и зажав их под мышкой, вышел из-за стола и шаркающими шагами направился к выходу из столовой.       Уже стоя у порога, тот обернулся и укоризненно погрозил указательным пальцем (это был его любимый жест в адрес племянника):       — Но не вздумай забивать этим свою голову, юноша. Этого тебе еще не хватало, коль уж ты и так плохо спишь. Возьми вон с верхней полки в буфете настой валерианы, выпей на грядущую ночь…       С этими словами он скрылся в дверях, оставив Чонина в полном недоумении.       Молодой Ян всегда знал, что дядя был странным и что его восприятие материального мира значительно отличалось от всего остального. Духовный мир Ион вообще слабо принимал, и потому было странно, что он позволил себе даже в шутку разговоры о неведомой и наверняка вымышленной расе вампиров.       Чонин встряхнул курчавой головой и со скучающим вздохом поплелся обратно в мастерскую, полностью игнорируя тот факт, что в особняке ему была выделена целая спальня с книжным стеллажом, письменным столом и туалетом, в которой можно было свободно проводить время точно так же, как и под крышей. Однако пальцы юноши буквально зудели от срочного и неотложного желания соприкоснуться с холодной и успокаивающей гладью мрамора.       У кого-то все невзгоды и печали забирала вода, а у Чонина — камень и крошечные ссадины от осколков на пальцах.       Оглядев беспорядочно расставленные по комнате куски гипса и мрамора, он подошел к самому дальнему, самому крупному и самому качественному. Этот профиль можно было позволить высечь только из такого ценного обломка… Однако пока что для этого было слишком, даже чересчур рано.       Чонин провел по бесформенной поверхности лишь подушечками пальцев, только намечая будущие черты лица и чувствуя, как холодная порода под его прикосновениями мгновенно согревается, впитывая и сохраняя его молодое человеческое тепло.       Кристофер носил перчатки в августе, — возможно, ему тоже было холодно, как этому обломку мрамора. Возможно, даже не от погоды или особенностей здоровья, а от одиночества, как и самому Чонину…       Ни Брашов, ни Румыния никогда не станут для него вторым домом, он это знал. Поэтому оставалось только самостоятельно создавать новые истории и воспоминания, чтобы со временем найти здесь хотя бы один веский повод называть это чужое место домом.       Руки сами собой нашли бумажные листы и грифель. Тонкие, точные пальцы плавно порхали, оставляя на отсыревшей поверхности бумаги немного дрожащие, но практически непрерывные линии, сплетающиеся в неразборчивые портреты. Острый излом челюсти, витиеватый узор ушной раковины, колючие, прямые и сухие на вид волосы на затылке, черная точка зрачка в левом глазу и такое же черное пятно радужки в правом…       Чонин счел, что рисовать Кристофера — очень успокаивающее и убаюкивающее занятие, которое срабатывало лучше рекомендованной дядей валерианы. Хотелось снова увидеть этого господина. Показать ему свои рисунки, возможно, даже услышать похвалу или тот высокий снисходительный смех… Чонин был бы рад любой реакции, потому что ему отчего-то хотелось просто видеть и наблюдать абсолютно каждую эмоцию на белом лице Бана.       Но, разумеется, юноша оправдывал такое желание исключительно академическим творческим интересом.       Губы Яна изгибались в мягкой, спокойной улыбке, а узкие веки медленно тяжелели. Уставшее сознание наконец-то нашло утешение в искусстве, поэтому юноша плавно склонил голову на тумбу, на которой рисовал, и выронил карандаш из ослабевших пальцев.       На часах не было и часу дня, а за окнами было тихо и пасмурно, — в конце лета солнце давало природе возможность подготовиться к будущим осенним заморозкам.       Чонин, словно невинный младенец, уснул под тихую колыбельную из шелеста деревьев и тихого стука часов, хранимый светлыми надеждами на будущее и мыслями о загадочном господине с разными глазами.

***

      Мирную тишину августовского вечера разрезал зычный крик ворона, сидящего на подоконнике и клюющего разбросанные по нему головки чеснока.       Чонин распахнул заспанные глаза и тревожно вскочил, тут же простонав от боли в онемевшей от неудобной позы спине. Ворон замер, наклонил голову и посмотрел на него практически разумно, однако Ян не раздумывая прогнал его с подоконника тихим шипением и дерганным взмахом руки.       «Не помню, чтобы открывал окна», — пронеслось в мыслях Чонина, когда он подошел к узким рамам и озадаченно осмотрел их снизу вверх. Никаких следов взлома не наблюдалось.       Затем юноша обернулся к тумбе, за которой рисовал с утра и на которой же уснул. Он только сейчас увидел, что рядом с ней стоял серебряный поднос с ржаной булкой хлеба, крупно нарезанными овощами и хорошо обжаренным куском рыбы. Душа Яна на мгновение успокоилась, — очевидно, дядя заходил к нему, чтобы оставить ужин, и он же открыл окно, ничего такого в этом нет. Однако где-то в глубине своего существа Чонин почувствовал волнительный толчок, когда перевел взгляд обратно на тумбу.       Все нарисованные им наброски портрета Кристофера лежали здесь же без изменений, и стоило полагать, что дядя их видел, а, возможно, еще и детально рассматривал. Однако эти рисунки были весьма абстрактны в своих деталях, поэтому Чонин благодарно возвел глаза к потолку, радуясь тому, что он мог бы оправдаться тем, что просто набивает руку для начала нового бюста одного из горожан. А придумать вымышленное имя и историю знакомства для Чонина совершенно не было проблемой.       Возможно, ему все же стоило начать носить серебряное распятие. В последние пару дней с ним стало происходить слишком много непривычных и выбивающих из равновесия событий…       Внезапно Чонина окатило ещё одним приступом волнения, но на этот раз неприятного. Он вспомнил, что ему снилось что-то беспокойное, что-то темное и странное — соленый вкус во рту, налитые свинцом десна и челюсти, напряжение в лобной доле, как будто он висел некоторое время вниз головой, а еще тошнота, страх и жадность. У всего этого не было каких-либо конкретных визуальных образов, но весь долгий сон Чонина был наполнен этими отчетливыми, оголенными восприятиями и ощущениями, словно все его органы чувств обострились одновременно и с удвоенной силой.       Ян почувствовал себя зябко и неуютно в стенах любимой мастерской. Он поспешно закрыл окна, отчего-то не глядя в тени сада, словно неосознанно боясь увидеть среди них проблеск чужого белого глаза, и нервно отправил в рот кусочек томата с подноса. Соленый сок разлился по белым зубам, щекоча язык, и Чонин поморщился от воспоминаний о недавних ощущениях во сне.       Он уже собирался неловко выплюнуть пережеванную красную жижу на ладонь, но внезапный крик дяди с первого этажа вздернул его новым уколом волнения:       — Йохан! Если не спишь, спустись-ка в вестибюль! Серджиу почту принес, тебе конверт!       Письмо? Ему, Чонину? В такой поздний час? От кого же?       Юноша с трудом проглотил несчастный кусок томата, который все это время плавал у него за щеками, и приложил ладони к своей грудной клетке, ощупав трепещущее тело и удостоверившись в том, что его не тошнит. Отчего-то внутри вдруг стало так сладко и тревожно одновременно, что Чонин по привычке хлопнул себя по лбу, как и всякий раз, когда ему в голову лезли лишние пугливые мысли.       Ян быстро стряхнул белую пыль с растрепанных волос, поправил смятую рубашку и пару раз хлопнул себя по впалым щекам, чтобы окончательно проснуться и убедиться в том, что это не сон.       Как он оказался на первом этаже, он уже слабо помнил — спустился ли он по ступеням или скатился по перилам. Ион сидел в своем кресле напротив старенького, но довольно высокого камина и раскуривал трубку, читая новый выпуск местной газеты (хотя, казалось бы, какие здесь, в Брашове, могли быть новости).       — Вы сегодня вечером не за наукой, дядя? — Чонин неслышно прошел по мягкому ковру к каминной полке и осмотрел лежащие на ней письма, которые копились здесь неделями за ненадобностью.       Старший Ян сухо кашлянул дымом в ответ, и юноша понимающе затих, зная, что если дядя не отвечает ему с большой охотой, значит, у него есть причины для недовольства.       — Ты никак дружбу с Баном завел? — донеслось из-за плеча молодого Яна, когда он неверяще взял из стопки конверт с вензелем фамильной печати и аккуратной подписью «от лорда Бан Кристофера молодому наследнику Ян». Сердце тут же сделало сальто и рухнуло на пол.       — Вы с ним знакомы? — Чонин ответил тихо, не оборачиваясь и не решаясь открыть конверт с письмом, которое предназначалось только для него.       Печать была не вскрыта, и следовало отдать дяде должное за то, что он не влез в дела своего племянника, хотя, очевидно, был недоволен даже фактом наличия этого письма.       — К сожалению, довелось.       Ион медленно поднялся из кресла и отошел в сторону, чтобы выдохнуть терпкий дым и прокашляться, хотя Чонин грешным делом подумал, что тот собрался подойти к нему и давяще дышать в затылок, требуя объяснений. Однако у него и объяснений никаких не находилось, поскольку совершенно не хотелось рассказывать, что он по ночам бегает в лес. При таком раскладе ему и окна везде заколотят.       — Невообразимый богохульник, ничего святого в этом человеке нет, — Ион тем временем прекратил кашлять и продолжил разговор о Кристофере. — Уж насколько я отрицаю Бога и верю исключительно в науку, но даже мне не чуждо элементарное уважение к усопшим и их горюющим семьям, — он на мгновение замолчал, поймав встревоженный взгляд племянника. — С Баном я пересекся в прошлом году на похоронах дочери профессора Марку. Не перебивай, ты все равно не знаешь его семью, — они уехали из Брашова сразу же после той трагедии… Так вот, в тот год Бан приехал в Румынию из Австрии и поселился в заброшенном северном поместье, а похороны Виорики он застал случайно. Девочку хоронили в закрытом гробу. У нее все горло было…разодрано практически надвое, словно ее голову пытались не отрубить, а отрезать или даже отгрызть, поскольку края ран были безобразные. Жуткое зрелище, просто ужасная трагедия…       Ион скорбно замолчал, нахмурив густые брови, трубка в его руках уже потухла и практически перестала дымить. Чонин поймал себя на мысли, что все это время стоял, вцепившись в свое письмо мертвой хваткой, отчего восковая печать на конверте уже была готова вот-вот хрустнуть.       Он положил его обратно на камин и вытер вспотевшие ладони о ткань своих брюк.       — Дядя, а дальше?       — А дальше… — старший Ян встрепенулся и опустился обратно в кресло, глядя на пламя в камине отрешенным взглядом. — Гроб с Виорикой выносили из церкви, когда этот проклятый появился на улице. Никто даже не обратил внимания и не понял, откуда и когда он успел подойти, потому что, клянусь своим микроскопом в подсобке, я не видел никого на улице, когда мы все вышли к кладбищу! Он был одет в идеально белый костюм и выглядел так чуждо среди той скорбной процессии… И вот в тот момент, когда крышку гроба открыли перед самой отвратительной процедурой, чтобы родители могли в последний раз увидеть лицо своего дитя, Бан расхохотался так звонко и омерзительно, что даже вороны разлетелись с деревьев во все четыре стороны! Никто не решался подойти к нему и выгнать с кладбища, как будто всех нас разом парализовала какая-то невидимая сила, а он все хохотал и хохотал, пока тело Виорики обезглавливали прямо в гробу и забивали крышку серебряными гвоздями и осиновым колом. До сих пор не могу понять, что на меня нашло в тот момент и почему я мог только бесполезно стоять и слушать этот дьявольский смех… Самое гадкое и грешное зрелище в моей жизни…       Чонин слушал, практически не дыша, и ощущал, что в груди разгорается тяжелое чувство смеси обиды и страха. Каждое произносимое дядей слово ударяло в его молодое сердце стрелами презрения, которые разбивались о холодный щит внутреннего убеждения: «Мне лгут. Я не хочу верить в это. Кристофер не может быть таким бессердечным и бессовестным».       Хотя Ян помнил, что именно этого его и напугало прошедшей ночью — дьявольский, как изволил выразиться дядя, смех, однако чем-то очарованное молодое сердце отрицало даже возможность какой-либо угрозы. Ведь, если бы Кристофер хотел навредить ему, он бы сделал это еще вчера, верно?       — Вы же не верите в Христа… — юноша произнес неуверенно и насупившись, снова отводя взгляд к стопке писем и испытывая странную тоску от вида самого заветного из них.       — Не верю. Но если религия будет единственным, что сможет защитить моего последнего племянника от зла, то я готов прибегнуть к любым, даже самым бредовым методам! — Ион ответил весьма категорично и вновь закашлялся, не справившись с эмоциями.       Переведя дух и откинувшись на мягкую спинку кресла, он опустил веки и уже более мирно выдохнул:       — Йохан, мы с тобой не последние люди друг другу. Бери уже свое письмо и ступай. Только распятие надень и в будущем будь внимательнее с любыми новыми знакомыми.       Чонину не нужно было повторять дважды. Его лицо озарилось в мгновение ока, когда он схватил конверт с полки и, не сказав ни слова в ответ, взмыл обратно по винтовой лестнице на чердак.       Ион сокрушительно покачал головой, глядя в камин. И что только у такого безбожного человека, как лорд Бан, могло быть общего с его юным, молодым и светлым мальчиком, чья душа никогда не знала тьмы и злобы? Пока что в ученый разум не приходило ни одной утешающей мысли…       Чонин тем временем запер дверь в мастерскую и плюхнулся на старый пуф, на котором он обычно всегда сидел за работой. Дрожащими пальцами он вскрыл уже надломленную печать, едва совладав с кипящей в груди борьбой волнения и страха перед неизвестностью, и раскрыл мягкий уголок конверта.       Письмо было не длинным, но очень аккуратным, Чонин даже позавидовал такому каллиграфическому почерку. Юноша взглянул на первую строчку, и его высокие скулы тут же обдало жаром.       Послание от Кристофера гласило следующее:       «Мой дорогой Йохан,       Прошу простить меня, если мое поведение прошлой ночью чем-то оттолкнуло Вас или напугало, Вы были бледны к концу нашей прогулки. У меня совершенно не было намерений произвести на Вас негативное впечатление.       Должен предупредить, что, вероятно, Ваш дядя будет не в восторге, узнав, что я познакомился с Вами и наладил связи. Так уж вышло, что наше с ним знакомство прошло не самым лучшим образом и не при самых лучших обстоятельствах, о которых я предпочту не упоминать в этом письме, поскольку назначение у него совсем иное.       Я хотел сообщить Вам, Йохан, что я каждую ночь выхожу на прогулку на то место, где мы с Вами встретились впервые прошлой ночью. Ежели Вы изволите, то я был бы глубоко тронут и рад иметь возможность увидеться с Вами еще раз.

Б.К.»

      Чонин отбросил измятый собственными пальцами лист и прижал ладони к пылающим щекам. Ему было душно, жарко и волнительно, как если бы его охватила лихорадка или ошпарил жар первой влюбленности.       От последней мысли Ян вскочил на ноги, на мгновение стыдливо закрыв глаза ладонями, и пробежал короткое расстояние до деревянного комода у противоположной стены, чтобы найти в одном из ящиков крошечную шкатулку, в которой он сохранил подаренное дядей распятие. Наспех накинув цепочку на шею, Чонин прижал тонкий серебряный крест к губам и неслышно пролепетал первую возникшую в памяти молитву.       Под конец своего спонтанного молебна он отпустил распятие из пальцев, и оно легко ударилось о трепещущую грудную клетку поверх белой рубашки. Мысли рассеянно разлетелись в разные стороны, поэтому Чонин, позабыв перекреститься, снова опустил взор на брошенное на пол письмо. «Мой дорогой Йохан»… Что за распутная дерзость!       Ян досадно пнул невесомый лист носком туфли и подошел к окнам вдохнуть свежий воздух. Никуда он сегодня ночью, конечно же, не пойдет. Не хватало еще позволить Кристоферу подумать, что Чонин стал настолько им увлечен после единственной встречи, что готов сбежать к нему в ночную тьму по первому зову.       Чонин чувствовал себя уникальным и особенно прекрасным, стоя напротив распахнутого окна и подставляя лицо резким, зовущим порывам ветра. Однако юноша солгал бы самому себе, если бы сказал, что ему не льстило то, что Кристофер хотел видеть его снова. А потому нельзя было строить из себя гордеца слишком долго, чтобы не сбить с себя фокус внимания господина Бана.       22 августа 1798 год       Дневник Йохана, запись седьмая       «Я всю юность имел интерес к абсолютно разным видам искусства и направлениям науки, пусть и не так глубоко, как дядя. Меня интересовало множество вещей и занятий, но я никогда не испытывал влечения ни к чему и ни к кому так, как испытываю его к Кристоферу-хёну.       Я имел удовольствие беседовать с ним всего несколько часов, но до сих пор не могу выкинуть из головы ни одну секунду той встречи. Его письмо ко мне застало меня врасплох и всколыхнуло в моем сердце что-то ранее неизвестное…       Чувствую себя глупо, счастливо и напугано одновременно. Мне непонятно, как Кристофер мог знать, что дядя узнает о письме. Меня напугал рассказ дяди о знакомстве с ним, но отчего-то я искренне верю, что этот хён не причинит мне вреда, даже если захочет. Это глупо и незрело — размышлять подобным образом, учитывая мои жизненные обстоятельства, но мое сердце еще никогда не говорило со мной так уверенно и громко, и я не хочу заставлять его молчать. Возможно, я слишком тороплюсь с выводами и не до конца осознаю свои чувства. Думаю, было бы нелепо давать им какое-то конкретное название на данный момент, но что, если…       Грешно ли любить мужчину? Да и что значит «грех»? Кто определяет, грешны ли твои поступки или нет? Кто дает гарантию, что Бог видит каждого смертного в момент его согрешения?       Может быть, судьба отняла у меня семью, чтобы подарить нечто иное в этих сумеречных краях? Если так, то пускай она на какое-то время прикроет очи Господу, ибо я не планирую прекращать то, что она начала сама…

Ч.»

***

      Терпения у Чонина хватило лишь на сутки.       Двадцать третьего числа он кое-как занял себя чтением Гёте, краткой помощью дяде и вечерней прогулкой по саду, от которой стало только тошно. Он постоянно зачем-то всматривался в сумрак дальних деревьев, как будто там мог кто-то быть, но этого кого-то, разумеется, не было, и Чонин, выругавшись, отправился обратно в свою спальню. Творчеством заниматься не хотелось, да и возвращаться наверх, в мастерскую, тоже.       Там на полу все еще лежало написанное Кристофером письмо, которое, как выяснилось чуть позже прошлым вечером, носило запах его одеколона и которое Чонин в сердцах оставил там же, решив не бередить свою и без того беспокойную душу. Спал молодой Ян по-прежнему странно, — сон его был крепким и беспробудным, но сами сновидения все так же носили тёмный, мрачный характер. Никакого недомогания после этих снов Чонин тоже не чувствовал и даже не страдал мигренью, но внутри все равно что-то тревожно волновалось и не давало покоя…       Вечером юноша все же вернулся в мастерскую, чтобы отвлечь себя уборкой перед волнительной ночью. Он выбросил испорченный чеснок с подоконника, тщательно протер все поверхности от грязи и распылил во всех углах флакон цитрусового одеколона, который ему удалось тайком «одолжить» у дяди. Чонин решил, что запах сырого гипса и чеснока — не самый лучший аромат для молодого и, стоило думать, привлекательного человека вроде него.       На самом же деле он просто смутился мысли о том, что в свою первую встречу с Кристофером именно так и пах, поэтому если кому и стоило извиняться за произведенное негативное впечатление, то только ему, а не хёну.       Ближе к полуночи, когда весь особняк наконец-то погрузился в сонную тишину, Чонин достал холщовую сумку с толстой лямкой, аккуратно сложил туда небольшое льняное полотно, листы с рисунками, которые сделал пару дней назад, и замер. Он неуверенно перевел взгляд на комод, где в среднем ящике лежал маленький револьвер с серебряными пулями, но тут же тряхнул головой и решительно нахмурился, выдохнув воздух из надутых щек. Сердце в груди трепетало радостно и совсем капельку тревожно, но ни в коем случае не испуганно, поэтому в сад по веревочному лазу Чонин спускался уже со спокойной душой и кроткой улыбкой, едва сдерживая желание смеяться.       В эту ночь они поменялись местами.       Кристофер уже сидел у пруда под убывающей луной, когда Чонин выбрался к нему на поляну через колючие лапы деревьев. Со спины было видно, что уши Бана шевельнулись вверх, — он улыбнулся, не оборачиваясь к своему юному знакомому.       — Доброй ночи, Йохан. Я, признаться, ждал вас раньше.       Голос мужчины, однако, звучал довольно, пусть Чонин и не видел выражения его лица. Он тихо подошел к краю пруда, пробормотав «Доброй ночи» в ответ, суетливо постелил льняную ткань на соседний валун и опустился рядом.       Внезапно ему стало очень боязно смотреть на Кристофера, как будто тот собирался на него накричать. Судорожно выдохнув через нос и сжав ладони на коленях, он тихо ответил:       — Простите, хён. Были дела, я помогал дяде и не получил ваше письмо раньше вчерашнего вечера, и…       — Не зови меня так, — Чонин окоченел от холода этой фразы, но Бан тут же смягчился и пояснительно добавил: — Твой язык мне чужд, Йохан. Просто «Кристофер» будет более чем достаточно.       — Да, извините…       — Что же касается остальной части вашего ответа, то звучите вы весьма неубедительно, юноша.       Бан первый отвернул лицо от луны и посмотрел на Яна со снисходительной добротой. Тот сглотнул, упрямо игнорируя пристальный взгляд чужого белого глаза, и просто коротко кивнул, сам не зная зачем. Мужчина сухо хмыкнул с намеком на смешок.       — Вы были смущены, получив мое письмо, Йохан. Об этом не трудно догадаться, стоит лишь взглянуть на ваше очаровательно краснеющее лицо, чем я и занимаюсь прямо сейчас…       Чонин, наконец не выдержав внутреннего напряжения, резко повернул голову и встретился с ним взглядом. Кристофер смотрел на него не мигая, и Ян почувствовал, как кончики ушей предательски зажгло, а ладони вспотели, поэтому пришлось неловко вытереть их о ткань брюк на коленях. Бан, по-прежнему не моргая, опустил взгляд и медленно проследил за коротким движением его рук вниз по бедрам, тут же возвращая взгляд к лицу юноши.       — Однако мне очень льстит, что такой… — мужчина оборвал фразу, проглотив слово «человек», и сипло усмехнулся. — Мне очень льстит, что такой, как я, смог вызвать в вас…эти чувства. Прошу, не обижайтесь. Это лишь констатация факта, а не постыдное обвинение.       Повисла неловкая тишина. Было похоже, что под констатацией факта Кристофер действительно имел в виду лишь это и не ожидал никакого ответа от Чонина, потому как он снова отвернул лицо и умиротворенно смежил веки. Чонин поймал себя на мысли, что рядом с этим господином ему было комфортно даже молчать — вот так, тихо сидя в серебристом свете ночного светила. Однако пылающие уши все еще давали о себе знать, и юноша решил быть честным со своим собеседником.       — Вы не обидели меня, Кристофер… — голос его вырвался из горла робкой пташкой, привлекшей к себе внимание хищника, и Бан медленно приоткрыл левый глаз, покосившись на юношу. — И вы правы. Я действительно был смущен и смущаюсь до сих пор от вашего внимания. Но я не собираюсь отринуть это! — Ян поспешно взмахнул ладонями, чем вызвал уже привычный снисходительный смешок со стороны. — Мне наоборот очень…приятно.       — В таком случае, вы не чувствуете потребности сбежать от меня? — губы Бана изогнулись в изящной лестной улыбке, и сердце Чонина снова трепетно вскочило у него в груди. — Дядя наверняка рассказал вам весьма неприятные вещи обо мне.       Глаза Чонина округлились, а брови возмущенно надломились. Прежнее смущение в миг испарилось, сменившись более свободным состоянием, в котором юноша мог себе позволить беспрепятственно использовать и другие свои эмоции, а уж их-то в молодом теле было немало.       — С какой стати я должен… И как вы узнали, что дядя говорил со мной о вас?!       — Так значит, все-таки говорил? — Кристофер звонко рассмеялся, прикрыв рот ладонью в кожаной перчатке, как и в их первую встречу. — Спасибо, что подтвердили мою догадку. Пройдемся?       Он ловко, практически не сгибая ног, поднялся со своего валуна, перехватив трость в левую руку, и протянул Чонину ладонь. Тот схватил ее не раздумывая, словно рыба червя на крючке рыболова, и с чужой помощью тоже вскарабкался на берег. Бан неспешно направился по поляне, мягко стуча тростью по местами сухой земле.       — И злитесь почаще, Йохан, — внезапно произнес он, криво ухмыльнувшись уголком рта. — Это выражение подходит вам куда больше, чем смущение.       Он снова расхохотался в сторону, а лицо Чонина вспыхнуло в очередной раз. Теперь он чувствовал себя совершенно глупо, ведь какую бы реакцию он сейчас не дал — смутился бы или наоборот огрызнулся — Бан в любом случае получил бы от этого удовольствие. Чонин ощущал себя эмоционально парализованным, потому что, стоит напомнить, это он планировал узнавать новые и неизведанные им эмоции хёна, а не позволять ему вертеть собой, ничего при этом не делая — лишь произнося нужные слова и метко попадая ими глубоко в юную душу.       Кристофер, решив на этот раз деликатно проигнорировать смятение юноши, кивком головы указал на сумку на его плече.       — Вы что-то принесли с собой сегодня. Могу ли я поинтересоваться?       — Ох, разумеется!       Чонин спохватился и на ходу достал из сумки бережно сложенные рисунки, которые как раз собирался показать. У него никогда не было чувства неуверенности в своем творческом таланте, поэтому бумагу он протянул Кристоферу без единой тени сомнения и опасения, что его засмеют.       Бан взял рисунки очень мягко, оценив тщательность их упаковки (значит, это что-то ценное для юноши), мягко развернул черновую обертку и с удивленной улыбкой вскинул брови.       — Вы художник? — он медленно рассматривал лист за листом, с некоторой жадностью изучая собственные черты лица, изображенные на бумаге. Чонин сконфуженно пожал плечами.       — Скульптор. Рисование это второстепенное мое занятие, — пояснил Ян и мельком посмотрел на выражение лица мужчины. — Вам нравится?       — У вас определенно есть талант, Йохан, — отозвался тот и впервые несдержанно улыбнулся, обнажив край зубов и десна.       Чонин успел заметить, что они у него ярко красные, как будто воспаленные, и он неосознанно вспомнил похожие ощущения в своих снах, часть которых теперь имела визуальный образ. Теперь Чонин мог вспомнить ощущения свинца в своих челюстях и четко представить себя перед зеркалом с точно такими же алыми деснами. Какая-то жуть…       — А еще у вас феноменальная память, — между тем продолжил Кристофер, возвращая рисунки обратно их автору. — В нашу первую встречу мне не показалось, что вы были достаточно сосредоточены, чтобы с такой точностью запомнить черты моего лица. И я в любое время к вашим услугам, если вы планируете и дальше работать с моими портретами. В любое время, кроме воскресных дней.       — Неужели вы… — Чонин практически задохнулся от восторга, ведь мужчина словно прочитал его мысли на этот счет, молодые глаза радостно сверкнули в ночном сумраке, но тут же покрылись матовой пленкой недопонимания. — Кроме воскресных?       — Верно. По воскресеньям я регулярно выезжаю в Бухарест по делам имения, так что в Брашове вы меня не застанете. Однако же довольно обо мне, Йохан, вернемся к вашему таланту! — глаза Бана озарились новой восхищенной искрой, и Чонин отвел взгляд в сторону. — Смогу ли я когда-нибудь увидеть ваши скульптуры?       Ян приободрился, хотя сейчас ему стало неловко говорить о своих умениях, поскольку реализовать их в полную силу у него пока не было возможности.       — К сожалению, после приезда в Румынию я не успел создать ни одной… Есть только черновые наброски, подмалевки и грубые осколки общих форм. Мне было бы стыдно называть все это скульптурами и тем более показывать вам.       — В таком случае для меня было бы честью стать натурщиком для вашего первого полноценного проекта в этом городе…       Две фигуры замерли напротив широкой тропы, ведущей в глубину леса к северу от поляны. Чонин уставился на белое, идеально гладкое лицо, находящееся с ним на одном уровне, и сжал губы, стараясь побороть желание либо раскричаться, либо рассмеяться от невероятности и абсурдности происходящих с ним событий. Он не стал ничего отвечать, чувствуя, что хён и так понимает и видит его лучше, чем кто-либо другой. Лучше, чем он сам…       Пока Ян стоял в очарованном ступоре, предавшись размышлениям, Кристофер сделал абсолютно бесшумный и незаметный шаг ближе и широкими ноздрями вдохнул запах молодого тела перед собой. Зрачок в его левом глазу голодно расширился, а веки томно дернулись, тормозя желание развратно закатить глаза. Однако в следующее мгновение Бан понял, что юноша растерянно смотрит прямо на него, а в самой середине его грудной клетки под белой рубашкой что-то горячо пульсирует. Это было точно не сердце, поскольку биение крови Кристофер мог отличить без труда, как и эту тихую пульсацию, которая сейчас сдерживала его грязную жажду.       Очевидно, юноша солгал ему в том, что не носит распятие, или же Бан в какой-то момент повел себя слишком неосмотрительно рядом с ним, спровоцировав страх. Что ж, теперь игра стала даже интереснее, и останавливать ее Кристофер был не намерен. Десны адски зудели уже вторую неделю подряд.       Мужчина тактично сделал шаг назад, позволяя Яну вздохнуть, и расслабил напрягшиеся мышцы лица. Ничего объяснять он не стал, а лишь указал тростью на тропу впереди.       — Я бы предложил вам прогуляться немного дальше, хотя, похоже, я уже достаточно вас утомил, — голос его прозвучал несколько расстроено, пускай и наигранно, но Чонин этого не заметил и тревожно вскинул брови.       — Уже прощание? Но ведь мы только встретились!       — А ты уже готов остаться со мной до рассвета?       Чонин глубоко покраснел от прямолинейности этой фразы и непристойности ее контекста. Бан ухмылялся совершенно нагло, нисколько не стыдясь своих слов, и, что еще хуже, протянул руку и мягко ткнул указательным пальцем в центр круглого носа юноши.       — Я уже говорил, что раздражение вам к лицу больше, чем смущение. Не пытайтесь совместить две эти черты в одну эмоцию, — он произнес тихо и сокровенно, снова перейдя на формальное обращение и чуть понизив голос, — я сделан не из железа, Йохан…       — Вы.! — Чонин возмущенно набрал в грудь воздуха и поднял указательный палец, неосознанно копируя своего дядю в моменты его гнева. — Прекратите эти словесные непотребства! И, между прочим, мы не закончили разговор о вашем письме. Откуда вы узнали, что дядя говорил со мной?       Кристофер снова сделал шаг ближе, но на этот раз наклонился, не сдерживаясь. Чонина обдало внезапным холодом, однако от близости мужчины ему тут же стало нехарактерно жарко.       — Обещаю дать ответы на все ваши вопросы через две ночи. Наберитесь терпения, юноша, и приходите ко мне в понедельник, — Бан мягко отстранился, забрав с собой холод, но отставив согревающий жар. — Я бы пригласил вас в свое поместье завтра в обед, но мы оба знаем, что вы не пойдете, а потому на этом моменте я прощаюсь с вами до двадцать седьмого числа.       Ян оскорбленно насупился, глядя в сторону. Он знал, что хён не собирается его обманывать и через две ночи по-прежнему будет на их месте. Он также знал, что действительно сам не пойдет в поместье Кристофера, по крайне мере, пока что. Все между ними происходило слишком стремительно и слишком странно, терзая душу Чонина.       Он решительно кивнул, сжав пальцы на широкой лямке своей сумки, и посмотрел на мужчину обиженным взглядом, вопреки собственным мыслям все еще не желая прощаться, особенно теперь, когда знал, что увидит его только через две ночи.       — Тогда обещайте мне увидеться поздним вечером в понедельник, — Кристофер на эту просьбу вновь снисходительно кивнул с улыбкой и склонил голову.       — Обещаю, Йохан. И не смею вас более задерживать.       Ян дошел до южного края поляны, не оборачиваясь ни на секунду. Лишь войдя в тень леса, он остановился и посмотрел назад.       Кристофер все еще стоял на том же месте возле широкой тропы — недвижимый, бледный и таящий в себе какую-то невидимую Чонину силу, которой медленно, но верно поддавалось молодое открытое сердце.       За ребрами неприятно тянуло. Отчего-то прижав ладонь к груди, где под рубашкой висел серебряный крест, юноша ускользнул в лес, подобно дикому юркому лису, и на этот раз больше не обернулся.       24 августа 1798 год       Дневник Йохана, запись восьмая       «Я больше не пропущу ни одной встречи, даже если ради этого потребуется осознанно отказаться от сна. Все равно эти слепые темные сновидения не дают мне покоя, — я и не устаю, и не отдыхаю.       К понедельнику заточу получше все карандаши и заранее соберу сумку. Хочется использовать весь свой потенциал, чтобы достоверно прикоснуться к хёну хотя бы на бумаге.

Ч.»